Три дня Содома

—Проснись, — сказал он ей, но не его слова разбудили ее. Он постучал палочкой по цепям на ее запястьях, которые со щелчком разомкнулись, позволив ей упасть на пол. Она проснулась слишком поздно, чтобы как следует поймать свое падение и застонала, ударившись своим уже израненным лицом, все еще покрытым засохшими остатками спермы, слюны и слез, о вымощенный каменными плитами пол. Но боль в ее лице была ничто по сравнению с болью в животе, так что, как только она полуперевернулась, чтобы лечь на бок, именно туда и легли ее ослабевшие, онемевшие руки. Ее спина наклонилась вперед, когда она свободно баюкала свой разорванный и почерневший живот. Неконтролируемая дрожь охватила ее, когда он потянул цепи на ее лодыжках, каждая из которых щелкала, становясь длиннее, звено за звеном. И она совершенно ничего при этом не почувствовала, только немного подтянула ноги вверх, в дрожащую и слабую позу эмбриона. Ей казалось, что каждый ее мускул горит, каждая кость скрежет и что каждая мысль отдаляется. —Воды… — прошептала она, но в горле у нее болезненно пересохло и это слово вызвало у нее кашель и этот кашель мучил ее живот. Он подобрал ведро, которое оставил у нее между ног, и выплеснул на нее. Она поссала в него ночью. Покрытый спермой и заплесневелый носок Добби, который часами пропитывался мочой, приземлился на пол рядом с ее теперь мокрым от несвежей мочи лицом. Ее единственной реакцией было задохнуться от холода и еще немного свернуться калачиком, в то время как крошечная часть ее разума была рада, что она только пописала ночью. Остальная часть ее потрясенного разума впала в отчаяние из-за того, что оказалась в положении, в котором такая радость была вообще возможна. —Вы, люди, отвратительны. — пробормотал он с отвращением и несправедливость этого задела ее, как и тот факт, что в каком-то смысле он был прав. Она чувствовала себя совершенно отвратительно. Он поставил ее ведро рядом с оскверненным носком и вернулся к своему столу. Он вернулся с металлической коробкой, из которой доносилось мяуканье и шипение, которые она узнала. —Нет, — недоверчиво прохрипела она, поднимая голову. Он поставил коробку рядом с ее ведром, поднял крышку и сунул внутрь руку. Он вытащил за шкирку пинающегося Живоглота и его громкие, пронзительные трели наполнили комнату. Волна защиты, которая поднялась в Гермионе, немного вернула ей силы и она бросилась вперед в безнадежной попытке спасти своего любимого кота. Но он просто встал вне ее досягаемости. Она схватила его за штанины черных брюк из позы эмбриона, а он поднес свою палочку к все еще болтающемуся мягкому животу Живоглота. —Пожалуйста, — умоляла она, — Я сделаю все, что ты хочешь, что угодно, только оставь его в покое… —Сектумсемпра! — он прервал ее и кот раскололся от кончика палочки до его теперь обнаженных ребер. Вопль Живоглота оборвался так же внезапно, как и начался, но не Гермионы. Кровь вылилась мгновенно, как выжатая промокшая губка. Это было очень тепло по сравнению с прежней мочой, когда она лилась на ее кричащее лицо и волосы. Она дернулась назад, чтобы уйти от текущей крови, но не отодвинулась далеко, а он просто следовал за ней, держа еще теплый труп высоко над ней, не давая ей отодвинуться. Она плакала сквозь кашель и брызги. Ее горе и гнев заменили ее страх и страдание, в то время как она отчаянно пыталась скрыть свое лицо. Среди ее криков она выла. — Ублюдок! Ты чертов ублюдок! Но он только ухмыльнулся ей сверху вниз, с ненавистью в глазах и кошачьей кровью на его совершенно бледном лице, пока он стряхивал кровь с безжизненного тела Живоглота на нее. Как только он потерял часть удовольствия, которое он нашел в ее отчаянии, он постучал агуаменти по краю ее ведра своей палочкой, которая затем наполнилась водой до краев. —Ты собиралась получить чистое ведро, — насмешливо усмехнулся он, — Но за этот маленький взрыв… Он