За границей

Даня бежал, запинаясь, на ходу отодвигая от себя ветки жестколистных колючих кустарников. Черт бы побрал этого Татищева. Эту его тягу к…корням? Иначе нахуя бежать в самые заросли, как макака? Хуеглот… Шипы исцарапали его идеальную кожу на руках, лицо перепачкалось в какой-то грязи, кроссовок не выдержал этих веселых стартов и порвался. Московский на время остановился. Зрение обострилось, он уперся в колени и согнулся, дабы отдышаться. Вокруг было тихо, стрекотали сверчки. А еще темно, как в жопе негра. Он же темноты боится, нахуй он вообще сюда полез…       Даня тяжело дышал. — «Если бы я был долбоебом, куда бы я-…» — Он увидел что-то поблескивающее недалеко. Что-то сияло метрах в 20 от него и Бог знает, как Московский вообще увидел это, но он двинулся в направлении блеска. Подойдя ближе, он увидел, что рядом роща редеет и, судя по всему, дальше обрыв. Подойдя к неопознанному объекту, Даня встал и принялся рассматривать. Глянцевая упаковка чего-то. Журнал? Откуда? Здесь буквально не ходит никто. Ни единой души. Это же дикий лес, не вытравленный даже от клещей! Здесь и змеи и тарантулы, сюда никто не сунется в здравом рассудке. От этой мысли Даню передернуло. Он нагнулся и, преодолевая отвращение, пальцами поднял блестяшку на уровень своих глаз. — «Это не журнал, это… Обертка?» — Он всмотрелся и через несколько секунд пошатнулся и побледнел. Обертка от шоколадки ебаной взрывной карамели, которую они когда-то выйграли вместе, — «Откуда этой хуйне тут взяться.? Она же просто ядерная. Горький шоколад, почти 100% какао, дети такое не-…» — Московский замер, не дыша, но затем быстро поднял голову вперед и с ужасом осознал, чья это может быть обертка. Сжав фантик в руке, он снова побежал, на этот раз не обращая внимания на шипы и ветки. Его прекрасное лицо тоже исцарапалось, губы треснули. В голове крутилась лишь одна мысль «Найти». Что найти, или кого найти? Вылетев из чащи, он потерял равновесие и покатился с берега вниз, наверняка зарабатывая себе кучу сотрясений. Носом проехался по влажной земле и безошибочно определил — тут действительно какая-то речушка. Теперь и разговоров не было о его божественной красоте. Внешний вид Московского был ужасен: спутанные волосы с ветками, какими-то жуками и травой, харя вся в грязи, исцарапанные руки, пыльная мятая одежда. Даня оглянулся. Вокруг него берег. А в нескольких метрах кто-то лежит. Данила рванул к человеку и различил в нем Сережу, беззаботно покачивающего ногой. На грязной мокрой земле, фу. Выглядел он не лучше: ужасно грязные сальные волосы, исцарапанные руки, одежда в смоле и муравьях. Еще и рот в чем-то коричневом. Словом — скорее всего он тоже кубарем с обрыва скатился и в говно по пути навернулся. — Конченое мудло! Ты тварь поганая! — Он начал орать на него, присаживаясь рядом на колени. Его сердце билось у него в горле, — Кто тебе заряда, сука, в жопу дал, что ты так рванул?! Жить расхотелось?! — … — Тупорылый даун, нахер ты это сделал вообще?! — Он ощупывал его на предмет ранений, сидя сбоку от расслабленного Татищева. Не столько потому, что смыслил в этом что-то, сколько для того, чтобы выплеснуть адреналин и занять чем-то руки, — Совсем мою душеньку милосердную не жаль?! — Ты мне нравишься. — Просто ответил Серый. Повисло молчание. Тяжелое. Из-за адреналина, Дане показалось, что он даже не расслышал. Московский замер, убрал руки, — …Че? — Я люблю тебя, — Повторил он, отворачиваясь на луну. Так беззаботно, просто, будто ему было совсем все равно на ответ. Разве так признаются в