«Шесть мальчишечьих сердец» или «Сердца и букашки»

Чонсу был надоедливым бродячим мальчиком с живым сердцем. Отцовская сумка похожа на мирок детских причуд – полна бесполезного мусора, но выкинуть который поистине жалко. Там Чонсу всегда находил горсть лишних монет, чтобы обменять их на свежий хлеб или бутылку оранжевого лимонада со вкусом химозного апельсина. Вкладыши с жвачек, на которых хранились глупые анекдоты, кроссворды, загадки и цветастые облачные драконы, которые рвутся наверх – к шее и рукам, чтобы внести свой след, пусть и есть шанс, что за это они могут поплатиться одной из лап или кусочком огненной гривы. Пустые пакеты с хлебными крошками, они всегда пригождались позже, когда в самое пекло Хëнджун отказывался отдавать свою панамку, чтобы набрать ягод. Чонсу нырял в кусты малины, царапал светлое лицо и мягкие руки. Извинялся перед растением, что так бессовестно берëт его плоды, но оно никогда не сердилось, лишь с пущим пафосом раскидывало множество своих конечностей, словно приглашая в свои цепкие и болезненные объятия. Кусочки стëклышек, которые отличались своей затейливой формой и цветом. Обычно, они пахли горьким ядом – алкоголем, но иногда попадались с ароматом дюшеса или ягод, и их уже хотелось проглотить. Но Чонсу просто собирал их, откладывая в отдельный кармашек. Всегда твердил "Это не стекло – это алмазы! А некоторые ещë и съесть не жалко." Обменивался ими на Джисоковы карамельки и мармеладки, хотя позже находил стëклышки зарытыми у травы. Игральные карты Сынмина. Они были порисованы фломастерами, поэтому обычных мастей для них больше не существовало. Появились – солнце(чирва), подсолнух(пики), листик(буба) и росток(крестье). Дамы были обращены в новейшие платья из лепестков; вальты – в благородные костюмы из наклеек; короли – в увесистые одëжки из листьев. Такие карты нравились им куда больше. Божьи коровки. В сумке обязательно лежала пара букашек, мëртвые или живые – не важно. Чонсу считал их своим талисманом, а Джуëн шутил, что это его наркотик, который он не в силах бросить. Только вот глазки быстро моргали в ответ на эти шутки, потому что иногда букашки заползали в рот, шли дальше и дальше, щекотно прогрызали путь. И поселились там. В сердце. Они ползали по венам, одаривая Чонсу слабостью и детской влюблëнностью, которую тот не мог сдерживать. Мозг тоже окутали божьи коровки.

***

–Оди-Оди! Пломбирные волосы на голове напоминают едва ли распушившееся облако: мечтательно наблюдает за лениво сопящей компанией, защищает их от солнечного пепельного пекла, накрывая плотным теньком. Рука небрежно их касается, наводя родной беспорядок. Пальцы протекают сквозь светлые локоны, впитывают аромат свежего хлеба. Этот запах опьяняет несформировавшиеся личности, действует своим запрещëнным веществом, наркотиком. Чонсу был зависимостью для всех. Они были зависимостью друг для друга. Запах хлебной макушки сводил с ума, заставлял ждать каждый день встречи с Ким Чонсу. Мальчиком с душистыми пломбирными локонами, отцовской сумкой и божьими коровками в еле бьющемся сердце. –Чего тебе?

***

«Оди» – О Сынмин. Мальчик с жертвенной натурой. Мальчик с чудачеством в голосе. Мальчик с порванными кедами. Оди был прокуренным бродячим мальчиком с беспокойным сердцем. Самый рассудительный парень с пепельной копной посеревших волос. В его глазах никогда не было бликов, лишь слабые огоньки дымящихся сигарет. Это была поистине самая противная его зависимость. Он всегда хотел повзрослеть, но ничего рассудительней, чем залиться табачным дымом он не придумал. Теперь он не ребëнок, а проблемный подросток с прожëнной зависимостью. И делает ли это его жизнь лучше? Нет, точно нет. Сынмин не любил запах сигарет. Не любил головокружение и тошноту. Не любил задумываться о прокуренных лëгких и плачущем сердце. Он любил запах сожжëнных одуванчиков. Любил пьянящую свободу, до боли в животе и пульсации в висках. Любил думать о том, что в его лëгких сидят сотни стрекоз, а сердце заливается от переполняющей радости. Любил. Просто любил любить. Вот только даëтся это сложно. Его голова полна идей, но он сам ничего не предлагает. Молча сидит поодаль, наблюдает и соглашается со всем, что предложат духовно не просвещëнные личности. Любая наивная проделка, любое странное предложение, любая детская шалость. Он молча наблюдает за теми, кого поистине не отпускает детство: чьи мысли слышит только тихое озеро, могучий дуб, проворная трава, сопящий кот и рисунки музыкальных инструментов. Его мир удивителен и красочен, до краëв залит лимонадом со вкусом апельсина. Его карманы полны пустых пачек. Его разум полон пустых обещаний. Его сердце полно пустыми надеждами. А ещë роем стрекоз.

***

–Сходишь в магазин? Чонсу валится на чужие плечи, выбивая последний непрокуренный воздух из прокуренных лëгких. Глазки-пробки распахивают веки так сильно, что казалось, из Сынмина польëтся газировка вперемешку с пеплом и тонкими крылышками. Чонсу всегда непроизвольно пугал, потому что отследить шаги практически невозможно. Его грация крохотного котëнка, который еле перебирает лапками этому не способствует, но вот воздушная облачность и призрачность очень даже. –А чего я то сразу? –А кого ты предлагаешь? –Ты и сходи. –Почему я? Чонсу обиженно дует губы, но взгляд Сынмина сразу же их лопает, как воздушные шарики. Идти никто никуда не хотел, но и перепалку устраивать было не вариант. –Ну пусть Джуëн сходит. –Джуëн-и спит, у него снова отец дома был. Сынмин любил и сочувствовал каждому. Сынмин тот, кто вырос быстрее всех и тот, кто мечтает вернуться в детство. Сынмин – мальчик с прокуренными волосами, терпеливостью в сознании и роем стрекоз в задыхающемся сердце. –Опять? –Опять, Сынмин-а, опять.

