Три дня Содома

Как, черт возьми, они смеют? Драко Малфой сгорбился над большим темным столом, из которого открывался вид на большую темную комнату и лихорадочно писал большим темным пером. Почему бы им просто не казнить меня? Зачем оставлять меня так задерживаться? Хотя бы бросьте меня в Азкабан и пусть дементоры пируют. Реабилитация, возмещение, реформация - это все гребаная шутка. Мы все рады оставить войну позади и жить в мире и согласии и мы поступаем правильно. И я терпеть не могу. Просто убейте меня и покончим с этим. Его стол был загроможден различными предметами, но в основном его занимали разбросанные пергаменты, на которых он писал. Чертова война. Какой беспорядок. Мы могли бы победить, если бы не одержимость Лорда Волдеморта Поттером. Некомпетентное руководство лишило нас окончательной победы. Я одержал для нас величайшую победу в этой катастрофе войны. Из-за меня. Дамблдор умер из-за меня. Один из величайших волшебников в истории. Я убил его. Не моей рукой, но по моему плану. Единственный раз, когда он перестал писать, это окунул перо в стеклянную чернильницу с липкой оправой, которая стояла на столе среди его грязных пергаментов. Просто убейте меня. Я заслуживаю этого. Старый ублюдок умер из-за меня. Все эти годы вашего жалкого прощения и неудачной реабилитации ничего не дали. Не что иное, как укреплять мою решимость все больше и больше с каждым днем. Этот мир, кишащий грязнокровками, который вы построили, просто позор. Уйти от войны. Половина моей семьи мертва, другая половина рассеяна и обездолена из-за ваших воровских репараций. Война не окончена. Нет, пока жив еще один Пожиратель Смерти. Вы не закончили работу. Вам осталось убить последнего. Одна из свечей в маленьком канделябре на столе зашипела и на секунду привлекла его внимание, но только на секунду. Ему нужен был свет, который он давал, потому что комната была такой грязной, а единственное окно было высоко и было маленьким. Оно пропускал достаточно света, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы писать. Если убийств вашего величайшего волшебника было недостаточно, чтобы заслужить казнь и благословенную отсрочку от этого отвратительного магглолюбивого мира, который вы создали, тогда мне придется заслужить это другим способом. Он оторвался от своего стола, первая за некоторое время пауза в его маниакально набросанном потоке сознания. Он посмотрел на дальнюю голую кирпичную стену напротив тяжелой двери подвала, рядом с которой стоял его письменный стол. На нем висела обнаженная и без сознания Гермиона Грейнджер. Ее запястья были скованы кандалами, а кандалы были прикованы к черному железному уплотнительному кольцу, закрепленному высоко на стене. Болтающаяся, с распущенными и безжизненными ногами, с опущенной вперед головой и густыми кудрями, рассыпавшимися вниз по волосам. На ее животе, ниже пупка, был порез, вокруг которого была размазана засохшая и коричневая кровь из того места, где он наполнил чернильницу. Он снова посмотрел на свой пергамент и продолжил строчить. У меня есть ваша «золотая девочка». Он перестал писать, встал и подошел к ней. —Просыпайся, — сказал он. После того, как ответа не последовало, он подобрал жестяное ведро с водой, стоявшее рядом на полу. Он выплеснул ей в лицо половину содержимого. Она проснулась от внезапных конвульсий паники и снова пришла в себя. Звучный звук ее прерывистого дыхания эхом разносился по комнате и гармонировал со звуком воды, падающей на нее и на пол. —Это половина твоего дневного рациона. Надеюсь, ты проснешься, когда я скажу, в следующий раз. — сказал он ей, ставя ведро и пока она возилась, пытаясь встать на ноги. Ее голова и дикие глаза метались по сторонам, пытаясь понять ситуацию, в то время как холодная вода продолжала стекать по ее телу в лужу у ее ног. —Малфой? — она задохнулась, сморгнув слезы с глаз, — Что за фиг… — но ее прервали. Он шагнул вперед, прижал ее плечи к холодным и цепким красным кирпичам, положил руку ей на грудь и вложил в нее свою силу и вес. Его маниакальная ярость столкнулась лицом к лицу с ее влажным и испуганным недоумением. —Держи свой гребаный рот на замке, — прорычал он сквозь зубы, — Ты, грязная