Вопрос выживания

      Это оказывается невьебенно тяжелым квестом — жить (с) Олегом — хоть Влад и собирается провести остаток своей жизни, ничего не меняя.       Это он устроен просто, свинчен из понятных деталек, помят в тех местах, где всем видно и открыт для одного единственного человека нараспашку. Олег может спокойно перелопачивать его прошлое, копаться в мыслях и бесконечно спрашивать обо всем, что ему интересно, зная, что ему ответят.       Сам медиум так не может.       Владу приходится выкорчевывать из него все с натягом, и только бешенное ответное желание помочь напополам с пониманием, что выбора у него так-то нет, не дает ему открыть свою поганую пасть и возмутиться.       День за днем он осваивает это непаханное поле: показать им обоим настоящего Олега Шепса без всей наносной шелухи.

***

      Под конец новогодних праздников он валится с температурой под сорок, заставляя медиума заламывать локти и носиться вокруг него как неопытную мамашу несмышленого чада. Ловить в объятия прохладное тело приятно, ещё приятнее понимать, что его норовят закутать толстым одеялом, подоткнув край под спину.       К вечеру умаявшийся от головной боли он выползает на своих двоих на кухню, мостится на подоконник, привлекая ни на шаг не отстающего Олега к себе, и в шутку кидает ему: — Будь хорошим мальчиком, приготовь мне супчик.       Шепс, кажется, намеренный всерьез просочиться ему под кожу, обжигает ухо шепотом, зарывшись руками в короткие волосы. — Нихера не получится. Я безрукий, — и столько неприкрытой досады слышится в голосе, что Влад и не думает ржать.       Как бы то ни было, а Олег мастерски выходил сухим из воды до этого, сливаясь с помощи в готовке, норовя увести внимание на что угодно другое. Утягивал возмущенного Влада в крышесносные поцелуи, ссылался на другие дела, переводил все в шутку, но за эти полгода совместной жизни чернокнижник не дождался от него даже яичницы. — Хочу суп, приготовленный твоими руками, — он берет чужое запястье, касается губами пульса под синими венами, — Из них я готов съесть даже отраву.       Это чувство, с которым он постоянно борется, и которое никогда не проступает на лице Олега в кадре, окутывает медиума снова.       Неуверенность.       Влад чувствует его сомнения шкурой и когда тот возвращается спустя час с небольшим куренком, и когда копается на полках в поиске перца и лаврового листа, и даже когда наливает в глубокую тарелку янтарный бульон.       С опаской усаживается с краю, наблюдая как Череватый подносит ко рту ложку, от которой вздымается пар. Бульон оказывается совершенно обычным, на вкус Влада чуть недосоленным, но это не мешает ему наслаждаться моментом и осознанием, что они оба перешагнули через какой-то невидимый глазу барьер. — Очень вкусно, спасибо, — решает, что бациллы менее важны, чем возможность на волне фарта сорвать ещё один куш и тянется через стол, запечатляя на чужой щеке поцелуй, — Люблю тебя.       И вот он, этот момент икс, гештальт, напротив которого они всё ещё не поставили галочку. Отчасти бесполезную, ну потому, что да ладно, Влад не тупой, догадался уже давно. Но время все бежит и бежит, а слова так и не прозвучали и сейчас самое время.       Он прячет лицо в тарелке, боковым зрением поглядывая на остолбеневшего и напрягшегося Шепса. Иногда ему кажется, что они оба давно в курсе происходящего, ведь пауза всё тянется, и любой нормальный человек уже бы прервал повисшую тишину.       Олег наконец расстроенно откидывается назад, а затем и вовсе подрывается и скрывается в ванной.       Влад давит в себе поднявшееся чувство на корню, отправляя следующую ложку в рот.