***

Джуëн был спящим бродячим мальчиком с музыкальным сердцем. Дома было уютно. Почти. Там уютно, пока никого нет. Когда мама страдательски работает в ночь до огромных мешков под глазами, забитых рук и пустой головы. Когда отец уходил ночевать к своим друзьям-алкашам, подворовывая материнские деньги на очередной пузырь дешëвого пойла. Квартира пуста, лишь сквозняк покрыл всë невидимым слоем ëлочных иголок, что прикасаться ко всему больно и до дрожи страшно. Там уютно, пока солнце льëтся в окна, как дешманский апельсиновый лимонад. Безжалостно топит старую двушку с советским ремонтом, ковром на стене и прибитыми разделочными досками, окружëнными облезлыми обоями. Кухня блестит жëлтым светом, приглашая опустить голову на подоконник, уложить на сложенные руки и уснуть мирным и тëплым сном. Кружевные шторки перебираются на макушку, поглаживая длинные и неспокойные курчавые локоны. Там уютно, пока в шкафу достаточно места чтобы спрятаться. Изнутри дверца разукрашена самыми разными наклейками, завороженно складывающиеся в новую картину, которую ни один профессиональный художник никогда не нарисует. А может и не увидит вовсе. Но еë заметит Джуëн. Проведëт пальцем по выстроившимся контурам, складно превращая в новый силуэт. Запечатлит в памяти, а после перенесëт в Джисокову тетрадь, где в ручную подписана каждая страница. Там уютно, пока постель пахнет стиральным порошком и кондиционером для белья, а не алкоголем и мамиными слезами в вперемешку с кровью. Иногда дома было страшно дотронуться до чего-то неправильно. Не так, как сказал отец. Поэтому даже на собственную кровать было страшно лечь, пусть и мелкий цветочек манил к себе, заставлял чувствовать в его объятиях до страшного спокойно. Джуëн точно когда-нибудь стащит свою простынь, вырежет все эти тканевые цветы и подавится ими. Засыпет их в глотку, проталкивая пальцами и сдерживая рвотные позывы. Там было уютно, пока за окном трещали сверчки. Ночью, когда стемнело, открывал окно в спальне, наслаждаясь их прерывистым пением. Слушал, как колыбельную, засыпая. Эти насекомые пробирались в одинокое царство морфея, трещали своими крылышками и забирались в душу Джуëна. А из души до сердца путь близок, особенно если прыгать. Поэтому кровавые следы от шершавых лапок зудили где-то в лëгких, а после сердце жалко вибрировало от зари до зари. Джуëн любил эти складные песни, а ещë свой дом, сладкий сон и четырëх, душистых как корица, мальчишек.

***

Джуëн лежал под самой густой тенью, оперевшись на толстый ствол. Пепельные волосы были завязаны в непринуждённый хвост розовой резинкой. В голове, должно быть, сверчки давно играют свои нескончаемые колыбельные, уносящие вчерашний страх куда-то в глубокие реки царства. Оно принадлежало им. Ночным музыкантам. А ещë ему. Бесконечному слушателю. Джуëн – мальчик с бесконечной снулостью, тканевыми цветами в горле и сверчками в дрожащем сердце. –Хорошо, может Джисок? –Нет, Джисок сейчас вместе с Хëнджуном. –Он волшебник? –Я сам удивлëн! Разговорить нашего Хëнджун-и так сложно, но Джисок-а владеет неподвластной нам магией. Я уверен, в его глазных яблоках и пухлых губах хранится вся сила. Завидно то как. Перебирает торчащие травинки, расчëсывая зелëную шевелюру. Чешет за ухом, словно сейчас достанет монетку, как великий фокусник. Но зная Чонсу, он скорее бы достал божьих коровок, стеклышки или крышку от апельсинового лимонада. Джисок лежит на траве, взмахивая ногами. Заглядывает в душу Хëнджуну, рассматривая его сердце. Кажется, что он знал, чем наполнены миры каждого, да только свой он ещë не обуздал.

***

Джисок был загадочным бродячим мальчиком с волшебным сердцем. Может он владел магией? Немного невезучей, но магией. Его карие глаза сверкали так ярко, как не сверкала ни одна звезда. Так говорил Чонсу. Его смоляные волосы вязко обвивали пальцы, заставляли прилипнуть, а мысли о сопротивлении этим каштановым цепям, как на зло(или на радость), покидали голову. Так говорил Сынмин Оди. Его пухлые губы были похожи на жвачные пузыри, так сладко и блестяще запоминались. А ещë они пахли апельсиновым лимонадом. Так говорил Джуëн. Его душа была загадочной, непонятливой, как самый настоящий ребус, разгадать который хотелось до ужаса. Но ответ, на самом деле, такой простой. Так говорил Хëнджун. Не частый ли он гость? Частый. Но он не становится менее вежливым или скромным. Разве что каплю. Стучался в двери Джисокова разума, что отворялась, на удивление, быстро. Вытирал обувь, вешал лунную накидку рядом с чужой – звëздочной. Хëнджун не знает, как это получилось. Джисок играл на арфе чувств, желаний, снов и мечтаний. Ловко руководил всем ритмом, создавая летний рок, на одном из самых нежных инструментов из их скромного мира. Скромного для стороннего наблюдателя, но не для них. Пальцы в мозолях, но он не может себе позволить отдохнуть. Слишком любит. Любит Чонсу, с его стëклышками в отцовской сумке. Любит Сынмина, с его сигаретными пачками в бездонных карманах. Любит Джуëна, с его тканевыми цветами под ухом, подпирающие сопящую голову. Любит Хëнджуна. Любит. Любит любить, как Сынмин. Конечно он знал это. Знал всë и даже больше. Ему подсказывали звëзды, а ещë богомолы. Сквозь глазные яблоки прорезали себе путь туда, где нужна их помощь. Нужна стойкость и решимость, потому что его сердце сейчас лопнет. Пусть его свяжут кровавыми нитями, тянущимися по острым лапкам, со множеством бордовых шипов. Главное, что оно спокойное. И волшебное.

***

Джисок непроизвольно тянет руку к Хëнджуновой макушке, когда его волосы превращаются в копну рыжего сена. А тот испуганно жмëтся, но всë равно льнëт ближе. –Значит и не Хëнджун? –Нет конечно! Ты последняя надежда, давай, Сынмин-а. –Я наотрез отказываюсь, нет! –Ну Сынмин-а. Чонсу хнычет, пока под ухом Джисок незатейливо шутит, стараясь достать из Хëнджуна как можно больше эмоций. Уж слишком манят. Джисок – мальчик с особой магией, извечной любовью и богомолами в переполняющем сердце.