маленькая грязнокровка. — и говоря последнее слово он свободной рукой ударил ее высоко в живот. Поскольку ее тело было прижато к стене, ей пришлось принять на себя всю тяжесть удара. Как и два удара, которые вскоре последовали. Он оставил свой кулак там, где пришелся последний удар, и вдавил его в нее, сильнее прижимая ее к режущей стене. Ее ноги попытались вывернуться, когда он глубоко сжал кулаком ее диафрагму, но ее лодыжки были прикованы к полу таким образом, что она могла стоять, но не позволяла поднять их более чем на несколько дюймов. И все, что она могла сделать, это шумно звякнуть двумя цепями, прикрепляющими кандалы для разрезания кожи к двум уплотнительным кольцам на полу. Она смотрела на него широко распахнутыми и дикими от ужаса глазами, издавая хриплые полувздохи, которые были лучшим, на что она была способна, когда его кулак врезался в нее так сильно, как это было. Он смотрел на нее сверху вниз с отвращением и ненавистью в глазах. Он отошел от нее, заставив ее снова вставать на ноги. Она кувыркалась вперед настолько, насколько могла, с поднятыми вверх руками, в то же время она пыталась набрать достаточно воздуха в легкие, которые забыли, как это делать. Она могла видеть, как следы от костяшек пальцев на ее солнечном сплетении уже расцвели красным, и это заставило ее расплакаться. —Что, черт возьми, происходит, Малфой? — она задыхалась рыдая, когда ее легкие вспомнили как вдыхать воздух. Но он проигнорировал ее, поправляя свою черную одежду. Он повернулся к ней спиной и провел пальцами обеих рук по своим белокурым волосам. —Вы, люди, никогда не облегчаетесь, не так ли? Заткнись или не затыкайся, как хочешь, это не имеет значения, — тихо сказал он, направляясь в другой конец комнаты, обратно к своему столу. Среди беспорядка он подобрал блестящий черный хлыст. Он развернул его, сделав несколько шагов, необходимых для того, чтобы встать перед дверью, которая находилась прямо напротив нее, на другой стороне большой комнаты. —Подожди, Малфой, ты не обязан этого делать, просто скажи мне, чего ты хочешь, мы можем… — но ее оборвал оглушительный треск его хлыста и последовавший за ней ее собственный крик боли. Она посмотрела на место своей новой боли и увидела, что ниже ее пупка образовалась короткая и глубокая рана. Она был прямо рядом с порезом такого же размера и формы, который был покрыт коркой и смазан засохшей кровью. Ее крик быстро превратился в осторожные рыдания, ее тело врожденно старается не слишком сильно чувствовать рану, однако ее природная осторожность не остановила кровотечение. Он сворачивал свой хлыст и возвращался к своему столу, а она смотрела на него затуманенными от слез глазами. —Зачем ты это делаешь? — еле как сказала она, морщась от растущей боли в свежей ране. Он положил хлыст обратно на стол, взял волшебную палочку и постучал палочкой по краю чернильницы. Он просто ответил, подходя к ней с теперь безупречной чернильницей, —Потому что я пишу свои мемуары твоей грязной кровью. Ярость захлестнула ее от того, что он сказал, — Что? Ты чертовски сумасшедший! Отпусти меня! Опусти меня сейчас же, сумасшедший ублюдок! — она нечленораздельно закричала сквозь грохот своих цепей. Он быстро оказался на расстоянии вытянутой руки и как только это произошло, он схватился ладонью за следы от костяшек пальцев, которые он оставил на ней, и непреодолимо прижал ее к царапающей стене. —Если ты не успокоишься, я надеру тебе морду. Ты можешь потерять губу или нос… Или я могу прорезать твое гребаное веко и вырвать глаз из глазницы. Угроза была достаточно ужасающей, чтобы заставить ее замереть и замолчать, как и то, как нервировало то, как он смотрел ей в глаза, пока говорил. Он прижал холодную чернильницу к плоти ее живота, чуть ниже сочащегося разреза. Он поднял руку, удерживающую ее, и использовал ее, чтобы нащупать каплю вытекающей крови в чернильницу. Она смотрела, как он это делает, замерев, а холодный пот выступил у нее от глубокого страха перед непостижимым безумием ситуации. —Малфой, ты не… Мы можем помочь тебе, — прохныкала она, умоляя не столько о причине, сколько о пощаде. —Мне не нужна твоя чертова помощь! — он заорал ей в