«Шесть мальчишечьих сердец» или «Сердца и букашки»

Что можно найти на дереве? Спящего Джуëна, как пример. Ветви с широкой объëмной листвой ласкают чужие руки и расслабленное лицо, словно зелëные художественные кисти с блëстками солнечных зайчиков, пытаются раскрасить извечно уставшее тело. Оно измождëнное и чуток худощавое, потому что диета из апельсинового лимонада, жвачек и насыщенных колыбельных даëт о себе знать. Ключицы выглядывают из-под растянутой футболки, а солнышко так и стремится сотворить из впадинок лужи, полные обжигающих неосязаемых волн. Ветер влюблëн в волосы Джуëна. Уж слишком часто он перебирает осеревшие пряди, чуть спутывая их. Непослушные локоны лезут на глаза и в рот, но это всë ради того, чтобы разлепить веки. Ветер знает, что пропускает сам Джуëн, специально будит своими выходками. Пальцы убирают наглые волосы, а потом мальчик открывает глаза. Напротив душу цепляют кончики зелëных ветвей, до ужаса спокойно колыхающиеся под напором свежего воздуха. Солнце греет толстую ветвь у самых ног, но не цепляет их, потому что они и так изранены в бесконечных падениях, занозах от древесного ствола и отцовского гнева. Облака выглядят аппетитно настолько, что живот невольно урчит, напоминая о том, что есть что-то надо, ибо он станет бунтовать. Но Джуëн на это лишь прыскает смешком, совсем не думая о том, что будет после того, как желудок устанет от мазохизма собственного носителя, которому так нравится ноющая пустота, буквально скручивающая органы. Поломанные миллион раз тапочки цепляются за сломанную ветвь, покидая чужие ноги. Гладкий сук больно нежно льнëт к ступням, словно он самое мягкое покрывало. А что кроме Джуëна здесь есть? Листья-художники, что всегда полны запасов солнечной краски. Они рисуют на облаках, придавая им тот объем, который так нужен. Небесный пух – плоский холст, и это известно только пятерым мальчишкам. Разве нужно знать это ещë кому-то? Секреты подаренные солнцем выдавать нельзя. Тонкие ветки совсем прорисовывают мелкие детали. Заботятся о времяпрепровождении обитателей места, чтобы они могли выискивать несуществующие образы. Забавно глядеть на завороженые лица, которые своими блестящими глазками пытаются что-то найти. Но ведь находят. Может там этого и в помине не было, но они найдут. Только Джуëн и листья? Воспоминания, слëзы, кровь, смех, пение, разноцветные фломастеры, наклейки, окурки. Воспоминания о том, что это дерево было обителью двух несмелых влюблëнных, отчаянно боявшихся признаться. Но его захватили не только несказанные чувства, но и худощавое тело спящего художника, синий дым из уставших лëгких и пушистые локоны живого облака, скачущего у самых корней. Слëзы измученного звездопада, что в одиночестве рыдал от вымотанности. Даже краснокедый мальчик не был так ответственен, как тот, кто всë знает. И это сложно. Кровь с согбленной спины, что постоянно царапается о шершавую кору ствола. Но не больно. Даже приятно, потому что кровь тëплая, музыкальная и спящая. Мальчик – художник, даже если иногда его краски – кровь с лопаток, а холст – ветви дерева. Смех хриплый, ведь лëгкие насквозь прокуренные. Хриплый, но в какой-то степени даже чистый. Потому что искренний, родной, цепляющий. Пение белого пуха, которое слаще любого лимонада будет. Ну, кроме того, что со вкусом апельсина, конечно. Разноцветные фломастеры непроглядной души, которые нагло стащил художник. Дерево стало ещë солнечней, ещë зеленей. А главное, начало походить на тех, кто его окружил. По-детски татуированным. Наклейки, которые могли попасться вместо переводных тату. Их сигаретный монстр клеил повыше, чтобы никакой спящий слушатель не стащил в свой деревянный лакированный мирок. Окурки, которыми божьи коровки отчаянно давятся, и только после скидывают их на землю и собирают в кучку, чтобы закинуть в пустую бутылку, и выкинуть в ближайшую мусорку. Ну или она будет ждать своего победного воскресного вечера. А что под деревом? Хëнджун и Джисок. Их молчание или пустые разговоры. Они всегда там. Почти. Иногда Джисок отлучается потрепать или поязвить кому-нибудь, а иногда Хëнджун ищет в густоте ветвей что-то необычное. Но это просто кисточки с солнечным глянцем. Они ищут. Что-то точно ищут. И находят. Новые привычки, новые ощущения, новые звуки. Но прячут. Прячут чувства. В далеке от дерева, чтобы так запросто не найти, не сорваться. Получилось ли? У Джисока вполне, а у Хëнджуна? Не очень.

***

–Джисок. –Да? –Что под деревом? –Чего? Джисок в непонимании вглядывается в чужое невозмутимое лицо, которое отчего-то залилось румянцем. Сердце больно скребëт, потому что стучит непозволительно быстро. –Что под деревом?– повторяет Хëнджун. –Ну, сейчас под ним сидишь ты, я больше не знаю. Под деревом слишком много. Кусочки пластинок Хëнджуновой души. Они торчат, словно надгробие. Там захоронено терпение, с трепетными звуками луны на виниле и родинки–звëзды. Там четыре могилы и одна яма. В первом по счëту месте погребения, лежит пустая упаковка струн для арфы, сломанные карандаши и украденные родинки–звëзды. Бесконечная коллекция Джисока, которой он не гордится, но любит безмерно. Хëнджунова могила всегда разная, потому что еë перекапывают из раза в раз, и это утомляет. У Джуëна нет потребности держать что-то на земле. В его волосах вся любовь ветра, грифельная пыль, сломанные сверчковые лапки. И потрëпанные тапочки на ветке рядом. Третья могила полна сухим табаком. А ещë пролетевшим временем, сожалениями и крыльями стрекоз. Сынмин любил лежать там, где пахнет так знакомо, пусть от этого и тошнит. Четвëртое надгробие – заборчик из сухих веточек, увешанный травинками с узелками на концах. Внутри вся малая часть содержания из сумки. А ещë оно пахнет так хлебно, что иногда даже жутко, вдруг там лежит извечно свежая выпечка? Чонсу ведь может. А пятая яма осталась от Ким Сынмина. Она пустая. Наполнена слезами Чонсу, так беспросветно вливашим их туда. Однако навечно влажная земля светится. Солнышко отражается. Оно готовит еë. Они никогда не умрут в этом месте. Нет повода, нет мотивов, нет желания. Есть надежда только жить, жить и жить.

***

–Что под деревом, Джисок? –Хорошо, я не знаю. Что там? –Подойди ближе. И Джисок покорно подходит, чуть наклоняется и падает на колени. Слегка дрожащие руки Хëнджуна тянут за застиранную футболку, и мимолëтный поцелуй приходится куда-то в районе сердца. Бумажные крылышки мотыльков шуршат, не давая услышать мысли о том, правильно ли поступает парень. Да потому что правильно, они знают об этом лучше трезвого разума. –Что под деревом? –Звëзды? –Ещë. –Влюблëнный месяц? –А теперь вместе. –Звëзды и влюблëнный месяц? –А звëзды не влюблены? Влюблены. Поэтому искрящийся поцелуй приходится в рыжую макушку. Больше, чем слова.