бросил труп Живоглота в ведро, так что большая часть воды из него вылетела с громким плеском на пол и жестоко заключил, — Это твой водный паек на день. Затем она снова свернулась калачиком и закричала сильными, неудержимыми рыданиями, абсолютный ужас и страдание от всего этого ударили ее сильнее, чем даже его самого. —Заткнись, а то носок Добби обратно окажется у тебя глотке, — сказал он, глядя на нее свысока, поднимая металлическую коробку и отходя, чтобы положить ее обратно к своему столу. Страх перед носком немного успокоил ее, но ненамного. Ее печальные звуки все еще наполняли комнату. Он вернулся, чтобы встать над ее трясущимся телом, и постучал палочкой по кандалам на ее лодыжках, которые затем отпали. Как только они исчезли, она нутром ощутила свободу, а также возможность убежать. Она бросилась, очень неуклюже, но очень быстро, к двери. Она прижалась к ней всем телом и закричала громче, чем могла. — Помогите! Я здесь! Помогите, кто-нибудь, пожалуйста! Она дергала дверную ручку и упиралась руками в неподатливое дерево, удары эхом разносились по комнате, пока Драко медленно приближался к ней. Он не стал гоняться за ней, он знал, что она никогда не откроет эту дверь. Она прижалась к дереву, когда он сократил расстояние, ее отчаянные крики о помощи превратились в громкие, подавленные рыдания. Он схватил ее спутанные и окровавленные волосы и дернул вниз. Ее измученное тело смялось под его силой, и она неудачно приземлилась на спину. Он шагнул в сторону ее тела и в то же время сел, так что он оседлал ее, его колени уперлись в камень, по одному с каждой стороны ее груди. Она набросилась на его властный вид и презирала собственную слабость, когда его испачканные руки скользнули вниз от ее волос к горлу с неудержимым медленным спокойствием. Он сжал ее горло обеими руками, все сильнее и сильнее. Она почувствовала растущее давление на лице и мгновенную головную боль, которая всегда возникает, когда кого-то душат. Вскоре последовала непреодолимая паника из-за того, что она не могла дышать, и все ее тело билось об него всеми возможными способами. Но все было напрасно. Она посмотрела на него через всю длину его рук, ее зрение быстро сузилось, и она не нашла ничего, кроме холодной, бесстрастной ненависти в его глазах. Ей не потребовалось много времени, чтобы почувствовать, что она больше не может терпеть и что она может потерять сознание или даже умереть. Но она этого не сделала. Он отпустил ее шею и встал над ней, все еще оседлав ее, пока она тяжело дышала, задыхаясь, каждый ее вздох был столь же славно утоляющим, как и болезненным в ее пересохшем горле. —Нет… Как бы мне ни нравилось выжимать из тебя никчемную чертову жизнь, ты нужна мне живой, — сказал он, глядя на нее сверху вниз с тем же холодом в глазах, что и тогда, когда он душил ее. Он подошел, чтобы встать рядом с ней и пнул ее в бок. Она откатилась от неожиданной сотрясающей боли, в то время как у нее перехватило дыхание, которое она едва обрела. Но это не помешало ему снова ударить ее ногой, на этот раз низко, по ее теперь открытой спине. Она снова попыталась откатиться, теперь лежа на животе, и ее живот мгновенно вспыхнул от холодного камня. Он наступил на нее, снова на нижнюю часть спины. Он оставил свой ботинок там, где он приземлился и надавил на него своим весом, не позволяя ей отодвинуться дальше. Она чувствовала, как уже разошлись раны на ее потемневшем животе, когда он толкнул свой ботинок. Ее руки опустились, пытаясь удержаться вместе. Он сошел с нее с кряхтением отвращения после того, что казалось вечностью и прошел мимо нее. Проходя мимо, он наклонился и схватил ее за волосы обеими руками, и она закричала, когда он начал тащить ее брыкающееся тело обратно к стене, на которой держались ее цепи. Она схватила его за запястья в тот момент, когда он начал тянуть ее, пытаясь немного снять напряжение со