***

Хëнджун был тихим бродячим мальчиком с лунным сердцем. Но совсем не смышлëнным. Его мирок был пуст. На первый взгляд. В ночной темноте прячутся болотистые пейзажи. Там, если перевернуть кувшинку, что будет на обратной стороне? Он не знает. Не помнит. А если взглянуть в самую густоту непроглядных колючих веток? Что в полости широкого ствола упавшего дерева? Что за грязные рисунки на мутной глади? Разве это не интересно? Интересно, конечно. Просто Хëнджун не может проглядеть, слишком темно, словно его глаза прикрыты матовыми крылышками пушистых мотыльков. А какие звуки? Как плещет вода, под прерывистыми жабьими прыжками, да такими резкими, будто они сидят не на продрогшем бережку, а на раскалëнном жестяном диске? Скрипы накренëнного дерева, поглаживаемого ветром? Волчий вой? Точно, он затих, когда в его жизни появились ночные исполнители колыбельных. А где же хлопки затухавших звëзд? Неужели не осталось ни одной? Не осталось. Рогатый месяц весит на пустом небесном холсте, словно тусклая ранка, из которой вот-вот польëтся загадочная жидкость, к которой страшно прикоснуться, потому что обожжëшься. А может не обожжëшься? Может она не горячая? С чего он так решил? Все звуки перекрыли черные пластинки, неровно кружащиеся под иглой граммофона. Их Хëнджун никогда не выбирал, за него это делали другие. Трое выбирали музыку, а Джисок плавно устанавливал диск. И никто не был против. Хëнджун делает крошечные попытки узреть, каков на самом деле его мир. Но темно. Темно, что глаз выколи – ничего не изменится. Но есть звëздночный Джисок. Яркий и волшебный. Мотыльки в сердце машут своими бумажными крылышками, в предвкушении встречи с небесными лампочками. Их манит к свету. К звëздам. К Джисоку. И к его губам, со вкусом апельсинового лимонада.

***

–Ну и ладно, сам схожу! –Давно пора. Чонсу кривляется, подхватывая сумку. Встаëт шатаясь, словно он не чувствует своих ступней. Но они есть, он убедился в этом прямо сейчас. –Я в магазин, скоро буду! Встрепенув рыжую макушку напоследок, выбегает из зелëного шалаша, наполненного детьми с букашками в сердцах. Хëнджун вопросительно смотрит на отдаляющуюся фигуру, приглаживая хаос на голове. Хëнджун – мальчик с темным рассудком, виниловыми пластинками и мотыльками в тихом сердце.