любви? Московский недоумевал, — Я знаю, ты, типа, даже не по этим. И вообще, человек верующий… Но… Мне похуй, просто знай, — Его била мелкая дрожь. С чего бы ему решиться на такой шаг? Даня молчал, — Ты че, обкурился?.. Сережа ответил, — Нет. К сожалению. И они снова замолчали. Сережа молчал, Даня не знал, что сказать. Его мозг не воспринимает травмирующие события. — Хуйню не неси, — Он всмотрелся прямо в его глаза в надежде найти проблеск лжи. Глаза не сияли по-романтичному в свете луны, а были безжизненными, словно у мертвого. Глазные яблоки даже двигались медленно, будто на похуй. — Тебе сказать больше нечего? — Просто, чтобы ты знал. Даня был нервным, напуганным, грязным. И очень недовольным. А когда он в таком состоянии, он больше всего ненавидит находиться на каких-то важных событиях. А сейчас его жизнь претерпевала важные потрясения. Да, признание этого зачуханного, тощего, бедного… По его меркам, хотя его мерки, на Сережу, конечно, не распространялись. У него бы не то, что язык, у него бы даже мысль не возникла бы, хоть перед кем-то из своих знакомых обронить, что Сережа не того достатка. Даня вздрогнул. Это, что это он обдумывает такое…? Как собирается знакомить его с друзьями? Он обпер логти о колени и спрятал лицо в ладонях. — Мне надоело мучиться. От Сережиного голоса он вздрогнул и снова глянул на Татищева. — А-а, ну конечно, и поэтому ты решил так тупо признаться, — Он закатил глаза, — Знаешь, ты такой-… — Нет, я решил умереть. — Ты что…? — Его голос вмиг упал до шепота. Руки похолодели, разум ушел в тотальное отрицание. Даня обхватил себя руками. Он помнил, конечно, он помнил об аллергии. О том, что Татищев не ел их выигранные сладости, ведь ему не прельщало умереть от анафилактического шока. Отдал все Кате не только потому, что такой благородный, еще и потому, что ему самому совсем нельзя шоколад. Возвращаясь тогда с дискотеки домой, Сережа рассказал Московскому забавную историю о том, как чуть не умер по тупости в 3-ем классе.       Даня улыбался и говорил, что это очень тупо. Сережа смеялся и говорил, что невозможно быть настолько неудачником, чтобы тебя убила шоколадка. — … Татищев медленно потянулся и вытащил из рук Дани обертку. Еще раз показал на нее пальцем, затем на свой рот, испачканный, оказывается, в шоколаде, — Мне, считай, минута осталась. — Всмысле минута, ты…умираешь?! — Его голос сорвался, он тяжело задышал, мир перед глазами поплыл, — Зачем?! Всмысле… ЗАЧЕМ?! — Непроизвольно брызнули слезы, — Не умирай у меня на глазах, слышишь?! — Он схватил его за плечи, нависая сверху, — КАКАЯ ЖЕ ТЫ МРАЗЬ, ТЫ ЭГОИСТ! ТЫ ПОДУМАЛ ХОТЬ О ЧЕМ-ТО, КРОМЕ СЕБЯ?! — Московский был в ужасе. Это что, человеческая жизнь обрывается у него на глазах? Через минуту… Тут в агонии будет биться почти труп? Его же сейчас снова инфаркт хватит, тем более, это же Сережа… — А ТВОЯ СЕМЬЯ?! Твоя сестра?! Твой отец?! Они этому тоже обрадуются, а?! Ты конченный?! Ты реально конченный, хочешь мне тоже жизнь сломать?! И зачем я связался с тобой?! Ты еще пожалеешь! — Я думал, ты хотя бы обнимешь на прощанье. Его черноволосая голова тут же ударилась о влажную землю от звонкой, хлесткой пощечины. Московский не сдержал полного ужаса панического крика. Такого, что птицы в радиусе 10 метров проснулись и улетели с деревьев. Сережа впервые поднял на него ошарашенный взгляд. — Этого ты хотел?! У меня даже нет ни одной фотографии с тобой! — Он согнулся, закрывая лицо руками, вздрагивая от ужаса, — Как я буду тебя вспоминать?.. Это невозможно… Это не правда, не