своей головы. Но это оставило ее голый живот, чтобы волочиться по каменным плитам. Она оставила за собой кровавый след. Как только они оказались у стены, он бросил ее и снова достал свою палочку. Она просто свернулась калачиком, плакала и снова баюкала свой живот. И снова он наклонился, чтобы схватить ее за волосы, на этот раз одной рукой. Но на этот раз он потянул ее вверх, до самого верха. Она изо всех сил пыталась встать на ноги достаточно быстро и вздрогнула от боли, которую это вызвало в ее раненом животе и от боли в голове из-за того, что она вовремя не схватила его за запястье. Он уже подталкивал ее к себе с волосами в руке, когда призвал деревянную скамейку без спинки похожую на короткую и низкую гимнастическую лошадь с кандалами на каждой из четырех тяжелых деревянных ног. —Давай, — сказал он ей, прижимая ее голову к одному концу скамьи, тому самому концу, который указывал на стену с болтающимися цепями. Но прежде чем она успела сделать то, что ей сказали, он поднимал ее вверх и на деревянную поверхность скамейки. Ее задняя сторона была обращена к комнате, свисая с края скамейки. И ее голова осталась свисать с другого конца, деревянная доска, на которой она лежала, заканчивалась у ее ключиц. Она осознала, насколько незащищенной она была в этом положении, когда он защелкнул кандалы на ее лодыжках и пробирался вокруг, чтобы вытянуть ее запястья прямо вниз, чтобы сделать то же самое с ними. Конец холодной скамьи впился в ее раны на животе, заставляя их болеть. И то, как весь ее вес притягивал ее к деревянной доске, делало ее грызущий голод и жажду гораздо более острыми. Он передвинул ведро на полу прямо под ее лицо, так что у нее не было другого выбора, кроме как увидеть плавающий труп Живоглота. Она могла закрыть глаза от душераздирающего зрелища, и она сделала это, но она не могла уйти от запаха мокрого кота, доносившегося до нее. Она могла слышать его шаги позади себя, но не могла видеть, что он делает, и именно тогда уязвимость ее положения действительно поразила ее. Ее разум начал отключать части себя, опять же, это защита от изнасилования, которое, как она знала, она тоже скоро подвергнется. Она попыталась вывернуть голову, чтобы увидеть, что он делает, когда услышала, как его шаги снова приближаются, но ее волосы мешали, и она чувствовала, что ей в живот вонзили нож, так что она просто посмотрела вниз. Она заглянула под скамейку, чтобы не видеть горя в ведре. Она увидела две маленькие, медленно растущие лужицы свежей крови на полу, прямо под ее животом, где она капала по обеим сторонам доски. За небольшими лужами крови она могла видеть приближающиеся его ботинки. Она увидела, как он наклонился, чтобы поставить маленькую металлическую миску между ее расставленными ногами, в которой она сразу узнала миску с едой Живоглота. Убитая горем часть ее отключающегося разума смутно, глупо и грустно подумала, что Живоглоту больше не понадобится его миска. Ее вырвало из свежей депрессии, когда она почувствовала, как что-то маленькое, твердое и сухое проталкивается в вход в ее задницу. Она ахнула и сжалась одновременно от неожиданного вторжения, после чего он сказал. — Скоргифи. Ощущение почти жжения, охватившее ее внутренности, было шокирующим и заставило всю ее нижнюю половину корчиться. Волна покалывания и пощипывания тревожно проникала все глубже и глубже и она отряхнулась от кончика его палочки, в то время как из нее вырвались тихие панические звуки. И по мере того, как это ощущение внутри нее уменьшалось, осознание в ней возрастало. —Драко, пожалуйста, не так, не там… — отчаянно умоляла она через плечо и сквозь слипшиеся от крови волосы. Он ударил ее высоко в бедро, достаточно сильно, чтобы ножки скамейки приподнялись на долю дюйма, и она втянула воздух сквозь зубы от распространяющейся боли, когда ножки скамейки ударились о камень. Он наклонился, чтобы поднять