лицо, так громко и внезапно, что она вздрогнула и отпрянула к стене. Вспышка ошеломила ее и заставила замолчать, когда в ней поднялся новый страх. Страх невменяемости. —Грейнджер, — начал он нормальным тоном после долгого моргания и глубокого вдоха, — вы, люди, годами пытались мне помочь. Это становится… утомительно, если не сказать больше. Когда же вы, жалкие суки, поймете, что вы не можете помочь кому-то стать тем, кем он не является… Это сводит меня с ума. —Но что бы ни случилось, мы можем разобраться. Малфой, это… — умоляла она, когда он заканчивал переливать ее кровь в свой маленький стеклянный горшок, но ее прервали, когда она зашипела. Ее лицо скривилось и все ее тело снова напряглось, прижавшись к стене, когда он вонзил кончик пальца в ее самую свежую рану. — Остановись, остановись, блять, пожалуйста, — быстро и тихо умоляла она. Но он почти не замечал, что делает это. Он поднес красный блестящий кончик пальца ко рту и лизнул его. С отвращением выплюнув его под ее мокрые ноги, добавив к окровавленной воде, в которой она стояла, он сказал, — Она даже на вкус как грязь… Есть только один способ разобраться с этим, Грейнджер. Я Пожиратель Смерти. Это обязательство на всю жизнь. —Но война закончилась много лет назад, Малфой, — сказала она, и отчаяние и замешательство придали ее голосу резкость. —Закончилась? — он с горечью сказал, возвращаясь к своему столу с баночкой свежих чернил, — Тогда почему они все еще пытаются залезть мне в голову и свести меня с ума? Почему они не вернули все, что у меня украли? Почему я не могу пройти даже по чертовой улице, чтобы маггловское отребье вроде тебя не шепталось и не торопилось прочь? Это еще не конец, Грейнджер. Пока я не сдамся, а я не сдамся. Я не сдамся. Им придется убить меня. —Я… я ничего этого не знала, мне жаль… —она извинялась, думая, что безопаснее подыграть сумасшедшему, может быть, даже попытаться встать на его сторону. Он осторожно положил чернильницу и достал из одного из ящиков стола потрепанный кусок темно-серой ткани. —А зачем тебе? Золотая девочка… — он выплюнул слова, захлопывая ящик стола, — я был бы героем, если бы не некомпетентность Волдеморта и тогда на моем месте была бы ты…вот только я бы сделал тебе любезность и убил бы тебя вместо того, чтобы заставлять так жить. Это ведь чертовски позорно. —Но почему… Почему ты хочешь убить? — спросила она, изо всех сил стараясь не отставать от его бессвязных безумных речей, пока он возвращался к ней, ее страх нарастал по мере того, как расстояние сокращалось и он продолжал. —Мне нет места в этом твоем новом мире, Грейнджер. Я живу в нищете, и это невыносимо. Реформация… — он сказал так, как будто это была самая отвратительная вещь, о которой он только мог подумать, — Конечно, все равны, если ты утащишь лучших за собой в канаву. Но тогда что? У тебя есть мир, полный ничего, кроме грязных крыс, у которых нет даже преимущества иметь начальство, на которое можно равняться. Ох, зато теперь оно справедливое, и доброе, и мирное… И у меня ебаный желудок сворачивает. Я не хочу участвовать в этом. Она просто с ужасом смотрела на психотическую злобу, изливающуюся из него. Он поднес рваную серую ткань к ее лицу и спросил, — Ты знаешь что это? Она отрицательно покачала головой. Единственным ответом ее разума на его ядовитые размышления было испуганное молчание. Он сказал ей, — Это носок Добби. Ее мысли вернулись ко всему горю Добби и ко всем печалям той части ее жизни и слезы наполнили ее, пока он продолжал и когда он с отвращением смотрел на гниющие остатки носка, — Беллатрикс нашла его, понятия не имею как. Но эта старая бешеная сука держала его в кармане, как трофей… Он до сих пор пахнет той вероломной тварью. — И он грубо сунул его ей в лицо, прямо под нос. Она попыталась вырваться из грязной тряпки, от нее дурно пахло, но он просто продолжал прислонять носок к ее лицу, не давая ей отодвинуться и продолжал. — Я устал слушать вас, людей. Пришло время выслушать меня. Свободной рукой он схватил ее густые волосы на макушке и прижал ее голову к стене. Она сжала челюсти и прикусила губы, насколько могла, когда он начал пытаться протолкнуть носок, который все еще