***

      Через пару дней он уже бегает живчиком, поэтому разгребает образовавшийся за праздники и прогулы завал, возвращаясь домой поздним вечером. С порога его сбивает умопомрачительный запах еды, заставляющий кишки прилипать к стенкам и неверяще двигаться в сторону кухни, на ходу скидывая ботинки.       Медиум встречает его на пути, складывает руки на груди и пялится на него настороженно, напоминая копию себя из самого начала их знакомства. Влад его обходит, проведя ладонью по обтянутым футболкой широким плечам, и с искренним интересом воззряется на обеденный стол, на котором его ждет еда.       Здесь есть по тарелке с киевской котлетой и вареным рисом, в центре его ждет пиала с легким салатом. Он не знает, в какой момент его шутка про отраву стала правдой — он сожрет все подчистую, если это сделал для него Олег. — Ты чудо. Хочу тебя в одном фартуке на этом столе после ужина, — о, и он правда это сделает. — Я купил котлеты.       Ну ясень пень, думает чернокнижник. Он то сам не вдупляет как их делать, не то, что его начинающий поваренок.       Шепс преграждает ему дорогу, оставляя в шаге от источающей пар тарелки. Лицо его горит решительностью, когда он хватает Череватого за ладонь, делая это день сразу лучше. — Чего, снежинка? — руку сжимают до боли. — Я люблю тебя, придурок.       Ожидаемые слова настигают его совершенно неподготовленного. Он просто пожимает плечами и огорашивает Олега: — Я в курсе, — мысленно хреначит себе по лбу и исправляется, — Ты стараешься для меня, я же не слепой. Я тоже тебя люблю, мистер Рамзи.       Поцелуй выходит почему-то с ноткой чего-то нового, хоть легок он не в помин всем его предшественникам.       Медиум отстраняется и облегченно выдыхает, как будто сбросил с себя груз весом в центнер. — Поздно, да?       Влад думает о том, что между ними месяцы ожидания и тысячи маленьких шажков друг к другу, приведших их сюда. Что их связь теперь прошита множеством воспоминаний и моментов. — Не дури. Для тебя никогда не поздно.

***

             Он отчаянно отговаривает себя от того, чтобы выбрать что-нибудь откровенно цыганское к двадцать девятому апреля и, в конце концов, приобретает кольцо из белого золота с впаянным в металл багетом белого нефрита. Грудь греет подарок Олега, запечатлевший навсегда память обоих хозяев, так что он без сомнений проворачивает что-то похожее, но в своем духе, темнее: колечку приходится протомиться на маленьком огне в энном количестве его кровушки под неумолкающий речитатив. В конечном итоге по камню ползут разводы бурого, а сам Череватый чувствует себя Волан-де-Мортом из недавней пересмотренной с Шепсом многосерийной сказки, создавшим крестраж.       На похвалу насупившийся медиум скуп, подарок принимает с уебанской миной, но послушно напяливает на безымянный палец, с восторженным ужасом поглядывая на новую безделушку.       Пообвыкается он с ней буквально час спустя, расслабленно развалившись на диване. — Ну ты все-таки еблан, знаешь? Как-будто со мной теперь кусок твоего мяса, — при этом он любовно оглаживает большим пальцем грани камня, так что чернокнижник кладет прибор на всё, что было сказано ранее. — Ага. Главное, что моему мальчику нравится.       На него тут же возмущенно зырят, впрочем, не забывая покрываться сплошняком румянцем.       Черт бы тебя побрал, думает Влад и не может сдержать улыбку от уха до уха — из-за связи он не сразу обратил на это внимание, хоть предпосылки и были с самого начала. Дело в том, что его Олега, того самого, что прикидывается четким пацаном двадцать четыре на семь, развозит в сопли от таких вещей. — Заткнись.       Этот день Рождения не его, но он знает, что может порадовать их обоих, если, конечно, одна упрямая заноза в заднице сдастся. — Самый лучший, самый красивый мальчик, — он садится на корточки возле кудрявой головы, неотрывно смотрит в напрягшееся лицо.       «Это по-пидорски» как-то удивляет его Шепс. Спасибо, что не во время того, как член Влада находится внутри него или наоборот. Хотя это и понятно — поди попробуй отказаться от того, отчего кроет и тогда, когда ты не в себе. Да матерь божья, они с Владом перетрахались везде и в таких позах, что вполне можно и признаться себе в маленькой слабости. — Мой хороший. Посмотри сюда, маленький, — он вертит пытающегося съебаться под шумок медиума обратно, — Олег! — Иди нахер!       Влад прижимает беснующегося парня собой к горизонтальной плоскости, шепча в аккуратное ухо: — Как ты захочешь. Ну что с тобой, почему нет?       Он больше не норовит проломить чужую оборону, и Олег отползает к краю из-под него, подтянувшись на руках.       Череватый усаживается у него в ногах, облокотившись на спинку. Всё ещё не до конца у них все кристально гладко. Ныряет рукой за флисовую штанину поближе к прохладной коже, чтобы успокоить и успокоиться. — Во мне что-то такое есть, ты не видишь? Что-то… не знаю, — глаза за темными ресницами приковываются к подарку, — Так, может, и раньше было, но никому не было заметно, и мне тоже. А сейчас…       Влад прикрывает глаза, скрывая под веками свои эмоции. — О чем ты говоришь? — Ты ведь отшил гримеров, да? А я нет. И мне нравится, когда ты ведешь. И… если ты будешь говорить… — Тебе то, что хочу, ты начнешь носить боа и заигрывать с левыми парнями. Твоя армия поклонниц, которым и без меня ничего не светило, рассосется, и все в твоей жизни пойдет крахом, — чернокнижник оставляет в покое лодыжку, кивая, — Хватит нести херню. Я живу с мужиком, люблю мужика и обещаю тебе сказать, если вдруг ты станешь кем-то другим.       Торт они едят в задумчивом молчании.