правда… — Московский отодвинулся от него, рыдая навзрыд. Сейчас ему было не важно, что он плачет, во всяком случае, кто еще узнает об этом?.. — Боже, блять… — Голос Татищева надломился, — Как же вы мне все дороги, — Он накрыл глаза логтем и, кажется, тоже заплакал, только не так громко, как Даня, а тихо, беззвучно, — Я не хочу быть банальным, да, я эгоист! И я прекрасно это осознаю! Именно поэтому я решил себя убить, потому что всем вокруг меня плохо! Каждому я приношу проблемы, я не из благополучной семьи, я ужасно учусь, я не хочу быть банальным и говорить, что во мне нет ничего хорошего, но всего хорошего во мне недостаточно! Моя семья меня любит, но я причиняю им боль своими выходками! Им будет гораздо лучше без меня по всем причинам! Да, они будут скорбить всю оставшуюся жизнь, но им станет легче и рано или поздно, они поблагодарят меня за самоубийство! — Дальше его голос, наконец, стал стихать, — Я не чувствовал безусловной любви. — Но затем он снова крикнул, — Мне ее недодали, вот что! И я знаю, это эгоистично, ведь, отдали то всë, что у них было… — На короткое время он замолчал, — И все равно мне мало. Я был ошибкой. И никто никогда не скажет мне этого в лицо, не признает! Я эгоист и я заслуживаю смерти! Тебя устроит то, что я не должен был появиться никогда?! То, что мои родители никогда не любили друг друга?! — Ты считаешь, люди, родители которых не любят друг друга, недостойны жизни?! — Перебил его Даня. — Нет… Только я. Это не главное, — Твердо ответил Сережа, вспомнив сестру, — Я достоин из-за того, что хотел бы умереть. Самоубийство — это эгоизм. А эгоисты отравляют общество. Сработал естественный отбор. В его глазах стояли непролившиеся слезы, а их уголки покраснели от плохо сдерживаемой ярости. Московский, кажется, тоже вспомнил о Кате и сжал кулаки. — Ты еще и мудло. Представил, какого твоей сестре стоять на похоронах и видеть твой холодный труп?! Нравится?! Хочешь ей этого, сука?! — Даня почти выплюнул это, — Мой брат сбежал из дома на 6 лет. Это все равно, что умер. ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! — Московский с размаху ткнул себе в грудь, а Сережа вздрогнул от истерически срывающегося тона, — Да я мечтал о том, чтобы поговорить с братом! Хоть раз, хоть слово! Мне было все равно, какой у него характер, даже если бы он мочил людей пачками, даже если бы он не считал меня родственником… Но я любил его. Больше чем родных. А ты… Вы с ней родня. Одна кровь! А ты даже на секунду о ней не подумал, мразь. — Все люди рождаются одни и умирают одни! — Он отнял локоть от глаз и взглянул на Московского, — Хочешь, чтобы я до конца жизни жил ради других людей?! Даня возмущенно глотал воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Представь себе! Люди живут ради своих детей, братьев, сестер или родителей-! — А потом появляются такие, как мой отец, — Перебил Татищев, сделав жест рукой мол, вот, глянь! — И он так плох для тебя? — Московский помрачнел, словно Сережа оскорбил его отца, — Да он лучший отец в мире, как я погляжу! Тебя мало того, что не пиздят, тебя вкусно кормят, поят и одевают и вы оба, ты и Катя, живете за его счет, ясно?! Тебя ведь наверняка обнимают и разговаривают с тобой не только тогда, когда ты этого заслужил кровью и потом, да?! Летаешь отдыхать на моря и ноешь из-за хуйни! Да что б ты-, — Он осекся на слове «сдох». — Чего толку, я и не хотел никогда сюда лететь! — Кончик его носа побелел от ярости. Их крики были слышны, кажется, через весь лес. Как еще сюда менты не сбежались всей сворой. — Ах, не