***

Желтоватая протоптанная дорожка ведëт прямиком в небольшой магазинчик, с самым заурядным названием, с самым заурядным ассортиментом, с самой заурядной кассиршей и самым незаурядным постоянным покупателем. Звон китайских колокольчиков вновь приветствует Чонсу всë так же ярко, как в первый раз. И тот приветствует в ответ. –Здравствуйте. Чонсу чуть кланяется занятой кассирше. Та ждëт, пока парень-покупатель определится. Мальчик с интересом рассматривает чужой силуэт: ровная осанка, будто палку сзади привязали; русая макушка, немного завитая от влажного воздуха; очки в голубоватой тонкой оправе. Выглядит серьëзным. Совсем недолго определялся, кстати. Кладëт в монетницу пару смятых купюр, нервно покусывая губы. Наверное. Не очень видно. Наконец забирает свой пакет, кажется полный всякой вредной всячины. Поворачивается, заглядывает на секунду в глаза Чонсу. Дыхание спирает. И в сердце божьи коровки затопали. –Ты что-то хотел, Чонсу-я? –Да, точно! Можно пожалуйста апельсиновый лимонад и, – Задумывается на долю секунды.– шесть булочек! Шесть? Кассирша заботливо вынимает из холодильника предвестника Джуëновой зубной боли. А ещë пресные булочки. Им не нужен вкус от производителей, они придумают свой и насладятся им больше, чем всем уже существующим. Чонсу достаëт горсть монет, на это тëтенька у кассы лишь вздыхает, но улыбается. Улыбается, ведь всë не вновь. Еë больше удивило, если бы в монетницу легли купюры. Она принимается считать мелочь, пока Чонсу заинтересованно покачивается вперëд-назад. Рассматривает вид из прозрачной части двери. Наконец звон блестящих побрякушек глухо бьëтся о пластиковую ячейку. –Хорошего дня, Чонсу-я. –Вам тоже, спасибо! Парень хватает белый пакет и рвëтся на улицу. Его ноги чуть скользят и запинаются о торчащие камешки, словно те пытаются остановить. Но кто их будет слушать? Никто, тем более, они молчат. –Подожди минутку! Чонсу машет своей припухлой ладошкой, демонстрируя потëртые тату со скорпионом, драконом и огнëм. Парнишка оглядывается, с заинтересованностью пытается вычитать в беге мальчишки посыл, за которым его останавливают от пути домой. Щекастое облачное создание не вызывало раздражения в груди, как это могло бы быть. Наоборот, любопытство и ребячество, словно с каждым приближающимся ударом, позеленевшей от травы обуви, он становится моложе на год. –Ты чего-то хотел? –Хотел. А вот этот ответ уже был необычным. Ответ, который не сразу переходит к делу. Разве это тот темп, к которому привыкли люди? Это тот темп, к которому привыкли хрустальные озëрные кольца; скрипевшие под Джуëном, ветви дерева; и пять мальчишек с согретого солнечным светом луга. –И что же? –Познакомиться. –Познакомиться? Парень, почему-то, сильно удивился. На его памяти было не так много людей, которые хотели с ним познакомиться. Он говорил, это от того, что он очень серьëзно относится к учëбе и у него нет на это времени. На самом деле, парнишка был без чувства стыда, тормозов и костей в языке. –Ку Гониль. Ладонь поправляет очки, линзы чуть блестят под поднимающимся солнцем, делая Гониля чем-то небесным. Ангелом? Нет. Купидоном? Почти. Его нескромной стрелой, попавшей в самое сердце, убив этим пару божьих коровок. Но породить новых было не сложно. Они не красные, а жëлтые. Это называется любовь? Влюблëнность. Чонсу слишком засматривается в чужие глаза, которые за очками выглядят неистово усталыми. Лететь такой далëкий путь с неба не так уж и легко. –Я Чонсу! Плюшевые щëки надуваются, всë больше делая из парня ту самую булочку, которую сейчас сминает под тяжëлой бутылкой. Немного зудящие, но это всë скользкие деревья, недружелюбные камыши и игры в прятки. В последнем он был асом, пусть и платил за это своим лицом. –Чонсу? У меня был знакомый, которого так звали! Только он сейчас где-то в тюрьме, насколько мне известно. Божьи коровки всë умирали и умирали, с каждым сказанным Гонилем словом. Но незамедлительно появлялись новые. Более маленькие. Более активные. Более солнечные. –Ой. Несладко ему наверное. –Возможно, я уже долго о нëм не слышал ничего. В голову наконец приходит мысль, что было бы неплохо отдать то, что было куплено для задобрения этого "серьëзного" парня. Чонсу засовывает руку в пакет, чуть шебурша упаковками. Вытягивает самое не помятое изделие в скудной прозрачной упаковке. –Забирай. Считай это приглашением на завтрашнюю прогулку. –И где мне тебя ждать? –Как только солнышко встанет, я буду спать в душистой траве за этим магазином, найти меня будет не сложно. –Тогда до завтра, Чонсу. –Пока! В груди колет от эмоций. А нет, это просто божьи коровки вышли за пределы сердца и поедают крошки лëгочной плоти. Чонсу идëт назад, переходя на бег. Он, казалось бы, сейчас лопнет. Либо букашки выползут изо рта, поднимут его на своих тощих лапках и принесут на место назначения. А может полетят выше к облакам, сбросят тело с высоты и оно разобьëтся, а под ним образуется лужица крови, апельсинового лимонада и жëлтых букашек. –Я вам такое расскажу! Вбегая на блестящую территорию и скидывая свою ненавистную обувь, Чонсу разжигает костры любопытства в чужих грудных клетках. Почему вообще «клетках»? Их чувства свободны, дышать им дозволено в полные лëгкие, да и букашек ничего не останавливало, чтобы так просто забраться в ритмичный кусочек плоти. Живой, беспокойный, музыкальный, волшебный, лунный кусочек плоти. –Слушаем. Неспящий Джуëн роется в пакете, вытаскивая бутылку. Крышка с хрустом отходит от горлышка, выпуская тошнотворный и едкий запах апельсина. Сладко и шипуче. Горло колет и это точно газировка, а не сверчковые порезы от их мелких лап. –Я с парнишей познакомился! –С очередным? Сынмин шмыгает носом, выискивая в сумке Чонсу колоду модернизированных карт. Вытягивает их, снова и снова просматривая каждую. –Эй! Ты бы его видел! Он точно хороший, я уверен. –Смотри, чтобы не было как в прошлый раз. А как в прошлый раз? А ведь раньше у Чонсу божьи коровки были жëлтые . Самые первые, которые только-только начали тонуть в крови. Его порок – это легко влюбляться в не ценящих раздолбаев, приводить к себе в компанию и плакать, от невзаимных бесконечных чувств. Но жизнь его ничему не учит, поэтому раскрасневшиеся от слëз насекомые шебуршали лишь дружеской любовью, чтобы снова ненароком не сделать больно. Они старались, сковывали его тело, когда он замечал какого-то парня (или девчушку), чтобы тот не сорвался как с цепи и снова не обжëгся, не порезался, не подавился, не убил их. Но не получилось. А может так и было задумано? Может Гониль хороший? Может они знают и жертвуют собой? Чонсу лишь надеялся. –Ну Хëнджун-а. Рыжик сидел скрестив ноги, распуская рукава своего свитера на ниточки. Лицо расцвело в улыбке. Беспокойной и нежной. Сейчас беспокоились все. Все боялись. Чонсу слишком хрустальный, чтобы разбиться ещë раз. –Чонсу, я просто надеюсь, что ты знаешь, как поступаешь. Сынмин шуршит упаковкой, вдыхая что-то еле уловимое: ваниль или более сладкое. Наверное, свои непокрытые сигаретным пеплом, мечты. –Да ну вас. Хлебное создание забирает карты, перемешивая. –В дурака? –Дурачка.