держал у ее лица, ей в рот. Она дергала его так и сяк и издавала панические возгласы протеста через закрытый рот, когда он пробормотал еще одну тихую угрозу. —Если ты не откроешь рот, я выбью эти чертовы уродливые зубы прямо из твоего рта… Как думаешь, сколько зубов потребуется выбить? — Она знала, что он не шутит. Она зажмурила глаза, слезы хлынули и покатились по ее щекам, так как она очень неохотно уступила. Как только ее рот немного приоткрылся, он стал запихивать в него грязную ткань. Она поперхнулась от того, какой заплесневелый вкус был у этого носка и от того, как глубоко он впихивал его, быстро, дюйм за дюймом, в то время как ее рвало снова и снова. Как только он полностью вошел, рука, державшая ее волосы, опустилась вниз, удерживая их ладонью. Он вытащил из заднего кармана маленький черный кожаный ремешок, обернул его вокруг ее трясущейся от рыданий и тошноты головы и застегнул его на выпуклости гниющего носка Добби, торчавшего у нее изо рта. Она продолжала рвать и рыдать, когда он кивнул и продолжил говорить, поворачиваясь, чтобы вернуться к своему столу, — Больше не прерывай меня, у меня есть работа. Она снова попыталась вырваться из своих цепей, когда он снова сел. Она дергала свои руки так сильно, как только могла, в то время как ее голова все еще безуспешно пыталась отряхнуться от грязи, запертой у нее во рту. Но все это было напрасно. Она беспокоилась о том, что произойдет, если ее вырвет, а он продолжал думать о ней вслух. —Ты выиграла войну, грязнокровка, но отказываешься казнить меня или скормить дементорам. Ты заставляешь меня выцарапывать бессмысленную жизнь на этой твоей дерьмовой куче и ради чего? Все ради вашей собственной кровоточащей совести. Все для того, чтобы вы могли похлопать себя по головке за то, какие вы всепрощающие и цивилизованные, вы, самодовольные безвольные суки… Я больше этого не потерплю. Что еще я мог сделать, чтобы заслужить казнь? Я уже убил величайшего волшебника на памяти живущих и даже этого вам было недостаточно. Затем он взглянул на нее, прямо в ее заплаканные глаза и зло и ненависть, которые она увидела в его глазах, выдули из нее все остатки тепла, как свечу, и она снова залилась холодным потом. —Может быть, если я изнасилую и замучу самую умную ведьму нашего века, «золотую девушку»… Это может сработать. Так что не волнуйся, Грейнджер, я не собираюсь тебя убивать. Убийство тебя не принесет мне казни… Мне нужно проявить немного изобретательности. Она закричала и изо всех сил боролась со своими оковами. Но опять же, это было бесполезно. Он взял перо, окунул его в ее кровь и снова начал писать и звуки ее приглушенного воя и лязга цепей наполняли комнату. Прошло некоторое время, но как только его чернильница стала слишком запекшейся, чтобы ею можно было пользоваться, он молча встал со своим хлыстом, а ее рев и грохот возобновились и наполнили комнату, и он повторил процесс. Он сделал еще один разрез на ее животе, снова ниже пупка, еще одним громовым ударом кнута и молча собрал ее кровь своей чернильницей, а она корчилась от глухих рыданий боли. Потом он снова сел писать. Как раз перед тем, как он собирался проткнуть ее таким образом в одиннадцатый раз, она невольно помочилась, и лужа окровавленной воды у ее ног увеличилась. Он положил хлыст, который собирался использовать, обратно на стол, подошел к ней и расстегнул кляп, который бросил на пол. —Драко, пожалуйста, отпусти меня, я… Жестокий удар разорвал засохшие струпья на ломтиках, которые снова кровоточили, а более свежие порезы только еще больше кровоточили. И эта кровь брызнула на ее туловище, вниз по ногам и вверх по его руке, когда он снова и снова наносил удары по ее сочащимся влажным ранам. Она пыталась вывернуться из-под ударов после неожиданного первого удара, перекатываясь спиной по шероховатой стене, то и дело всхлипывая, крича и моля о пощаде от вызывающей шок, жестоко наносимой, барабанящей по кишками боли. Когда он, наконец, остановился, он наклонился, чтобы поднять наполовину полное ведро воды, и поднес край к ее лицу, одна рука была бледной, а другая мокрой и красной. —Пей, насколько ты сможешь, сегодня я больше не остановлюсь. — сказал