хотел он! А им тебя нужно было на 3 ебаных месяца дома оставить, да?! Без денег и еды?! Ты хоть знаешь, как за квартиру платить, а?! — Сережа замолчал и пристыженно отвел взгляд, — То-то же! Ни один нормальный взрослый так не поступит. Или хочешь сказать, надо было нахуй все отменять из-за того, что дорогой Сережечка не хочет, да?! — Ты слышишь себя?! — Крикнул Татищев, — Ты ни в чем мне не противоречишь! Все что ты сказал — правда, мне нужно исчезнуть из их жизней, и они наконец смогут зажить счастливо. Я не хочу портить им счастливую и идеальную семейную жизнь, я готов признать, что отец на мне тренировался! Я словно ребенок инвалид, словно вставшая поперек горла кость… Повисла оглушающая тишина, прерываемая лишь журчанием реки. Сквозь непроглядную темень Даня видел Сережин силуэт. И просто не хотел верить, что такой красивый и хороший человек так глубоко несчастен. Разве может такой человек быть эгоистом? Да он своими руками готов себя убить, лишь бы не стеснять других. Но кто-то внушил ему это. Нет, даже не так…       Кто-то годами внушал ему это. Почему реально ужасные и плохие люди продолжают топтать Землю, а он — нет? Как можно было убедить человека в собственной никчемности настолько? Как объяснить Татищеву, что он буквально один на всем свете для него, и что Московский только с ним до конца понял основные законы дружбы и любви по настоящему. Почему каждый, кто делал ему добро, обязательно должен исчезнуть или умереть?! Чего судьба добивается?! — Я больше не встречу никого такого же, как ты. — Тихо прошептал Московский. — Встретишь. Людей 7 млрд, не прибедняйся. Татищев сказал это с присущей ему легкостью и обыденностью, словно говорил постулат. Что-то, не требующее доказательств. Поразительно, что до этой секунды Даня считал ровно так же, как и Серый. Люди — инструмент, не более. Пешки на его жизненном пути. Но это шокирующее событие шибануло его по голове четким осознанием: ценить надо людей, вот что. Ценить, пока не потерял. Забавно, что жизни пришлось провернуть это аж 2 раза, чтобы Даня, наконец, понял. — Абсолютно каждый человек индивилуален, — Устало возразил Даня, капитулируя перед старыми устоями. Все надолго замолчали. Московский от этого снова запаниковал, вспоминая, что Татищев уже типа 5 минут как вообще-то задыхаться должен. Даня подполз к нему и беззастенчиво положил руку на его грудь, ощущая быстрое сердцебиение. Он медленно поводил пальцами по напряженным грудным мыщцам, забыв о первоначальной цели этого обследования. От этого Сережа привстал, поперхнувшись и жадно ловя воздух. Даня подумал о том, что вот он — анафилактический шок, но Сережа откинулся назад на землю и уставился на Московского сияющими глазами. Полежав так еще минуту, смотря глаза в глаза, Московский все же осмелился. — …А ты точно шоколад ел? — С сомнением спросил Даня. — Ну… Да. Вон, упаковка даже осталась у тебя, — Серый тоже был в недоумении. Где, собственно, последний акт этой драмы? Он совершенно точно запихал в себя всю шоколадку минут 15 назад и точно должен сейчас уже быть мертвым.       