***

Солнышко мечется где-то на улице, судорожно опасаясь оставить мальчишек без света. Но Чонсу ходит с ним под ручку, внушает, что всë в порядке. Что оно может идти, ведь время спать. Оно увидится с ним завтра, с просонья в траве у магазина. Это сон? Хëнджун снова отдаëт свою сеноподобную голову на растерзание Сынмину. Аккуратный пучок с тëплым одуванчиком теплится где-то чуть ли не на макушке. Джисок клеит наклейки на своë лицо, полу-прозрачные звëзды выглядят до одури светлыми. Джуëн снова рисует что-то осмысленное, что поймëт только он, его друзья и бесконечная тишина домашних цветов. Зачем им кричать? Им любо петь, либо молчать. Но из них ужасные певцы. Чонсу и впрямь лежит где-то в траве чуть поодаль магазина. Рвëт чистотел, рисуя на своих ладошках очередные волшебные узоры. Засматриваясь в них, в голову бьют воспоминания о тех самых очках, глазах и улыбке. Светло и тепло. Солнечно. Ветра совсем нет, а глаза слипаются от раннего утра, ведь солнце только-только встало. Кроссовки покрываются слоем пыли, потому что пинать невидимые камни было весело. Очки скользят чуть вниз, а доставать руки из карманов шорт не хотелось, поэтому лишь молитвами и остаточным везением они ещë не упали. Гонилю до сих пор не верится, что странный парнишка правда будет лежать около магазина. Ну, то есть ему всë равно, что скажут другие? Что подумают о нëм? Разве это не волшебно? Волшебно. Как и его появление. В траве торчит белая выцветшая макушка. Совсем кошачья. –Чонсу? Голова выглядывает из-под зелëной шевелюры сухой земли. Глаза светятся на солнышке, словно в них вставлены кусочки сладкой конфетной фольги. –Я здесь! Машет ладошкой, улыбаясь тепло так, что Гониль сейчас превратится в шипучую карамель. Узоры на тыльной стороне и запястьях схожи на небесные переливы облаков, откуда родом то солнечное чудо в очках с синей оправой и русыми волосами. В горле Гониля что-то першит, заставляет прокашляться. На руке остаются тонкие тëмные палочки. Это знак. Знак, что он нужный человек. Верный выбор. Правильное решение. –Планы? Чонсу никогда не строил планов, всë приходило по пути. Все идеи всегда были озвучены, хоть и не всегда поддержаны. –Неа, их нет. Не хочешь поспать? –Поспать? –Ага, ты ведь в такую рань притащился, для тебя это непривычно, наверное. Гониль – прозрачная витрина магазина, открытая книга, разгаданная загадка – легок для понимания. Обижает ли это? Совсем немного и иногда. –Возможно. Сев рядом на траву, сложив ногу на ногу, упëрся подбородком о руки. Закрыл глаза, думая о чëм-то отвлечëнном. Если облачные локоны можно было бы назвать отвлечением, то так бы и было. Нос неприятно морщится от ощущения пустоты. Очки крутятся в чужих ладонях, словно Чонсу первый раз видел что-то такое. –Ты же не собрался спать в очках, верно? –Я не собирался спать. –Почему? –Поболтать хотел. Чонсу воодушевлëнно падает совсем рядом с чужими ногами, укладывая на них свою потрëпанную голову. Водит пальцами по чуть загорелым ногам, слушает жидкую речь, полную воды и мыльной пены. Дует пузырьки шуток, лопая их языком. Сладко. В словах чувствуется что-то зелëное, светлое, постоянное и родное, когда речь заходит о друзьях. Пусть, Гониль ни разу их не видел, не слышал и слова, не прикасался к выцветшим волосам. Они тëплые. Когда руки становятся мечтой всех цыганских мальчишек, полными колец, сдерживать улыбку, глотать слова, сидеть спокойно не хочется. Пусть, побрякушки нарисованные, но как же они блестят. Обжигают из-за солнечных лучей, которые так и норовят приласкать Гонилевы ручки. В сердце странно покалывает. Бантики из длинных травинок легко держат два туманных хвостика. Разных, неаккуратных, совсем коротких хвостика. Чонсу мотает головой из стороны в сторону, игриво переваливая причëску, раздразнивая своë отражение в хрустальных ягодках росы. Букашки нервно покусывают плоть сердца, выходят за его пределы, щекочут лëгкие торчащими крылышками. В мозгу совсем каша, поэтому не смеяться с каждого пустяка не выходит вовсе. Чонсу нравится проводить время здесь: в щекочущей щëки траве; в луже солнечного света; в микромире, наполненного чем-то живым, движущимся, дышащим.

***

Сынмин снова бурчит, когда последняя сигарета в кармане ломается под напором толкающих Джисоковых ладоней. Нападет с щекоткой на разрушителя собственного яда, хранящегося в карманах. Хитро улыбаясь теряет табачную палочку где-то в ногах, забывая о ней. Только Хëнджуну жаль землю, которую вынуждают пробовать горькие сушëнные листья табака. Подвявший одуванчик на макушке склонил свою жëлтую шевелюру в бесконечной грусти. Джуëн царапает что-то на дереве найденной дома булавкой. Кажется, мать только недавно купила дюжину этих блестящих иголок, которыми можно скрепить всë что угодно в этом мире. Они нужны из беспокойства к Чонсу. Если его сердце разобьют – Джуëн бережно соединит его булавкой. Такой, которая будет светиться не от солнечного света, не от улыбок ребят, не от отражений в росе, а от переполняющей любви и Джисоковой магии. Хëнджун смотрит на всë со стороны: вычитывает надписи и рисунки на дереве, думает о том, что они могут значить, но никогда не угадывает, да и ответа точного нет, у них своë значение на каждого; на перепалку щекотки сигаретного монстра и звëздного чудища. Улыбается своим мыслям, делится ими с травой и она тоже плывëт в заботливом поглаживающем руки жесте. Что-то шуршит у входа, знакомая обувь падает совсем близко. Это было создание переживавшее вторую влюблëнность в своей жизни, наивно мечтая о тысячах встреч и миллионах часах. –Чонсу-я! Мы скучали. Чонсу падает рядом с Хëнджуном, льнëт в его неохотные объятия, однако чувствует грудью, как в чужом сердце что-то шевелится, бьëтся и рвëтся ближе. Мотыльков тянет к свету. Джуëн кладëт в карман затупленные булавки, которыми точно теперь не станет скреплять чужую душу, потому что будет больнее чем могло бы. Да и надеется, что вообще не будет ничего чинить, ведь самому больно от одной мысли о чужих чувствах. –Я тоже скучал. Солнышко висеть будет долго. Оно специально для них появилось на свет, потому что в темноте сложно клеить тату, искать пачку с последней сигаретой, рисовать, играть рок и искать что-то интересное в закаулках души. Им никогда не хватит солнечных лучей, если не появится второе солнце, конечно. А оно появится.

