Бонус, Влад
2 апреля 2024 г., 17:47
— Влад, — обкусанные губы возле уха, горячий бок жмется ближе, — Влад!
Невыносимо долгий день.
Матвееву хватает благоразумия отодвинуться от них, приклеенных друг к другу, на другой край сидения и прикрыть глаза, изображая сон.
— Не обижаешься, а? Я могу загладить вину.
Его личное наказание ведет носом по шее, мажет ресницами по обнаженной коже, и Влад его сейчас практически ненавидит.
Что за дерьмо, а? Как же он проморгал всё, позволив Шепсу закопаться в различные практики по уши, решив, что теперь им всё нипочем.
— Ну не молчи, паскуда, — гортанный мягкий смех раздается слишком близко, заставляя вздрогнуть. Ища успокоение, чернокнижник накрывает чужое колено ладонью, просовывает пальцы в рваные дыры джинсов. Под пальцами тело как тело: как-будто их единственная связь сейчас — обычная, та, что тянется между всеми остальными любовниками. Никакой магии.
— Влад, — в голосе, сочащемся страстью, где-то очень-очень далеко угадывается испуг, — Всё как-то… не так.
«Да неужели?» хочет взвыть Череватый, выволочь этого идиота из машины и огреть чем-нибудь тяжелым. Внутри сворачивается что-то в узел от страха: не доглядел, упустил, такое важное и проворонил.
Лишь бы теперь с демоном договориться, максимально безболезненно для медиума того вытащить и забыть про этот случай как про страшный сон.
Ему насрать на людей — те могут запихнуть своё «фи» куда подальше, учитывая, что беспокоящая их проблема сейчас сидит внутри одного любознательного придурка. Его колышет другое.
Во-первых, никто чистеньким из этого болота ещё не вылезал: потрепанная оболочка после изгнания в любом случае ловила откат, и повезло ещё, если накрывало приступами неукротимой рвоты или затяжным гриппом, а не вылезшими из ниоткуда хроническими болячками. И, во-вторых, никогда ещё он так в аварийном порядке не терял почву из-под ног: его добросердечный Олежек обычно предпочитал игнорировать сунутые ему в руки козыри-ниточки, за которые пропащую душонку чернокнижника можно было подергать. До этого дня.
Их довозят домой под вечер, и Олега приходится из минивэна выволакивать, обещая, что клубы-рестораны-попойки будут, но чуть позже. Просто Влад подустал, а натянутому как тетива Диме нужно кое-что уладить.
Шепс его слушает вполуха, всё незнакомо канючит, цепляясь за руки, пока они не оказываются в подъезде, где его не накрывает по-новому, и непривычно горячие ладони не берут в тиски уже серьезно.
— Что ты творишь? — Влад, в общем-то, и не знает, хочется ли ему выворачиваться. Олег есть Олег, хоть и с нежелательным подселенцем.
— Давай трахнемся? — просто выдает медиум, удерживая на месте и жаля мелкими поцелуями заднюю поверхность шеи и ухо, будто намереваясь сожрать конфету вместе с фольгой.
Звучит он пластырем на развороченную страхом за сегодня душу — может, всё и летит куда-то в ебеня, но и без связи он для традиционного до него Шепса желанен, тот в сторону того же манкого в каждом жесте Матвеева так и не глянул.
До квартиры они добираются в таком виде, что страх берет за тех, кто решит несвоевременно выползти на лестничную клетку — впечатлений не оберутся. Олег, знакомый уже до чертиков, а сейчас удивительно другой, выпотрашивает его из остатков одежды в коридоре, запихивает в ванну, включает над их головами душ и вжимает телом в кафель, уперев кулаки по краям от обнаженного тела.
Влад отплевывается от попавшей в нос воды — потянулся к загорелой шее, подставившись прямо под тугие струи — и хвалит себя за паранойю, заставившую его запихать во все щели по оберегу от нечисти.
Приход в сознание он видит воочию: зрачки сужаются, движения замедляются, и весь Олег как-то светлеет лицом, одновременно застывая в позе.
— Что-то… не так, — повторяет медиум, ловя испуганными глазами чужой взгляд.
До него, кажется, доходит, что ощущения отличаются от обычных, и в следующий момент без какого-либо интимного умысла Влада ощупывают, нервно перебирая руками по коже от одного участка тела к другому.
— Влад? — задушенно сипит медиум, и Череватый привлекает его к себе, стараясь успокоить, — Какого хера?
Желание орать до хрипоты так и не возвращается, даже злоба не приходит, так что он обыденно говорит в чужое подставленное ухо о случившемся, как-будто рассуждает о каждодневной рутине.
— Твоё желание попробовать себя в амплуа сосуда для всякой гадости осуществилось — у тебя в голове гости из наших. Я уберу.
Он надеется, что тогда всё вернется на круги своя, и их связь, что сейчас ощущается призрачно-тонкой, заметной только если приложить нечеловеческие усилия, разблокируется.
