Колосок

Длинные крупные пряди проходят меж зубчиков гребня, разделяются на более мелкие и спадают вниз, обратно на спину, скрывая некогда загорелую шею. Эрен нетерпеливо дёргает плечами и ёрзает на стуле. — Не вертись. Я ещё даже не начал, — на это замечание от стоящего за его спиной Жана он язвительно прыскает. — Я и не просил начинать. Это тебе приспичило. Жан еле пересиливает желание дёрнуть Йегера за волосы, да так, чтобы тот хорошенько приложился головой к спинке стула. Глубокий вдох, тяжёлый медленный выдох. Надо сохранять спокойствие. Они уже давно не дети, чтобы затевать драку из-за таких пустяков. Всё однажды подходит к концу: бурная юность, препирания, неприязнь. Пора уже окончательно повзрослеть. К тому же нет смысла спорить с правдой: Кирштайн сам настоял на том, чтобы заплести волосы своему сослуживцу. Аргументировал он это тем, что последний хотя бы иногда должен выглядеть «по-человечески». Эрен, правда, так и не понял, почему это «иногда» пришлось аккурат на день празднования окончания очередной экспедиции. Вечеринки давно уже не проходят с тем же размахом, что бывал когда-то, так есть ли смысл прихорашиваться теперь, меняя привычный свободный пучок на косу? «Глупо…» — думает Эрен. — «Как же глупо…» Не сказать, конечно, что он этим крайне недоволен. Хоть сидеть на стуле, упёршись взглядом в стену, и не очень интересно, зато ощущения от прикосновений чужих рук весьма приятны. А если прикрыть глаза, уставшие от пересчёта трещинок на отваливающейся от стен старой штукатурке, то становится и вовсе прекрасно. Что-что, а руки у Жана и вправду волшебные. Хоть с годами ладони и стали чуть грубее от твёрдых рукоятей лезвий, длинные пальцы остались всё такими же ловкими и аккуратными в движениях, и сейчас нежно проходят вдоль скальпа к затылку, разделяют тщательно расчёсанные волосы на три части. От этого по шее и до самого копчика пробегают мурашки, а в мозгу ощущается странное, но приятное покалывание. Эрен невольно прогибается в спине и запрокидывает голову, следуя за ускользающими пальцами Кирштайна, будто кошка, требующая ещё больше ласки. С каких только пор ему начало так сильно нравиться ощущение этих рук на своём теле? Доселе они преимущественно одаривали его синяками и ссадинами. Теперь же от них исходит столько нежности. Даже как-то непривычно. Но вместе с тем так хорошо. — Не вертись, говорю же, — вновь делает замечание Жан и пальцами поднимает голову Йегера, возвращая в прежнее положение. — У тебя что, шило в… Ай, чёрт! Ну вот, опять всё сбилось. Приходится начать заново. И всё же, пропуская сквозь пальцы чужие длинные локоны, парень подмечает для себя, что и в этом есть свои плюсы. Редко когда выпадает шанс вот так прикоснуться к Эрену в столь интимной обстановке. Особенно к его волосам. Трогать их он не даёт даже, наверное, своим ближайшим друзьям. А сейчас сидит перед Жаном, почти смирно, и не протестует. Есть в этом что-то невообразимо приятное, что-то распаляющее тепло в глубине души: обычно колючий, неприступный, недоверчивый человек вверяет себя в твои руки, пускай дело совсем пустяковое. Вправо-влево, вправо-влево — пряди перекидываются из стороны в сторону, сплетаясь в аккуратный лёгкий колосок. Всё это время Кирштайн молчит, погружённый в процесс и следящий за тем, чтобы косичка вышла ровной. Тишину нарушает Эрен. — Зачем ты всё это делаешь? Голос парня звучит не раздражённо, а скорее устало. Он словно наполнен безысходностью, и кажется, что в этой фразе не хватает ещё нескольких слов: «Зачем ты всё это делаешь? Я всё равно скоро умру». Вопрос этот заставляет Жана нахмуриться и поджать губы. Ответить он решается лишь после паузы. — Хочу и делаю. Не думай, что ты один здесь своевольный упрямец, — слова его встречаются молчанием и многозначительным вздохом. Конечно, причина не совсем в этом. Жану прекрасно известно, что рано или поздно все они умрут. Но в том и беда, что Йегер умрёт рано. Очень рано. Он