***

«Что делать, если пушистое говорящее облако хочет познакомить со своими друзьями, а всë что ты умеешь – бесконечно позориться?» Чонсу сидит на тëплой остановке без лавочек и крыш, нагретой мирными снами детишек из ближайших домов. В руках пара больших ромашек. Как на поминки? Да. На поминки спокойного сердцебиения. На самом деле их вручил Гониль, с каким-то долгим монологом о том, что дарить чëтное количество цветов только на поминки – не имеет смысла. И не согласиться с ним было нельзя Кто вообще это придумал? Разве не им лучше знать: сколько бы они хотели, теплющихся в ладонях, ромашек; сколько стебельков требует рой букашек; сколько жизни и цвета впитает пьянящий воздух; сколько поместится в их лëгких и в просторных сознаниях, где только и хранились разлагающиеся трупы изредка умирающих насекомых? –Они ведь не будут против моей компании? –Если купишь чего вкусного — неа. Они были падкие на хлебные крошки из пакетов в Чонсу-иной сумке, на мармеладки и леденцы, на жвачки с наклейками, на апельсиновый лимонад и самую тëплую, сладкую и мучную компанию друг-друга. Колокольчики вновь прозвенели. Они – самые терпеливые вещи в мире. Сколько бы не калечились о безжалостные удары дверного пластика, всегда приветствовали звонко и весело, а после украдкой плакали отваливающимися кусочками облезлой краски. В голове сразу всплывают мысли о той самой булочке, упаковку которой было слишком жалко выкинуть, поэтому она теплится совсем под душой. На солнечном подоконнике. Гониль передаёт кассирше купюру, когда на кассу кладут упаковку мармеладных червячков, что несчастно будут покоиться в чужих животах. Разве не это удовольствие? Лежать под самими лезвиями солнечного мультитула, наслаждаясь моментом, когда разлепить рот получается только для того, чтобы ещё один липкий сахарный червь легко растворился в желудочном соке, вызывая боль, потому что это было единственное съеденное натощак? Наверное, счастье до наивного простое, пусть чуть болезненное. На поникшую макушку ложится лист рисовой бумаги, оформленной под купюру, с высокой денежной ценностью. Это их богатство, купленное за жалкую мелочь. Нет, мелочь не жалкая, она спокойная. Ей хочется мирно лежать в кармане, чуть побрякивая, невозмутимо зная, что она – самое дорогое в их жизни. Дорогое по тем критериям, которые поставили люди из вне, а для них было куда более ценное не то, что можно потрогать и расплатиться в магазинах. Разве на кассе примут облачные кусочки из шевелюры Чонсу? А надежды Сынмина? Может, удивительное воображение Джуëна? Арфу Джисока, с бесконечной магией? Виниловые пластинки Хëнджуна? Или их любовь. Если сложить всë то, что никто никогда не трогал, то всех денег мира не хватит, чтобы выкупить каждую вещь. Да и зачем им эти деньги? Разве им нужно что-то кроме того, что по цене превышает десять монет с самым большим номиналом? –Что это? –Ешь давай, я брал в прошлый раз. Всë хорошо, да только рот сушит, поэтому скажи, как захочешь попить. Вещь вкусная, правда не понимаю как еë делают и из чего она,– Гониля даже разбалтывать не нужно, он сам прекрасно с этим справляется. Язык без костей не самая лучшая награда, потому что каждому человеку хочется не только слушать, но и говорить, поэтому ему подходит тот, кто по большей части молчит и отвечает. Так он думал. Но с Чонсу не так. Он хочет слушать Чонсу при его историях, улыбаться с его шуток и смеха, смущаться от незначительных комплиментов, сверкать от чужого потока блеска в перемешку со словами, ранками и божьими коровками. И всë это молча. Чонсу – удивительный укротитель болтунов. –Идëм? –Я чуток волнуюсь. Чонсу сжимает чужую ладонь, снова заставляя прокашляться, потому что сердце становится до ужаса неспокойным. Гониль чувствует першение в горле, словно кто-то только-только поскрëб по его стенкам, зашевелился и оставил неглубокие раны, захлëбываясь в жидкости. Кровь или густая радость с нежными чувствами – не ясно. Ветки осторожно задеваются чужим запястьем, дабы освободить проход. Всë затихает, казалось бы, вокруг только звуки бьющегося сердца Гониля и быстрое моргание множества глаз. –Ребят, мы здесь. Чонсу отпускает, проходя чуть дальше в центр, оставляя смутившийся комочек где-то у выхода. Было страшно, потому что каждый смотрел с неким недоверием, кроме Джисока. Почему-то на его лице светилась довольная ухмылка, а глаза бегали по силуэту. Он читал его. Точнее, забирался в душу, рассматривая.

***

Гониль был болтливым бродячим мальчиком с солнечным сердцем. Дома книги лежат куда только упадëт взгляд: на полках чуть выше стола, на тумбочке у кровати, на полу у шкафа, в одеяле у сердца. Читать Гониль любил, особенно что-то классическое, когда нереальные мысли нереальных людей заставляют реально задуматься, да только энтузиазм к бесконечным обудмываниям быстро пропадает, точно пепел от сигарет старшего брата, когда ветер подует сильнее прежнего. Свыкнуться с бесконечным запахом жжëного табака было просто, когда им пропахла буквально вся квартира. Он не считал сигареты чем-то ужасным, поэтому их запах не вызывал каких-то особых чувств отвращения. Только некую усталость и беспокойство за чужое здоровье, потому что он буквально видел, как лëгкие брата гниют за стенкой грудной клетки. Иногда страницы его книг могут летать по комнате, с распахнутым окном. Гонилю нравилось думать, что сквозняк тоже хочет быть начитанным, поэтому так легко подхватывает порыжевшие листья полные форменных пятен чернил, которые выстраиваются в предложения. Особенно ветер любил моменты глупых недопониманий, которые летали даже выше солнечной макушки. Гониль любил болтать, но никто не любил слушать Гониля. Так считали все, кроме него самого. Гониля слушали смятые простыни постели, тонущие в утренних лучах скользящего солнца из окна; холодок из открытого полупустого холодильника, в котором кроме кетчупа, плесневеющего супа и трупа повешенной мышки лежала картонная коробочка сахарных разноцветных звëзд, сладко прыгающих на языке, обдавая полость рта прохладой; стопка грязной посуды, которую было легче разбить чем отмыть, но время идëт быстро, поэтому с них уже стекают капли чистой воды; кроссовки, чьи шнурки завязать было адовой задачей, потому что они постоянно выскальзывали из рук. Всë слушало, кроме людей. Они были до наивного серьëзны? Да только зачем? Ответы по слову вырезались из ежемесячных газет, но почему-то не складывались в целые предложения. Потому что каждый раз, муравьи утаскивали важнейшие слова. Они строили своë серое жилище, полное оборванных мыслей. Их было много. Мыслей или муравьëв? И тех и других. А может, вообще ни того ни другого.

***

–Тепло тут. Джисок достаëт свою тетрадь, с цепкой закладкой–листиком, что-то записывая. Первые слова пришедших. «"Теперь я буду здесь жить."–Квак Джисок. (Зачем давать самому себе описание?)» «"Ага, только смотри, чтобы тебя не украли эти ветки. Их слишком много."–Хан Хëнджун. (Мой лучший друг. Выдумщик, пусть и не замечает.)» «"Можно я спрячусь?"–Ли Джуëн. (Странный какой-то. Сказал, что дома спать не мог и что-то про отца.)» «"Тут можно курить?"–О Сынмин. (Курильщик. А ещë кеды красные и мешки под глазами.)» «"Какая трава высокая! Я лягу и меня не найти."–Ким Чонсу. (Щëки большие и сумка какая-то. Правда лëг что-ли?)» «"Как вас много."–Ким Сынмин. (Его привëл Чонсу. Много о нëм говорил, но Сынмин не читаем, я не думаю, что ему тут место.)» «"Тепло тут."–Ку Гониль. (-Вроде болтун, а молчит.- Я ошибся, он правда болтун.)»