***
Спать ему Олег не дает — всё ведет изучающе пальцами по лицу, по плечам и груди, буравит черными в темноте глазами. До трех ночи, часа дьявола, они совершенно свободны, так что ему бы вздремнуть пару часиков, изгнание демона всё-таки процесс длительный и непростой. Влад ловит его руку в ловушку, кладет себе под щеку вместо своей и открывает глаза. — Не спится? Если честно, то он ждал другого. Может, того, что медиум инстинктивно прервет все прикосновения с непривычки, или, к примеру, испугается и будет выпрашивать провести ритуал быстрее, но Олег его удивляет. Это странно, но среди всполохов страха и непонимания ему чудится толика радости. — Нет, — придавленные пальцы греют кожу, свободный большой елозит у контура губ. Он тянется по подушке ближе, ведет носом по коже и оплетает руками и ногами так, что кажется, кости треснут, не выдержав натиска. — Всё значительно… проще, но так ты такой, — шестеренки у него в голове крутятся как наяву, — Обычный? Чернокнижник и не думает обижаться: связь делает с ними невообразимое, и пусть щемяще-нежное и одновременно жгуче-страстное чувство существует между ними на любом расстоянии, секс для них сходен по описанию со сценами из бульварных романов — с потерей себя во времени и пространстве, растворении в моменте и всё такое. Будь они хоть распоследними уродами, лучших партнеров им себе не найти, спасибо природе за охрану от посягательств на ценные ресурсы. Сейчас всё по-другому: под пальцами он чувствует текстуру кожи, перекатывающиеся мышцы, жесткие волосы. Проще, значительно проще их привычных прикосновений, как бывает у самых обычных людей. Руки скользят по чужому изгибу спины, считают позвонки, задерживаются на крепких бедрах — сколько девочек мотают сопли на кулак, чтобы видеть то, что видит он, сколько приворотов отскакивает от чужой защиты ежедневно? Во Владе много чего грязного, беспросветно черного, но он честный по отношению к себе и Олегу, поэтому присосавшись к чужой впадинке между ключицами он легко сознается себе в своем желании. — Давай, — кадык под губами судорожно дергается, а он как ни в чем не бывало продолжает отвечать на давно заданный вопрос, — Трахнемся. В суматошном поиске смазки в темноте читается робкий восторг, который страсть как хочется усилить, но Влад, как самая настоящая скотина, выжидает до того момента, как Шепс чуть стыдливо пробирается пальцами себе сзади и внутрь по бедру. — А я решил, что сам наконец-то побуду звездой вечера, — попытка изобразить разочарование с треском проваливается, но замершему изваянием Олегу хоть бы так до смысла добраться, — Но если ты против… Олег не против, очевидно, хотя прием удушения на нем использует, когда в порыве страсти сжимает его в медвежьих объятиях, а потом привычно натягивает на морду выражение глубокой целеустремленности и сосредоточенности. Влад смеется с этого до колик, до самого момента оказавшихся внутри растягивающих пальцев, обрывает хихиканье резко, вонзив зубы в верхнюю губу. — Больно? — душу греет чужое волнение, пальцы внутри него замирают. — Прикольно, — выдыхает он. Неприятно, но не смертельно, и Олегу об этом знать ни к чему. Он следит в темноте за чужим лицом, за сведенными бровями и тает изнутри от чувств, так что пропускает момент, когда по нервным окончаниям проходит возбуждение, и его выгибает на кровати дугой. Чувство абсолютной наполненности новое, неизведанное, он ошеломленно дрожит в чужих руках, не представляя, что может впустить в себя что-то большее, хоть и млеет от ощущений. Олег светло радуется, так что Влад послушно раскидывает колени, забив на собственный страх разойтись пополам под его напором, и покрепче сжимает зубы. Его много. Чернокнижник старается не сжиматься, но всё тщетно — рефлексы есть рефлексы, внутри всё распирает и тянет, и он может только ещё раз поблагодарить судьбу за то, что рассудок Олега уплывал в сладкое марево, когда они проделывали это в первый раз. На середине пути, когда он оказывается достаточно близко к тому, чтобы признаться себе и Шепсу в своем незавидном состоянии, на него обрушивается вся нежность, которой только мог разжиться Олег. Влад под этим напором забывается, только ловит и ловит касания сорвавшегося (или дорвавшегося) медиума, а потом вдруг оказывается, что ему хорошо. Лучше, чем хорошо. С его первым стоном Олег срывается окончательно, и всё мешается перед глазами в круговерть из вздохов-слов и ритмичных движений, а следом всё расплывается и сам Влад, кажется, раскалывается на части. Возвращается он тогда, когда внутри всё обжигает горячим, и Шепс падает на него всем своим немаленьким весом. — Конь, — в противовес словам он успокаивающе ведет по чужим лопаткам. Его будто отварили в концентрированной лени и безмятежности, даже встать и сходить в душ не хочется. Кажется, Олег пытается протереть носом ему в груди дыру и забраться туда окончательно. А ещё он что-то шепчет и шепчет, идиот несчастный.***
Изгнание проходит успешно и почти без потерь для одного конкретного медиума: только на следующее утро тот не может глаз открыть, слипшийся от гноя. Влад записывает это как победу, хоть Олег и ворчит всю неделю на судьбу, да только затыкается, стоит напомнить, что к этому привело. Липнет он к Владу пуще прежнего, как-то по особенному подставляется под руки и нарадоваться не может, что связь вернулась. Чернокнижник лишний раз не расслабляется — хорошо изучил, с кем живет, любопытная натура и шило в заднице медиума не дают забыться надолго, только следить и остается, чтобы снова в неизведанное дерьмо не влез. Спустя время ему даже приходит мысль покопаться в литературе и Шепса контролируемо с демонами познакомить — а что, и чужое любопытство удовлетворит, и не поседеет, и личную жизнь разнообразит.