Но он жив. Сережа ощупал свое горло. Нет, этого не может быть… Его тут же окунуло в водоворот воспоминаний. «…— И не забудь, Сереж, — Мужчина, в одной руке держа маленького младенца, надевал на хмурого третьеклашку портфель, — Врач сказал, что у тебя аллергия на шоколад и много его нельзя. Думаю, со временем это немного притупится, но все же…» — Аллергия… Прошла, — Шокированно изрек Сережа, теперь поднимаясь и садясь на землю. Он повернулся к Дане, в глазах которого возникло странное выражение. Будто он увидел, как человека воскресили, — Просто исчезла… Как… Сама… Дань? На лице Московского было выражение глубочайшего шока. С приоткрытым ртом он стал подниматься, пока не оказался на коленях. Уголки его глаз подрагивали и щипали от слез, он медленно склонил голову, но его взгляд, неверящий, был направлен вникуда. Впервые за всю жизнь он действительно хотел помолиться. Даня закрыл глаза и положил руки на бедра, молча стоя на коленях. Сережа это все лицезрел с крайне сложным лицом. — Ты явил ему дивную милость Твою, Ты сохранил его, как зеницу ока, в тени крыл Твоих укрыл его от врагов души его, которые окружают его… Татищев не смел и дыхнуть громче положенного.        Его семья, хоть и самая обычная, уже постсоветская, не верит в Бога. Ни папа, ни тетя Аня, ни тем паче дядя Костя. Поэтому лицезреть настоящую, искреннюю молитву за него вживую было… Странно. Это будоражило. Это колышило больше любого, даже самого высокопарного признания в любви. И хоть Московский так и не ответил ему взаимностью, Сережа наслаждался его голосом, тем, что он полюбил пусть и не в первую очередь (впервую очередь он, не осознавая это, конечно, по уши втрескался в его внешность), но очень сильно. Татищев молча внимал каждому четкому слову, что звонко прорезало пустоту, вселяя надежду, веру и любовь. Во все лучшее в жизни. В саму жизнь. — …Благословен буди, Господи, Боже мой, творящий чудеса един, и благословенно да будет святое имя Твое во веки, и славою Твоею да наполнится вся земля! Аминь. Даня открыл глаза и посморел на него. Пристально, с благоговением. А затем сжал зубы и с размаху влепил такую затрещину, что в висках загудело. Заломил его руки и отчаяно пиздил его, не жалея ударов ни сколько. Сережа закономерно начал отвечать, и все это переросло в нехилую драку. Мало их обрыв отпиздил, они еще и сами друг другу добавят. Выбив друг из друга последние мозги, они свалились рядом, неспособные пошевелиться вообще. Сережа лежал так какое-то время, затем снова подорвался и, обхватив колени, заплакал навзрыд. Он вцепился в свои волосы, и не мог перестать кричать, пока с трудом сдерживаемые, невыплаканные слезы, лились градом. Раскачиваясь туда-сюда, он задыхался и ревел, словно раненый детеныш зверя. Даня вздрогнул. — Ты… Чего ревешь? — Сережино поведение стоит изучать в природе. Казалось бы, человек от счастья воспарить должен, а этот слезы сидит льет. Воистину непостижим. — …Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Твари! — Он уперся руками во влажную землю, вцепляясь в нее пальцами, — Дайте мне умереть спокойно! Дай мне умереть! Я уже во всем определился! Это не смешно! — Надрывающимся голосом кричал он, — Совсем не смешно! Мне не страшно! Я не ссыкло-! — Он не договорил и снова разразился рыданиями, падая на землю в позу эмбриона, сжимаясь, словно младенец, — Я свое пожил, мне не понравилось… Мама… Возьми меня с собой… Забери меня отсюда… Внезапно он стих. Московский отмер и в который раз кинулся проверять этого избранника судьбы на признаки жизни. Перевернув тело на спину, он без раздумий прижался ухом к его груди. Затем медленно поднялся. — Отключился… — Пробормотал сам для себя Даня, — Блять! Что ж ты творишь, ублюдошный! — В разрез со своими словами он одной рукой зачем-то наглаживал его грудную клетку, а второй нежно приглаживал его черные волосы, заботливо убирая их с лица. Обхватив его тело, он положил Сережину голову себе на колени и выдохнул тогда, когда увидел, что ему вроде ничего не угрожает, — Спишь?