знает про отведённый срок, который совсем скоро подойдёт к концу. И это знание пробуждает сожаления. Сожаления о том, что они так мало бывали наедине, так редко говорили по душам, так много спорили, пытаясь убедить друг друга в том, что неправильно живут. Да, последнее было частью их жизни, почти обязательной рутиной, которую нельзя просто вычеркнуть. Но кто мог подумать, что этот извечный обмен любезностями вместе с годами сражений бок о бок перерастёт в привязанность. Болезненную, рвущую душу на части привязанность. И об этом Жан сожалеет больше всего. Нельзя привязываться к тому, кто непременно обречён на гибель — солдат, шифтер, не важно. Это принесёт лишь мучения. Но он оступился и ошибку свою никогда не исправит, даже если отгородится от Эрена, оттолкнёт его и замкнётся в себе наглухо. И коли этой ошибки нельзя исправить, то почему бы не пойти до конца? Быть может это последний раз, когда Кирштайн касается объекта своей нездоровой симпатии, видит его так близко перед собой, слышит его голос совсем рядом. И потому надо запечатлеть всё это: пусть пальцы запомнят эти слегка жёсткие, тёмные волосы; пусть перед глазами всегда предстаёт эта кожа, с годами побледневшая до оттенка кофе с молоком; пусть в ушах эхом отдаётся этот голос с хрипотцой. Всё это останется у него в сознании и будет возвращаться фантомным образом, когда настоящего Йегера уже не будет рядом. — Готово, — объявляет Жан, закручивая резинку на конце косы, убирая руки и отходя ближе к стене. Уже будучи на грани дремоты, Эрен открывает глаза. Ощущение отсутствия ладоней сослуживца на своей голове вызывает некую досаду. Сколько бы он ни ворчал, вопрошая о надобности этих спонтанных манипуляций с его головой, откровенно говоря, ему бы хотелось посидеть так ещё немного дольше. Минут десять, пятнадцать, полчаса. Возможно, и это лишь возможно, он бы даже позволил Кирштайну прикоснуться не только к его затылку, но и к шее, к лицу. Только если тот будет так же ласков. Но этого не случится. Они оба упрямцы — парень усвоил это ещё много лет назад. Упрямцы, которые не сделают первый шаг, особенно зная, что этот же шаг будет и последним. Да и в их положении незачем на что-то надеяться. Хоть сейчас они и проходят по острию ножа, нельзя переходить черту. Нужно просто побороть свои глупые, бессмысленные желания, не забивать ими голову. Эрен поднимается со стула, берёт лежащее на столе зеркало и подносит ближе к себе, перекидывая косу через плечо вперёд. От вида оголившейся изящной шеи Жан на несколько мгновений перестаёт дышать, но быстро приходит в себя, тряхнув головой. Тем временем Йегер проводит рукой вдоль колоска, словно давая себе вспомнить о недавно прошедших минутах блаженства. Теребит пальцами кончик косы, что слегка завивается. Поражается тому, как аккуратно его заплели. Удивительно только, где Жан успел этому научиться. — Хватит уже её мучить, — парень поворачивается на голос облокотившегося на стену Кирштайна, наблюдавшего за ним. — Растреплешь и считай, что всё насмарку. Йегер послушно перекидывает косу лёгким движением руки обратно. — Я теперь как девка, да? Ты этого хотел? — спрашивает он, отводя взгляд к окну. Жан раздражённо цокает языком. Можно было бы развести тираду, которая наверняка перетечёт в жаркий спор, но сил и желания просто нет. — Без комментариев. Давай, иди уже. Эрен кивает, всё так же не глядя на собеседника, без слов говоря «спасибо» и «увидимся», и в таком же молчании удаляется из комнаты. Жан молча провожает его взглядом, также не проронив ни слова. У обоих внутри остаётся какая-то горечь. Всё однажды подходит к концу: страдания, наслаждение, сама человеческая жизнь. Но как же хочется верить в то, что за тобой наблюдает кто-то незримый. Кто-то, у кого можно вымолить, чтобы не подходило к концу это ранящее, обжигающее, убивающее изнутри мучительное чувство. Чтобы всегда оставалась эта больная, обречённая на несчастье, терзающая сердце любовь.