Естественные способы снять напряжение

Когда Кавех посреди ночи с грохотом вваливается в дом, потревоженному ото сна аль-Хайтаму ничего не остаётся, кроме как выйти из своей комнаты и выяснить, в чём дело. Пьяный Кавех не был делом необычным, наоборот, очень даже привычным, и аль-Хайтаму уже множество раз приходилось справляться с этой проблемой, только чаще всего он выволакивал Кавеха из таверны и практически на себе тащил домой под его пьяный бубнёж. То, что в этот раз его сосед смог дойти сам, кажется ему чем-то удивительным и одновременно где-то на заднем фоне вызывает лёгкое беспокойство. В прихожей, переходящей в гостиную, после долгой возни загорается свет, и аль-Хайтам замечает у самого входа прислонившегося к стене Кавеха с дрожащими полусогнутыми коленями и тяжёлым дыханием — он выглядит так, будто вот-вот рухнет. Весь его внешний вид вызывает только жалость, а растрёпанные волосы и мятая одежда только усиливают это чувство. Аль-Хайтам недовольно хмурится, но с тихим вздохом всё же подходит к непутёвому мужчине, чтобы поскорее дотащить его до комнаты и самому снова лечь спать. Когда аль-Хайтам оказывается совсем рядом и уже кладёт руку Кавеху на плечо, тот неожиданно с силой цепляется за его предплечья и почти неестественным движением вскидывает голову. Его взгляд затуманен, в алых глазах стоят слёзы, а на лихорадочно покрасневшем лице такое отчаяние, какого аль-Хайтам не видел у него даже в самые тёмные дни. Нет сомнений, что это была не просто выпивка, проносится мысль в голове аль-Хайтама. — Помоги мне… — с надрывом чуть ли не шепчет Кавех, его глаза распахиваются шире и вновь закрываются, будто от болезненных ощущений. Он обессиленно опускает голову и сжимает пальцами кожу на руках аль-Хайтама так крепко, что её начинает неприятно покалывать. Очевидно, что Кавеху очень плохо, так что сказанное больше похоже даже не на просьбу, а на мольбу, поэтому у аль-Хайтама нет другого выбора, кроме как довести Кавеха хотя бы до диванчика в гостиной и с трудом усадить, чтобы тот почувствовал опору и хоть немного успокоился и пришёл в себя. Стоит Кавеху сесть, как он тут же сжимает бёдра и чуть ли не сгибается пополам, одной рукой захватывает край дивана практически до побелевших пальцев, а другой продолжает цепляться за аль-Хайтама, не отпуская его, но и не позволяя приблизиться. — Что с тобой случилось? — аль-Хайтам хмурится сильнее, не зная, стоит ли ему вырваться, остаться, вызвать врачей или сделать что-то самому, поэтому просто ждёт, пока Кавех ему что-нибудь скажет и прояснит ситуацию. — Кажется… — выдыхает Кавех, — не стоит соглашаться на выпивку от незнакомцев, — последние слова даются ему с трудом. У аль-Хайтама что-то щёлкает в голове, брови сами по себе сходятся у переносицы, раздражение и беспокойство толкаются в его груди, пытаясь вытеснить друг друга. Он всё же отнимает свою руку и делает шаг назад: — Я принесу воды, — только и произносит он, уже направляясь на кухню. Возможно, всё наладится, стоит Кавеху отдохнуть до утра, аль-Хайтам даже благородно готов сам заняться домашними делами в этот день. Но вот если ситуация не станет лучше, тогда уже стоит вызвать врачей, а ещё лучше — Тигнари, чтобы помочь справиться с интоксикацией организма. Когда аль-Хайтам возвращается, Кавех всё ещё беспомощно сидит на одном месте, только рубашка его уже полностью расстёгнута, отчего его внешний вид представляет ещё больший беспорядок. Его лицо по-прежнему красное, пряди волос у лба промокли от пота, поэтому, когда аль-Хайтам протягивает стакан воды, который Кавех выхватывает и впивается в него, будто умирающий, он также прикладывает ладонь к его лбу, чтобы проверить наличие температуры. В тот же момент Кавех отдёргивается и давится, вода стекает по его подбородку, а по всему телу немедленно проходит слабая дрожь, которая не ускользает от внимания аль-Хайтама, которому не остаётся ничего, кроме как убрать руку и отставить стакан в безопасное место. — Прости, — бормочет Кавех, снова весь будто сжимаясь, его взгляд бегает из стороны в сторону, и он явно чувствует себя неуютно в присутствии аль-Хайтама. До последнего медленно начинает доходить: алкоголь, затуманенный взор, жар, резкая