***

Он снова оказался дома. В своей комнате, но лет так 7 назад навскидку, судя по интерьеру. К кроватке подбежал 8-ми летний мальчик и с разбегу запрыгнул в нее, накрываясь одеялом с головой. Взрослый Сережа здесь был наблюдателем, стоя неподалеку от кровати. Он понимал, что спит и это всего-то его воспоминание, но от третьего лица. Лежащий на кровати мальчик вытянул руку вверх и отчего-то засмеялся. — «Нет…нет…» — Он попятился. Этот день он помнил отлично. — Значит, сестра? — Хихикнул тот, маленький Сережа, разговаривая сам с собой, — Как не терпиться с ней познакомиться! Хочу уже с ней поиграть! Взрослого Сережу отчего-то настиг рвотный позыв. Он подошел к кроватке и взглянул себе в лицо. Детское и невинное, не познавшее лишений и горя. Татищев почти протянул руку, чтобы потрепать его по голове, но его сердце болезненно сжалось, и он убрал руку. Тут вдруг дверь отворилась, привлекая внимания обоих Сереж. В него зашел человек, чему маленький мальчик очень обрадовался. Взрослый же Татищев закатил глаза. Что за парад воспоминаний? Он реально умирает, что ли? — Па-а-п! — Требовательно позвал мальчик, — Чего так долго? Мне скучно было! Ты задержался. — Дела были, — Расплывчато пояснил Юра, — Мы с мамой… Болтали. — О сестре, да? — Засветился Сережа. Папа помолчал пару секунд, а затем просто кивнул, не желая продолжать тему разговоров с матерью, — Что думаешь о ней? — Что она малявка, — Ухмыльнулся мелкий. Взрослый Сережа покачал головой и дал меньшей версии щелбан, который тот, конечно, не ощутил, — И должна будет со мной играть. В войну! — Она будет слишком мала для того, чтобы с тобой играть. Тебе прийдется подождать. — О… — Погрустнел Сережа. По темпераменту он никогда оптимистом не был, так что уже тише и с характерным закатом глаз, спросил, — И сколько? — Не знаю, — Пожал плечами Юра, — Как сама захочет. — Ты же ее заставишь если что? — Сережа посмотрел на отца умоляющим взглядом в котором просачивалась смешинка. — Э… Нет? — Нервно улыбнулся взрослый. — Ты любишь ее больше чем меня? — Детское хорошее настроение улетучелось, словно его и не бывало, — Ее еще ведь даже нет! — И? Сереж, нельзя так говорить. Вы для нас одинаковы. — Но почему? Как я могу быть с ней одинаков, я же уже столько с вами, а ее еще даже нет, а мы уже равныравны что ли… — Разочарованно начал мальчик, — А как же я?.. Стоящий рядом взрослый Сережа нахмурился. Ну, возмо-о-ожно, он с детства слегка эгоист. Дети просто понимают мир по-другому. Но вспоминая сейчас Катю, он мог точно сказать, что она на его фоне… Татищев сглотнул, возвращая внимание к разворачивающейся перед ним сцене. Но какой в ней смысл? Юра погасил свет в его комнате и ушел, ничего не ответив. Встревоженный ребенок, ожидавший утешения и ласки от родителя, растерялся, оставшись ни с чем. Он сжался под одеялом, надув щеки. Внезапно его подхватил поток какого то воздуха и закружил, перенося в следующую локацию. Каждая из них расстраивала и злила его все больше и больше. Эти стереотипно плохие воспоминания проносящиеся перед его лицом убеждали Сережу в том, что лучше бы он сейчас валялся мертвым. Он вспоминал как отец ждал от него чего то все время, но Сережа не оправдывал ожиданий. Как тетя Аня и дядя Костя тоже ждали. Как ругали его вместо отца, когда Юре было плохо. Как все говорили ему перестать шляться со своими некудышными друзьями-курильщиками и убегать ночью, лишь бы не быть дома. Ни одного хорошего воспоминания. — «Наверное их и не было», — Подумал Серый. Действительно, когда он в последний раз реально радовался? Он уже и не вспомнит.