высохшую мочу и пропитанный спермой носок Добби, когда она вздохнула от боли. —Тебе повезло, мне нравится слышать, как ты умоляешь меня не насиловать тебя, — прошептал он ей на ухо, прежде чем резко оттянуть ее голову за волосы. Он вытер немного засохшей мертвой крови с ее лица отвратительным носком и продолжил. — Ты уже заслужила это обратно в свой рот, так что не испытывай судьбу. На самом деле, я сделаю это за попытку побега… Он уронил ее голову и от запаха ее собственного перепачканного и только что вымоченного нечистотами лица ее чуть не стошнило. Он вернулся к ней сзади, раздвинул ее половые губы и плюнул в ее теперь открытые складки. Она почему-то не ожидала, что он начнет заталкивать тошнотворный носок в ее вагину, но именно это он и сделал. Она извивалась от этого, насколько то, что он делал, вызывало тошноту, также как и от щемящей и наполняющей ее боли. Но это не замедлило его. Она снова умоляла сквозь полные стыда всхлипы, когда грязная ткань, втыкаемая в нее пальцами, обжигала ее все глубже и глубже. — Пожалуйста, не надо, Драко, я сделаю все, что угодно, только не носок, все что угодно… —В следующий раз, когда ты подумаешь о побеге, помни об этом. Ты застряла здесь… Точно так же, как этот отвратительный носок застрял в тебе. Продолжай умолять, грязная сука. Может, это даже сработает. — усмехнулся он, почти смеясь над ней, втыкая последний из ужасно цепких гнилых носков в ее теперь растянутую и заткнутую дырку. Он отпустил ее, когда она бесполезно отвела бедра от носка, застрявшего внутри нее. Она снова умоляла его, ненавидя себя за свои мольбы, которые он хотел услышать, —Пожалуйста, вынь это, пожалуйста, это отвратительно, меня сейчас стошнит… Он прервал ее, все еще почти смеясь. — Ну, постарайся не делать этого, он попадет в твое ведро, а твоя вода и так достаточно отвратительна. Напряжение в ее теле ослабло, когда она заплакала. Любой кусочек надежды, который у нее мог остаться, затем ускользнул от нее, поскольку ее страдания толкали ее все ниже и ниже. Она чувствовала смятения в себе, которое может чувствовать только совершенно деградировавший и униженный, но это чувство не принесло ей покоя, когда она плакала. Она почувствовала, как головка его члена, которой он скользил, прижалась к ее анусу, но она выскользнула на поверхность. Ее страдания были настолько всепоглощающими, что она даже не пыталась остановить его, что только еще больше наполняло ее чистой ненавистью к себе. Он снова попытался заставить себя войти, и снова потерпел неудачу, когда она всхлипнула о дерево. —Только не говори мне, что Уизли даже не касался тебя здесь? — он сказал это открыто смеясь. — Он еще более жалок, чем я думал. Он засунул свой сухой большой палец в ее задницу, до самого сустава. Ее тело автоматически отреагировало на боль и сжалось вокруг нарушения, но это не остановило его. Казалось, что его ноготь процарапал ее полностью, но это было не так, потому что он разорвал ее. Он поднял руку, как будто пытался поднять ее большим пальцем внутри нее. В тот момент, когда он начал, это причинило ей боль. Она чувствовала, что ее разрывают еще больше. Он быстро толкнул другой большой палец вверх по тыльной стороне первого и использовал его, чтобы потянуть вниз. Боль, которую она испытала, когда он разорвал ее на части, подняв один большой палец вверх, а другой вниз, заставила все ее тело сильно трястись, и на этот раз она прокричала. —Пожалуйста! Пожалуйста остановись! Бля, больно, больно, пожалуйста! Просто используй вместо этого мою пизду! Изнасилуй мою пизду, пожалуйста! Он наклонился вперед, сплюнул в дырку, которую сделал и усмехнулся. — Насилуй меня, не насилуй меня… Решайся. И он снова рассмеялся над ней, вытягивая большие пальцы. Она затаила дыхание во время передышки от режущей боли. —Какого хрена мне вообще нужна эта вагина? — он спросил, как будто она была идиоткой из-за