реакция на прикосновения — на всё это напрашивается всего один вывод, и аль-Хайтам аккуратно переводит свой взгляд к области между ног Кавеха, чтобы найти там очевидное подтверждение своей гипотезы. — Прекрати пялиться, — всё же поднимает на него полный злобы взгляд Кавех и чуть ли не скалит зубы, как загнанный в угол зверь. — Уходи. Аль-Хайтам не двигается с места, только с долей безразличия наблюдает, как меняются эмоции на лице Кавеха, как он цепляется пальцами то за обивку дивана, то за края рубашки, как медленно он дышит и старается не двигать бёдрами, явно из последних сил сдерживая себя. — Тебе… лучше уйти… — на одном дыхании выпаливает Кавех, вместе с этим теряя остатки своей гордости. Не дожидаясь ответа, он тянется рукой к своему паху и накрывает его ладонью вместе с постыдным стоном, поспешно прикусывает губу и отводит лицо в сторону, пытаясь скрыться за волосами. — Я так… больше не выдержу… — хрипло произносит он и плавным движением с нажимом проводит ладонью вверх и вниз, отчего дрожь волной пробегает по его телу, а с губ срывается очередной стон, который он душит свободной рукой. Аль-Хайтам понимает, что всё это время забывал дышать, его грудь наконец тяжело поднимается и опускается, пока он никак не может заставить себя уйти или хотя бы просто оторвать взгляд от Кавеха перед ним. Мысли разной степени порочности беспорядочно проносятся в его голове, слух цепляется за каждый вздох и шорох одежды, взгляд пронизывает каждую деталь до мельчайшей: вот дрожат ресницы Кавеха с капельками слёз на них, вот розовый цвет стыда опускается ниже по его шее, вот он снова закусывает губу, так что она становится до невозможного красной. Сердце глухо стучит в груди — удар, ещё один, так сильно, что даже думать становится тяжело, гул сердца перекрывает всё остальное. У аль-Хайтама самого словно мутнеет перед глазами, он быстрее делает, чем сам успевает сообразить, что его собственная рука ложится поверх Кавеха, ласкающего самого себя, и прижимается плотнее. Из Кавеха вырывается не стон — вскрик, полный удивления и наслаждения, который он не успевает сдержать, он задыхается ещё сильнее и распахивает глаза: — Что ты… — в его взгляде смущение смешивается с недоумением, он в такой сильной растерянности, что почти возвращается к своему нормальному состоянию. — Ты сам просил помочь, — отзывается аль-Хайтам без тени сомнения. — Вот я и помогаю. Пальцы аль-Хайтама раздвигаются шире, перекрывая ладонь Кавеха и обхватывая его промежность, сжимаются, а затем отпускают, только чтобы начать ритмичные поглаживания вверх и вниз. Кавех слабо пытается сопротивляться, но не может не признать, что прикосновения — это что, чего он жаждет сейчас больше всего. Пусть грубо, пусть нежно, пусть это будет аль-Хайтам — ему уже было совершенно без разницы, лишь бы больше не терпеть этот охватывающий тело жар, который не давал думать ни о чём другом, кроме как о близости. — Не… не надо… — выдаёт он последнюю попытку отстранить от себя аль-Хайтама, в то время как его непослушное тело делает всё наоборот — бёдра толкаются вперёд, чтобы как можно дольше ощущать контакт. Когда становится ясно, что аль-Хайтам не планирует отпускать его, Кавех понимает, что сопротивление бесполезно и позволяет себе немного расслабиться, откидывается на спинку дивана и раздвигает ноги шире. Его пах не перестают поглаживать, он чувствует, что уже стал влажным, но почему-то ощущение неудовлетворённости с каждой секундой становится всё сильнее. Касаться через ткань недостаточно, когда он продолжает испытывать такой сильный жар, штаны только стесняют его, ограничивают, не позволяют в полной мере получить удовольствие. Кавех хочет, чтобы кожа к коже, но не знает, как сказать об этом аль-Хайтаму, чтобы не сделать ситуацию ещё хуже. Стыд пожирает его вместе с желанием, голова едва соображает в попытке придумать себе достойные оправдания и сформулировать мольбы, которые так и рвутся из него. — Ещё… — шепчет Кавех, прикрыв глаза, когда аль-Хайтам сквозь ткань сжимает его член между средним и безымянным пальцем. — Пожалуйста, коснись меня… — выстанывает он, когда аль-Хайтам обводит контур невидимой глазу головки и надавливает на неё. — Я уже прикасаюсь