***

Он проснулся оттого, что кто-то почти невесомо водил пальцем по его бледным губам. Че бля? Серый распахнул глаза и увидел перед собой до предела напряженного Московского. — Ты-… — Не, ну вена на лбу у него точно скоро лопнет от перенапряга. Невозможно все время краснеть так часто и ТАК интенсивно. Но с Даней он открывает новейшие горизонты. Прекрасный человек. — Я.! Проверял жив ли ты, мудло! — Он отдернул руку как от кипятка, что в сущности не являлось гиперболой, учитывая как раскочегарилось лицо Татищева от такого невинного жеста. — Если ты некрофил так и скажи, — Он слабо улыбнулся. Они молчали. Долго молчали. Неприлично долго молчали. — А ты можешь меня задушить? — Разбавил тишину Татищев. Сережа вспомнил, что наговорил перед тем как собрался умирать. Черт, он вообще-то не собирался жить с этим. Неа. Нет. Ни за что. В его планах было эпично умереть, обрекая Московского на мысли и сожаления о нем до того момента, пока он не станет забывать его лицо и голос. Чтобы затем мажорик корил себя всю жизнь за то, что забыл, что не удержал. И думал о нем. Чтобы Серега остался в его сердце навсегда, чтобы с каждым годом его образ отбеливался его памятью, пока не приравняется к святым. Блять, кажется, он реально законченный эгоист и ему нельзя в общество… — Иди нахуй. Просто иди нахуй. — В Даниных глазах отразилась вся боль поколений, — Нет. Снова повисло неловкое, наполняющее грудную клетку тяжестью молчание. Любое действие сейчас было одновременно и крайне логично, и крайне нелепо, чуждо. Они продолжали смотреть друг другу в глаза, понимая: ничего уже не будет, как прежде. Их отношения развивались пол лета, чтобы достигнуть кульминации в один день. Многодневные ожидания, непрекращающиеся волнения, любовь.       Но вместе с тем страх неизвестности, непринятия. Как быть дальше? Это нормально? А что сказать семье? А что будет, когда лето кончится и они уедут назад в Москву и Челябинск? Нужны ли они будут друг другу? А это точно оно? Может это такие сильные братские чувства? Сережа сощурился и отвернулся. С другой стороны, он итак уже сделал для своей семьи худшее, но пидорство определенно станет последним гвоздем в крышку их гроба. — Не молчи, — Татищев услышал…всхлип? Он повернулся назад. Лицо Московского было искажено гневом и обидой, в глазах стояли слезы, — Это что, ничего не значило? Ты решил ляпнуть это просто так, шутки ради?! Ах, этот мажорик влюбился, ну я умру прямо перед ним, так, угара ради, а перед этим в любви признаюсь, чтобы он в могилу себя свел! Знаешь, ЧТО я думал?! Я думал прямо тут! С тобой… умру, — Слеза одиноко скатилась по мрачному лицу, но не успела она долететь до земли, Московский стал накалять градус, — Ты знаешь, меня немногое держит на земле! Хочешь смейся, но богатейскими радостями я присытился до тошноты! И вот я впервые за 15 лет увидел большее в людях… Искренность… В моей жизни снова появился интерес к ним, но вообще то, только к тебе… И ТЫ РЕШИЛ ЗАБРАТЬ ЭТО, ЗНАЕШЬ, ТЫ БЫЛ ПРАВ ТЫ — ЕБУЧИЙ ЭГОИСТ, — Он яростно схватил его за воротник. Глаза пылали яростным огнем, но при взгляде в обсидиановые Сережины его будто окатило водой, да так, что его взяла крупная дрожь, — И я чувствую себя только хуже, я чувствую стыд, когда понимаю, что даже если бы ты был ужасным человеком, я бы все равно повелся. Даже если бы ты использовал и унижал людей, даже если бы ты был лживым и высокомерным, непостоянным предателем, даже если бы смешал меня с грязью при всех, я… — Он замолчал. Итак сказал слишком много. Сережа продолжал смотреть прямо на него, его взгляд жег дыру в Данином сердце и лобной доли тоже, по видимости. — Сереж, не молчи… — Он был словно в трансе. Ему не представлялось возможным никакими эпитетами и гиперболами описать насколько Сережа был для него прекрасным. Прекраснее во всех отношениях человека он доселе никогда не встречал, и не думал, что вообще встретит, — Се-. Татищев легонько коснулся своими бледными губами красных напротив. Легкое, невинное