***

–Ну так проходи сюда, раз тепло. Погреешься. –Это сарказм? –Это приглашение, дурень. Сынмин не отвлекаясь от своих дел, которые состояли из обысков вообще любых сумок, пакетов и карманов, звонко переговаривался с Гонилем. Но его внимание привлëк белый полиэтиленовый кулëк за спиной пришедшего, откуда просвечивало точно что-то яркое, и по чутью, ядрëно сладкое. Гониль присел в лужу солнечных лучей, пачкая шорты и обувь в тëплых неосязаемых капельках, которые так и норовят согреть. Пакет падает совсем рядом, а проворные лисьи лапки Сынмина сразу окунаются в него, шебурша. Мармеладные червячки, бутылка апельсинового лимонада, рисовые купюры. –Мармелад меня подкупает.– ухмыляется Джисок, падая рядом с любителем обысков и машиной для генерации слов, перенимая теплоту солнечного прилива.

***

А может Джисока подкупает кое-что другое? Осведомлëнность? Он видит чужой начитанный мир, рыскает в нëм. Простым карандашом чиркает на книжных листах ноты, которые незаметно усеяны по всему периметру. Это мелодия Гониля, которая будет прекрасно гармонировать в общей композиции. Они напишут свою песню с чувствами вместо слов и исполнит еë Джисок на общей границе всех миров. Притащит туда арфу, по неосторожности порвëт струну, но прутик ивы идеально ляжет на пустующее место. Пальцы выведут поочерёдно каждую мелодию, в немом рассказе повествуя о каждом из этого места. Когда тянущийся ритм Джисоковых чувств не торопясь звучит, то под боком загораются невидимые звëзды, вокруг всë заполняется волшебными волнами, а богомолы появляются чуть ли не на каждом листике. На партии Хëнджуна Джисок мирно несколько раз дëргает прутик ивы, что звучит более завораживающе и утягивающе. Пара мотыльков садятся на вербель и вздрагивают, когда инструмент наклоняется. Слышно, как месяц луны раскачивается, если заглянуть в правильный мирок. Когда Джисок играет – у Хëнджуна всегда светло. Он находит там то, о чëм почти сразу забывает: цвета, ноты, звуки. А любовь он нашëл первую и теперь не забудет никогда. Партия Джуëна звучит как колыбельная, потому что писать еë помогали сверчки. Они искусные музыканты. В квартиру льëтся свет, ведь тепло досыпать тогда, когда солнышко перебирает пальцами-лучиками волосы на макушке, создавая вихрь с копной обжигающих блëсток. Стрекозы Сынмина летают сквозь струны, и задерживаются на той, что только сорвана с плачущего дерева. Потому что им самим плакать хочется от бесконечного дыма. Он разъедает почти всë: глаза, губы, лëгкие, и даже чужой сон. Но не трогает любовь. Любовь и крылья стрекоз. В Сумке Чонсу записаны ноты на рубашках карт, на наклейках и татушках, на божьих коровках. Всë ими исписано, поэтому это и есть самая долгая партия. Самая весëлая и наивная. Жëлтые букашки присаживаются на чужие руки и обжигают. Немного и еле уловимо. Потому что они копят солнечный свет, а не производят. За них это делают трудяги, отрывая от чужого сердца кусочки, раздаривая. У Гониля почти самая длинная мелодия, потому что муравьи стараются принести как можно больше. Жертвуют книжными листами для записи чужих нот, но это ненадолго, ведь скоро их почтенно перепишут в тетрадь. Лишь одно вводит в ступор. Где граница облачной и солнечной мелодий? Еë нет. Она стëрлась? А была ли она вовсе? Гармония, правда? Им нравится. Всем вечным гостям это нравится. И звëздному Джисоку, И лунному Хëнджуну, И сонному Джуëну, И табачному Сынмину, И облачному Чонсу, И солнечному Гонилю. И жучкам.

***

Чонсу наваливается на Гониля сзади, укладывает свою голову на русую макушку, обжигая подбородок и даже кончик носа. Джуëн облизывает сладкую рисовую купюру, постоянно хихикая от того, что язык настойчиво прилипает. За это получает щелбаны от Сынмина, и постоянные упреки не играть с едой. И разве его слушали? Вообще да, но точно не сейчас. –Гониль, в карты играть умеешь? –Нет, а что? –Сыграть хотел. Но это ничего, мы сейчас тебя научим.

***

Сынмин самый лучший игрок в карточные игры, и было совершенно не сложно научить тех, кто не умел. Это даже весело. Гониля здесь научат играть в карты. Но никаких ставок. Только если отдать себя на растерзание другим. Заобнимают, взъерошат, зарисуют. Украдут по одной букашке, но их всë равно заберёт Джисок, отпуская туда, где осталось незапылëнное форменное пятнышко. Гониля здесь научат любить дешëвые сладости. Ему полюбится тот апельсиновый лимонад , бутылки которого вечно валяются в кустах. Только Сынмин в воскресенье вечером соберëт их в кучу и вынесет к ближайшей урне. Здесь нельзя мусорить – слишком чисто, ярко, лучезарно. Гониля здесь научат видеть образы в облаках. В куче небесного пуха дремлет силуэт крылатого аллигатора или воздушного шарика в форме сердца, с тонкой ниточкой самолëтного конденсата. Он их отыщет. Гониля здесь научат любить незамысловатое: Любить теплоту летних дней, когда погода поощряет настойчивой теплотой, а солнышко ещë очень долго не опускается за горизонт. Любить шелест ветвей, которые так настойчиво шумят, когда Хëнджун начинает говорить что-то. Сложно ли его полюбить? Совсем немного, потому что рыжик не болтливый, а из-за хруста и ветра мало что слышно. Но это только изначально, ведь если прислушаться, то становится ясно: Речь Хëнджуна – песня без рифмы и темпа, с мелодией из аккомпанемента деревьев и воздушных порывов. Очаровательно и завораживающе. Гониля здесь научат любить. Просто любить. Любить людей. Любить тишину. Любить музыку. Любить свой мир. Любить мир каждого. И он научится. Он полюбит. Полюбит всë и всех, но приклеит прессованный одуванчик рядом с облаками, сумкой, выдумками, божьими коровками. Рядом с Чонсу.