он ровным, пьяным от насилия тоном. Он наклонил ведро и вода полилась на ее плачущее лицо, а теперь брызгала на его и лилась вниз по ее телу, которое вздрогнуло от холода. И лужа у ее ног становилась все больше и кровавее. Но она пила, что могла, сквозь задыхающиеся рыдания агонии, пока он наливал. Она ужасно хотела пить и, как она поняла, тоже была и голодна. Это заставило ее смутно задуматься о том, как долго она была там, поскольку она выпила столько солоноватой воды, сколько смогла, прежде чем она закончилась. Но она не могла даже рискнуть предположить. Едва переносимая боль от разбитого живота мешала ей думать. Слив остатки воды, он отложил ведро и поднял с пола заплатанный слюной носок Добби и кожаный ремешок. Она тихонько всхлипнула, — Пожалуйста, нет, Драко, пожалуйста. На этот раз не было ни предупреждения, ни угрозы, он просто ударил ее по лицу. Он ударил достаточно сильно, чтобы ее голова громко ударилась о кирпичи, и она отскочила вперед. После небесно-белой вспышки позади ее глаз она попыталась моргнуть, чтобы снова сфокусироваться, ее зрение поплыло. Покалывающее онемение и жжение в ее верхней губе росли, поскольку она быстро начала опухать, а звон в ушах был оглушительным. Ее мгновенно и инстинктивно исследующий язык обнаружил, что губа горячая, твердая и имеет привкус железа. Она также нашла что-то твердое и острое в тот самый момент, когда обнаружила новую щель, которую оставил ее крайний левый резец. Она держала твердый осколок зуба на кончике языка, не зная, что еще с ним делать, если у нее не было свободных рук, чтобы вынуть его. —Встань на колени и выплюнь это. — сказал он, одной рукой схватив ее за плечо, а другой потянув вниз цепь на ее запястьях. Цепь становилась длиннее, когда он тянул ее вниз, щелкая снова и снова, звено за звеном. Давление на ее руки немного ослабло, когда он заставил ее опуститься. Она выплюнула половину зуба, неуклюже парализованной верхней губой, когда оба колена оказались в ледяной луже на полу. Когда она поворачивала туловище, чтобы встать на колени, ее мокрые и избитые раны от кнута тянули за края и они жгли ее и болели все время. И вместе с этой болью в ней росла печаль, когда осколок зуба стучал по каменному полу. Небольшое горе от потери этого маленького кусочка себя. И это горе затем сменилось страхом, поскольку она задавалась вопросом, сколько еще себя она потеряет. Он толкнул ее спиной к стене, как только она упала, ее руки все еще были вытянуты вверх, и он использовал верх своего блестящего черного ботинка с внутренней стороны каждого из ее бедер, одно за другим, чтобы широко раздвинуть ее коленопреклоненные ноги. Он наклонился, чтобы поднять старый носок, и, говоря, поднес его к ее лицу. —Если тебе не нужен носок, мне придется найти другое применение твоему рту. — он сказал ей, когда его свободная рука расстегивала молнию на брюках и вытягивала его и без того твердый и болезненно-розово-бледный член вверх и наружу. —Драко, пожалуйста, не надо… — начала она и закончила мучительным стоном, когда он поднес свой тяжелый ботинок к ее вагине. Удар был настолько яростным, что оторвало ее тазовую кость вверх, а вместе с ней и позвоночник, из-за чего ее спина царапала стену с такой силой, что пошла кровь. Плоть ее вагины мгновенно пульсировала горячей болью в такт ее барабанящему сердцу. —Заткнись. — сказал он ей, снова раздвигая ее быстро сомкнутые ноги ботинком, на этот раз грубее. Он встал между ее коленями. Его член был в одной его руке, теперь тревожно близко к ее плачущему, мокрому и опухшему лицу и держа носок рядом с ним другой, он объяснил, — Ты можешь либо засунуть гнилой носок Добби в рот, пока я не вернусь завтра или ты можешь сосать мой член и я оставлю твой рот свободным на ночь, — а затем быстро добавил. — И если следующее слово из твоих уст не будет «носок» или «член», у тебя будет и то, и другое. Она долго смотрела на него своими заплаканными глазами, безмолвно умоляя его и когда нашла в его глазах только безжалостную ненависть, она опустила голову вперед. Она посмотрела на его член, потом на носок, а потом прошептала. — Член. Он бросил носок в лужу между ее ног, прижал ее голову к стене