касание. В душе Даниила расцвели все цветы, взошли все солнца и луны, запели все птицы и тысячи астероидов ударились о землю одновременно. Одно касание. Все камни упали с гор и разрушились, уровень моря опустился до лодышек, воцарилось мертвое спокойствие, словно он достиг просветления и вышел в нирванну как Будда. Звезды взорвались, вселенная сжалась до точки. Возьмите все деньги, все имущество отберите, оставьте его бомжом без дома и семьи лишь с возможностью целовать и кусать эти губы. Сережины. Вечно. — Я не отказываюсь от своих слов, — Пока Московский пребывал в шоке, Серж снова свалился на землю, прикрывая пылающее лицо логтем, — Я-я…типа…ну, ты хотел? Всмысле, я подумал, может… ты захочешь… э-э… и тут как бы…ты был таким… и я… и ты… Даня наклонился к нему, поставив руки по обе стороны от его головы и тоже одним касанием дотронулся до его губ. Тянуче сладко и нежно, слаще и нежнее любой карамели. С тихими вдохами и выдохами. Это все, что они могли себе позволить. До поры до времени. — М-м-м… — Непроизвольно простонал в поцелуй Татищев. Увлеченного Московского как кипятком ошпарило. Они отлетели друг от друга на метр минимум в ту же секунду. — Ты.! Ты чего.так стонешь?! — Почти пища, указал на него пальцем Данила. — Да я! Да ты! — Крикнул красный как рак Серж, — Это ты блять целуешься как… не знаю! Ты че тренировался бля?! Какого хуя вообще?! — У меня так то девушки были, — Вздернул бровь Московский. Он действительно был уже на опыте. — Нахуй шел, — Отвернулся Серый. У него просто не было. И опять тишина. В этот раз ненадолго. — Может, еще хоч-, — Не успел Даня закончить предложение, Татищев уже снова присосался к нему. Похуй, он человек компромиссный, не обидчивый. Дане с высоты опыта лет это давалось явно проще, и хоть они целовались без языка, Московскому было однозначно легче довести влюбленного Сережу до сладкой исстомы. Сережа даже не хотел перехватывать инициативу, он желал, чтобы Даня делал с его ртом то, что считал нужным. Собственно это он и делал. Но ничего, скоро Татищев также освоит это ремесло и они смогут побороться за первенство по-настоящему. Внезапно в грудь Московского уперлись руки. Он оторвался от Татищева и взглянул на него с вопросом. Серый выглядел КРАЙНЕ смущенным и стеснительным. — Давай пока…всё… — Пробормотал он, стыдливо отводя глаза. С Дани сразу семь потов сошло. Еще встречаться не начали, уже проебался. — Что? Но почему? — Он схватил его руки, отчаянно стараясь понять, где именно он проебался и как сделать лучше, — …Тебе не понравилось? — Понравилось…слишком сильно… — Татищев наконец поднял на него лихорадочно блестящие глаза, — Можешь…отпустить, пожалуйста? Я… Даня опустил взгляд вниз и, — Сережа, блять, Боже-… Не дождавшись действий со стороны Московского, Серый сам отпихнул его и встал, отряхиваясь, — Мне просто ногу защемило. Кровь не туда прилила. Ты не при чем. — Ты больше не дашь мне себя поцеловать? — Раздосадованно спросил Московский. Целовать Сержа очень быстро стало его любимейшим занятием. — Нет, — Лаконично ответил Татищев. Он бы и сам хотел, очень-очень хотел бы, но он знал себя и свой организм, и знал, что это все очень быстро может зайти не туда. А с Даней ему было слишком… слишком во всех отношениях. Тем более технически, они даже не встречаются, так что… — Нам еще думать, что родакам говорить. Меня так то, полиция разыскивает и тд. А я тут с тобой… — А что, плохо? — Нет, это… слишком хорошо…так не бывает… и я боюсь такими темпами мы проторчали бы тут до рассвета. И ты, Данечка, между прочим, религиозный человек, устыдился бы. — Ну во первых кому-кому, а стыдиться сейчас точно не мне, — Сережа раздраженно сдернул кофту и повязал на пояс, — А во-вторых, я свои грехи отмолю. — Ц, вот и отмаливай, — Серый отвернулся и ушел искать выход, пряча краснющие уши за волосами… Как же так угораздило… Чтоб ты провалился, Московский, со своей языковой камасутрой. Вскоре показались два знакомых дома на песщанной улице.