***

–Да ну ваши карты, я постоянно проигрываю! Гониль прижимает ладонями рубашки несчастных карточек чуть сминая. Его это ничуть не гложет. –А что ты хотел? Ты только понял правила, не удивительно, что ты пока даже биться толком не умеешь. – Джуëн убирает чужие руки, собирая большой букет цветастых картонок. Складывает в ровную колоду и отправляет в сумку Чонсу. Темнеет.

***

Помнит ли Чонсу, как шëл домой? Не очень. А вот лицо помнит.

***

Утро только началось, а в логове уже полно народу. Даже Гониль пришëл, остался только Чонсу. Хëнджун ластится головой на Джисоковом плече, следит, как чужие пальцы что-то неразборчиво пишут в тетради. Почерк звëздного мальчика – не самый лучший, зато вместо округлых символов – всегда ютились солнышки. Хëнджун несмело хватается за чужое запястье, обвивая своей ладонью. Джисок просто хихикает, мимолëтно переплетая пальцы. Быстро и невинно. Дети да и только. Гониль рисует на руках чистотелом, как это когда-то делал Чонсу. Жëлтые узоры на запястьях оживут чуть позже, когда сюда прийдëт то облачное чудо, выкравшее из собственной комнаты цветочное одеяло. Джуëну понравится. А пока он лениво лежит на ветви дерева, глухо напевая знакомую мелодию. Да только никто не вспомнит. «14.06.[][] 5:46 утра Джуëн напевает "шесть мальчишечьих сердец" – наша песня. Название длинное. Пусть будет "Сердца и букашки" Вот кто, кстати, слушал. Хотя я уверен, что он и половины не помнит, а все звуки сейчас производят сверчки в его груди. Музыканты.» Джисок вспомнит. А помнит лучше всех – потому что сам играет. Чонсу несëт цветочное пятнистое одеяло на своей голове, укутавшись. Пусть и жарко, зато мягко, словно он среди кучки плотных облаков. На входе Сынмин уже бросает сигарету, выдыхая последний порыв табачного дыма. –Ты не упарился, Чонсу? –Если бы. Максимум – вспотел немного, а так нормально. Обувь опять летит куда попало, потому что Чонсу не интересно ставить еë на одно место. –Чонсу-я! – Чуть ликует Гониль, влетая в чужие объятия. Сжимает щëки, складывая губки бантиком. Уткнуться бы в них лбом. Одеяло падает на подвявшую траву и тут же цепляет сухие растения. Оно останется здесь: впитает запах счастья, сладостей, мыслей и музыки; станет домом для насекомых; полюбит извечно спящего Джуëна. Чонсу садится на мягкое покрывало, подзывая сопящего парня. А Джуëн и рад – спать в окружении тканевых цветов так по родному. Прыгает близ человекоподобного облака, укладываясь на его колени. Всматривается в чужое лицо с пухлыми щеками, слегка обветренными губами, глазками-бусинками и веснушками. Как давно они у него появились? –Чонсу? –Да, Джуëн-а? –Откуда у тебя веснушки? –Веснушки? Чонсу и сам их не замечал. Удивительно? Может немного. –Солнышко поцеловало.– Смеëтся Сынмин, падая рядом. А ведь и впрямь. Поцеловало же. Вчера. Не просто поцеловало – убило щëки, превратив в красную кашу. Сейчас это "солнышко" незатейливо плетëт уже третий венок, предыдущие два отдав Джисоку и Хëнджуну, которые шептались о чëм-то тихо-тихо, чтобы ни одна частичка внешнего мира не услышала.

***

Чонсу сидит на цветной лавочке у самого подъезда, что-то рассказывая. Гониль улыбчиво собирает белые распушившиеся одуванчики в полуубитый плюшевый букет. Ветер постоянно подхватывает маленькие парашютики, потому что любит весëлые лица ребятни в жëлтых венках, а им нужны цветы. Хитро, пусть и не очень замысловато, русая макушка ластится напротив чужого лица, сдувая мохнатое облако на припухлые щëки. Чонсу недовольно дует губы и жмурится, слышит чужой смешок, утаивая лëгкую обиду. Шершавые ладони подхватывают лицо, чуть наклоняя и притягивая, тут же пугая. Гониль целует чужие щëки, нос, лоб и глаза, задыхается с бесконечным желанием закашляться, но терпит. Слишком ответственный момент. Чонсу невозможно краснеет, чувствует тягучие следы поцелуев на своей кошачьей мордочке. Сладкие, мягкие, обволакивающие, молчаливые, трепетные и обжигающие. Его лицо светится, потому что солнечная пудра с чужих губ ярко бликует. Рука не смеет даже приблизиться к сверкающей пыли, но тянется к чужим волосам, поглаживая. Пусть, его и смущает вся эта ситуация, но он облегчëнно хихикает, вызывая немой вопрос у Гониля «Что смешного?» –И ты вот так признаëшься? Без слов? И какой из тебя болтун? –Чонсу-я. И снова сверкающие поцелуи в блестящие малиновые щëки. –Гониль, у тебя губы липкие. –Это всë ваш апельсиновый лимонад. –Он тебе понравился, признай. –Признаю, но ты мне нравишься ещë больше. Чонсу смущëнно затыкает чужой рот ладонью, но всë равно чувствует, как она начинает жечь. Солнечно. Гониль сам как маленькое солнце. Маленькое, любвеобильное солнышко, с бесконечным количеством книг, слов, муравьëв и любви. Любви к Чонсу. К мальчику с душистыми пломбирными локонами, отцовской сумкой и жëлтыми божьими коровками в сердце. Гониль – мальчик с солнечной личностью, морем отрывков из книг и трудящимися муравьями в бесконечно ликующем сердце.

***

Они – мальчики со своей безмолвной песней, вечными играми, апельсиновым лимонадом и насекомыми в чистых сердцах. Они – жители маленького мира. Они – не следят за временем, за солнечным светом, за погодой. Для них – всегда пять утра, всегда светло, всегда душу греют звëзды. Они – здесь и сейчас. Везде где можно. Везде где нельзя. Везде где их нет. И везде где они есть. Они – ничего никогда не ждут. Только если друг друга. Они – любят. Они – они. Такие какие есть.