кулаком, полным ее каштановых кудрей, и засунул свой член между ее губами. Ее толстая верхняя губа сильно горела от давления, но он не переставал проталкивать его внутрь, пока она не поперхнулась. Он крепко держал ее голову за волосы и трахал ее затылком о стену. Он вонзался достаточно глубоко, чтобы ее стошнило. Все ее тело напрягалось каждый раз, когда ее рвало и каждый раз это напряжение, казалось, разрывало порезы на ее животе. Но ее голова ничуть не двигалась в его тисках. Он бормотал тихие угрозы все время, пока насиловал ее голову в кирпичи, всегда в такт своим полным ненависти толчкам. — Если я почувствую твои зубы, ты их потеряешь… Чертова грязнокровная сука… У меня есть плоскогубцы… Я вырву у тебя все зубы… Тебе повезло, что я не засуну этот носок тебе в пизду… Я должен выбить твои гребаные кишки прямо из твоего живота… Она заплакала рыдающими слезами, когда его безжалостный член заставлял ее мокрую слюну обратно в рот и обратно в горло, все быстрее и быстрее, но она закрыла глаза и взяла ее. Не из-за какой-то силы характера, она была так же неспособна мысленно справиться с чем-то столь душераздирающим, как изнасилование, вдобавок к жестоким пыткам, как и любой другой. Она взяла его, потому что ее разум отключился в обороне. И эта защитная часть ее разума, которая все еще была способна думать, рассудила, что все лучше, чем всю ночь держать во рту этот пропитанный горем и грязью, мокрый от мочи носок. Он прекратил угрожать ей, ускорившись и она почувствовала знакомый сладко-соленый привкус мужской спермы в глубине рта. Он вытащил свой член и кончил, всплеск за всплеском, на ее мокрое от слез и заплеванное лицо, пока она пыталась отдышаться. И она закрыла глаза и взяла это. —Вы, гребаные грязные пизды, хороши хотя бы для одной вещи, — усмехнулся он сквозь штаны. Он заставил ее вздрогнуть, когда он стряхнул немного спермы с руки на ее лицо, куда она попала вместе с остальной. Он наклонился, чтобы поднять мокрый носок, с которого теперь капала ее разбавленная моча и кровь. Ее сердце подскочило к горлу при мысли, что у него нет причин не возвращаться к тому, что он сказал, что он может засунуть это обратно ей в рот, несмотря ни на что. Но он этого не сделал. Он просто использовал его, чтобы небрежно вытереть немного охлаждающей спермы с ее лица, когда она тоже отпрянула от этого, прежде чем он бросил его в ее пустое ведро с водой, куда она приземлилась с мокрым шлепком. Он натянул цепи на ее исцарапанные кандалами запястьях, которые снова щелкнули, вернувшись к своей прежней длине. Они тянули ее вверх, пока она пыталась найти свои скользкие, промокшие от лужи ноги. Жжение в ее плечах тлело по мере того, как нарастало давление, с которым их тянуло вверх. Он поставил ведро с отвратительным носком у стены, прямо между ее ног. И полное унижение заставило ее выплакать еще один новый вид страдания. Он вернулся к своему столу и снова взял свой хлыст, в то время как она наполовину задавалась вопросом, остановился ли он или сделал все это в ответ на то, что она обоссалась. Ее скорбные звуки, уже не приглушенные, были все так же почти бессловесны и становились гораздо просительнее при виде кнута. Единственными звуками среди рыданий и стонов, которые были узнаваемыми словами, были случайные «Нет…» или «Пожалуйста…» Он в одиннадцатый раз хлестнул ее по мокрому, покрытому синяками кровоточащему животу, и за сверхзвуковым щелчком, разрывающим кожу, сразу же последовали всхлипывающие горловые крики, еще раз. Он собрал чернила и снова сел писать. После семнадцатого эхом удара кнутом наступила тишина, которую он едва замечал. Она потеряла сознание и было ли это от физического потрясения, потери крови, обезвоживания, истощения или какой-то комбинации этих факторов… Он не знал. К двадцать третьему он закончил писать. А область между ее бедрами и ниже пупка, цель его насилия, представляла собой гротескное месиво свернувшейся и засохшей коричневато-красной крови на коже, которая стала темно-фиолетовой и желтой от синяков, которая была разорвана рваными руками, обнажая разрезы и жирную плоть под ними. Он задул свечи и вышел из комнаты на ночь, даже не взглянув на нее.