к тебе, — невозмутимо отвечает аль-Хайтам, вновь двигаясь ладонью вниз, и Кавеху хочется пнуть его с осуждением за такую непонятливость. Он не знает, правда ли до него не дошло или он просто делает вид, издеваясь над ним таким изощрённым способом, потому что в мыслях всё плывёт и плавится, а из горла вырываются только всхлипы и стоны, которые почему-то вовсе не помогают направить мужчину напротив на верный путь. — Я хочу, чтобы ты коснулся моей кожи, — наконец Кавех на мгновение выныривает из своей пелены возбуждения, чтобы чётко почувствовать себя униженным за то, что ему приходится произносить подобное вслух. Язык как будто жжётся, но этот стыд не пойдёт ни в какое сравнение тем удовольствием, которое ему предстоит испытать, если он всё же получит желаемое. Всего этого не произошло бы, не будь он настолько наивным и легкомысленным, чтобы принимать подачки от чужих людей, он всего лишь хотел скрасить себе ночь за выпивкой и закусками, но попался в дурацкую и дурманящую ловушку, из которой едва смог сбежать. Не будь всего этого, ему не пришлось бы извиваться под аль-Хайтамом, раздвигать свои ноги и жадно подставляться под малейшие ласки, изнывая как от прикосновений, так и от их отсутствия. — Пожалуйста… пожалуйста… — добавляет Кавех в последний раз и уже сам тянется к краю штанов, чтобы изменить хоть что-то самому. Кажется, он слышит усмешку аль-Хайтама, он не может разглядеть его глаз, скрытых за чёлкой, но всё это быстро уходит на второй план, когда чужая рука опережает его и первой приспускает штаны. Кавех думает, что никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, когда его наконец больше ничего не сковывало — ни одежда, ни какие-либо моральные устои. Для последней капли счастья ему не хватало только того, чтобы его вновь коснулись, и аль-Хайтам больше не заставляет себя ждать. Большой палец касается головки и размазывает сочащуюся из неё жидкость, в то время остальные пальцы касаются напряжённого ствола. Кавех больше не сдерживается, он стонет в голос и бесконтрольно двигает бёдрами, когда ладонь аль-Хайтама полностью обхватывает его член и начинает размеренные движения вверх и вниз. Он практически забывает, как дышать, грудь тяжело вздымается, по всему телу проходят сладкие импульсы, голова запрокидывается, а слёзы льются без остановки, так что Кавех практически готов отключиться от переизбытка ощущений. Ему не важно, насколько умело двигается рука аль-Хайтама, сами движения — это то, о чём он может только мечтать, пусть и дальше его гладят, сжимают и не отпускают, пока он не достигнет конца. — Я… я… — Кавех делает слабую, почти бесполезную попытку предупредить аль-Хайтама, что подходит к грани, тот улавливает этот момент и делает последние несколько чувственных толчков и не отстраняется до тех пор, пока Кавех с громким вскриком не изливается обильно, пачкая чужую руку и себя. Его член медленно опадает, голова кружится, но в то же время он постепенно приходит в себя, выравнивая дыхание. Аль-Хайтам тоже начинает осознавать произошедшее, какое-то время пустыми глазами рассматривает свои пальцы — длинные и изящные, по ним сейчас стекали белёсые капли, — а затем смотрит прямо в лицо Кавеху. Их взгляды пересекаются, и Кавех вспыхивает от стыда, как спичка, мгновенно пряча своё лицо в ладонях. — Я хочу умереть, — бормочет он и сжимает ноги, подтягивая колени к себе, когда тяжёлая волна осознания нахлынывает на него, не давая и шанса вынырнуть сухим. — Мастурбация является естественным способом справиться с сексуальным напряжением, — сквозь возникшую тишину пробивается невозмутимый голос аль-Хайтама, и Кавех бы его с радостью пнул, если бы не боялся пошевелиться со стыда. Заплаканный, вспотевший, ещё не до конца остывший он не может не начать жалеть самого себя и презирать сложившуюся ситуацию. — Но не когда тебе под афродизиаками мастурбирует твой сосед! — яростно проговаривает слова Кавех, даже отнимая руки от лица, чтобы продемонстрировать своё полное возмущение. — Хочешь повторить не под афродизиаками? — поднимает бровь аль-Хайтам, и Кавех окончательно теряет дар речи и способность адекватно мысль. — Никогда! — выкрикивает он, на что аль-Хайтам только ухмыляется.