того, что предложила такую ​​дурацкую идею. — Это чертовски отвратительно… В ней носок помочился, ты, тупая сука. Она снова всхлипнула от абсолютной несправедливости этого, когда он рассмеялся и прижал головку своего члена к ее кровоточащей дырке. Каждая мышца в ней напряглась и ее пронзительный крик вырвался сквозь стиснутые зубы, когда он медленно скользнул на всю длину своего скользкого члена глубоко в ее еще не готовое очко. Резкая боль от такого растяжения была уже невыносимой и только усиливалась с каждым его торопливым и сильным толчком в нее. И эта боль еще больше усилилась после того, как он схватил ее за обе стороны половых губ и болезненно развел их в стороны. Он изнасиловал ее достаточно сильно, чтобы сбить ножки скамейки с пола, когда она вонзила ногти в ладони и чуть не сломала еще несколько собственных зубов от такого сильного прикуса. Это была не просто ее дырка, которая была в агонии, он трахал ее достаточно яростно, чтобы размять раны на ее животе о скамейку и оторвать ее от дерева, к которому прилипли эти сочащиеся раны. Он начал бить ее высоко в бедро, но она почти не чувствовала ударов из-за всех других своих болей, в то время как он проворчал. — Не расслабляйся на мне сейчас, грязная сука. Напрягайся. Он просто продолжал бить ее по одному и тому же уже покрытому синяком месту высоко на ее бедре, пока это не причиняло ей достаточно боли, чтобы получить желаемую реакцию. Она извивалась от нарастающей боли от его избиения, ее мучительные стоны становились громче, когда он сказал, — Я сказал, сожми эту задницу вокруг моего члена, грязная сука… Если ты этого не сделаешь, она попадет тебе прямо в глотку. Мысль об этом вызывала у нее отвращение, но мысль о намеренном сжатии вокруг члена, который уже так сильно причинял ей боль, была невозможна. Она попыталась, и малейшее подергивание удвоило раскалывающуюся боль. Он вытащил свой член, но облегчение длилось недолго, когда он ударил ее по бедру так сильно, что скамья чуть не опрокинулась. Она выкрикивала свою боль и панику. Он уже стоял над ее ведром, когда все четыре фута скамейки рухнули обратно. И как только это произошло, он схватил ее за волосы сзади и прижал свой мокрый член к ее плачущему лицу. Тогда она увидела, сколько ее крови было на его члене, и ей стало страшно от мысли о том, сколько вреда он, должно быть, причинил ей, раз она так сильно истекала кровью. —Открой, — потребовал он и когда она не сразу открыла рот, он сильно ударил ее по лицу. Она только еще громче закричала от нового нападения и снова не смогла открыть рот и поэтому ее снова ударили, на этот раз задев все еще опухшую верхнюю губу. А потом она открыла рот и как только она это сделала, он засунул член, покрытый ее кровью, достаточно глубоко в ее рот. Он изнасиловал ее лицо еще грубее, чем накануне и кровь из ее разорванной задницы запеклась вокруг ее губ, когда он это сделал. Он снова пробормотал ей угрозы, когда он душил ее своим членом, одновременно с его яростными толчками в нее, — Я, блять, сказал тебе… Глупая маленькая сука… Если я скажу тебе, чтобы ты напряглась, ты, блять, напряжешься… Или я… вырежу себе новую дырку в твоем животе и буду трахать ее… Он перестал угрожать ей и перестал трахать, когда начал тянуть ее голову вверх и вниз, все быстрее и быстрее, кулаками, полными ее густых каштановых кудрей. Он стал таким головокружительно быстрым и грубым, а вкус крови был таким тошнотворным, что ее бы стошнило, если бы у нее было что-нибудь в желудке, что вызывало бы рвоту. И звуки, которые она издавала, были унизительны. Он внезапно остановился, откинул ее голову назад, насколько это было возможно, и наклонился вперед, чтобы плюнуть ей в лицо. Она могла ясно видеть ненависть в его глазах, когда он прорычал ей в лицо. — Ты сейчас сожмешь эту задницу вокруг моего члена, или, черт возьми, помоги мне, иначе я буду продолжать