***

      Череватый решает, что с них хватит буквально на следующий день, когда ему перестает нравиться замкнувшийся в себе медиум — ну что за херня, это вообще-то был праздник, а не поминки — так что с темы он сознательно съезжает. Нет так нет, экая проблема.       Потом идут дни, они вдвоем подписывают новый контракт на проект, в котором успел поучаствовать Александр, Олег горит огнем энтузиазма, запарившийся соваться без передышки в мелкие рабочие моменты, так что вопрос вообще забывается. Владом.       В теплый майский вечер они вваливаются в квартиру после вылазки, льнут друг к другу как очумелые и не разбирая дороги, по наитию, тащатся в спальню.       Льняной летящий костюм Шепса оказывается снятым быстрее, чернокнижник оставляет его буквально на пару секунд ждать в центре кровати, стягивая с себя узкие штаны, когда слышит вместо эротично-томного знакомо неуверенный голос. — Влад?       Движущаяся огненная пелена перед глазами схлопывается, Влад замирает оловянным солдатиком над севшим по-турецки Олегом. Рассматривает сверху вниз красивое поджарое тело — тот уже пару месяцев как снова мучает себя каждодневными тренировками в качалке — глаза-омуты и эрегированный член.       Все, кажется, в норме. — Чего? — волнение он топит, прикасаясь кончиками пальцев к чужой челюсти.       Прохладно и тихо, и точка фокуса сошлась на скуластом лице.       — Я не гей, — вдруг улыбнувшись вспоминает Олег кольнувший его отчего-то давно ролик, — Но ты можешь делать со мной все, что захочешь.       Очередная стена с грохотом рушится между ними, когда Влад вспоминает, про что он.       А потом он сажает Олега на себя и сопровождает каждый толчок непрекращающимися детка-малыш-родной, пока над ним не раздается полуплач-полускулеж.       А потом он берет в привычку повторять все это почаще, особенно по-щегольски вырядившемуся Шепсу в какой-нибудь шумной компании, на ухо, пока его стремятся сожрать взглядом пара-тройка красивых женщин.       Иногда и его посещают глупые мысли.