бить тебя ногой в дерево, пока не сломаю твою кость. Это была достаточно правдоподобная угроза и она решила сделать то, что ей сказали, когда у нее перехватило дыхание. Он уронил ее голову и подошел обратно сзади нее. Он плюнул в ее кровоточащую дырку, и она попыталась, но безуспешно, подготовиться к грядущей боли. Острое, разрывающее жало его члена причиняло немного меньше боли, чем в первый раз. То ли из-за растяжения, то ли из-за того, что кровь действовала как смазка, она не знала. Но и то и другое было так же огорчительно, как и другое и поэтому она лишь плакала. Он с тревожной силой ударил кулаком по ее бедру, но то, как он сжал ее противоположное бедро, на этот раз остановило качание скамейки. Она застонала от боли от удара, но сделала так, как он просил. Она сжала свою задницу вокруг его члена и застонала от боли. К счастью, после этого он продержался недолго. Он снова вырвался, точно так же, как он сделал это, когда изнасиловал ее лицо накануне и боль в глубине ее дырки моментально утихла при ее удалении. И она почувствовала, что наконец-то снова может дышать. Он выстрелил своей теплой спермой в ее кровоточащую и разорванную дырочку, которая щекотала ее вниз, по ее половым губам и впитывалась в кусок грязного носка Добби, который торчал между ними. То, что не впиталось, капало, белое и красное, в миску Живоглота. Через долгое мгновение, после того, как он отдышался, он подошел, чтобы встать у ее головы. Он поднес ведро с Живоглотом к ее лицу и сказал. — Тебе нужно пить. Она хотела пить больше, чем когда-либо в своей жизни, но казалось, что ее желудок внезапно наполнился кислотой при мысли о том, что она выпьет эту ужасно загрязненную воду, полную крови и рыхлых маленьких кишок, и холодный труп ее любимого Живоглота. —Я не могу, Драко, — прохныкала она между своими новыми рыданиями и снова заплакала, совершенно побежденная. — Мне нужно пить, ты прав, но я не могу это пить, меня тошнит, это убьет меня. Казалось, он долго обдумывал это и пробормотал. — Ты нужна мне живой. Он ушел с ведром крови, она услышала, как он поставил его с грохотом, а потом вернулся с новым ведром свежей чистой воды. Он поднес его к ее лицу и медленно налил, как и раньше. И она жадно проглотила его. Со всем остальным, через что ей пришлось пройти, она не совсем осознавала, насколько отчаянно ей нужна вода, пока не нашла ее. Ей было достаточно, прежде чем он закончил наливать, большая часть воды расплескалась на пол, но, зная, что она вряд ли выпьет еще до следующего дня, она продолжала поглощать воду до тех пор, пока ее желудок не заболел слишком сильно, чтобы сделать глоток. Как только ведро опустело, она решила испытать удачу, ее успех в получении чистой воды натолкнул ее на идею, и она тихо сказала, — Носок, Драко, пожалуйста, вынь его. Я могу сильно заболеть за одну ночь… — она замолчала, позволив ему самому сделать следующий мысленный шаг. Он снова обдумал то, что она сказала, и подошел сзади нее, все еще держа пустое ведро. Он вытащил гнилой носок слишком быстро, его цепкость тянула ее чувствительную плоть и казалось, что он собирался вытащить ее наизнанку, пока не вытащил носок из нее. Он бросил его в забрызганную спермой и кровью миску с кошачьим кормом, громкий влажный звук который почти заставил ее вырвать всю воду. Затем он заменила миску на ведро. Он поставил миску на стол, прежде чем уйти, не говоря ни слова. Хлопок двери эхом разнесся по комнате, пока она слушала, как его шаги в коридоре становятся тише. Странное и громкое урчание в ее животе более чем беспокоило ее. Но она почувствовала восторг, какого никогда не испытывала от победы над водой и от того, что еще на одну ночь избежала того, чтобы быть набитой этим отвратительным носком. Но эта радость длилась недолго и она оплакивала себя так же, как и Живоглота. Прошло много времени, прежде чем она плакала, чтобы уснуть.