our simphony

Ханбин уткнулся лбом в стекло автобуса, уныло вздохнув. За окном быстро проносились зеленые пейзажи, сливаясь в одно пятно, которое рябило и резало глаза. Лучи солнца острыми копьями пронзали деревья, норовясь либо ослепить, либо поджарить, поэтому Ханбин задернул пыльную тусклую шторку, откинувшись на спинку сиденья. Это была последняя общая школьная поездка на отдых, а после - пугающая неизвестность. Быть выпускником всегда нелегко, но ещё сложнее быть выпускником с разбившимися мечтами. Ханбин, сколько себя помнил, всегда был окружен музыкой. Она была частью его жизни, и он учился понимать ее, исполнять ее, работать с ней. Она настолько заполнила его, въелась в подкорку, растеклась по костям, что Ханбин не задумываясь хотел и дальше связать свою судьбу с музыкой. Пока его не бросили в колодец с ледяной водой, сказав, что он поступит либо в престижный Сеульский университет, либо в Гарвард, связав себя с бизнесом. Из очередных угнетающих мыслей его выдернул бодрый голос руководителя поездки, объявившей, что они почти приехали, а потому ей нужно было провести инструктаж, который утонул в многочисленных разговорах учеников и шуршании их сумок и рюкзаков. — Каждый раз одно и то же, скука, — выдает сидящий рядом с Ханбином Мэтью - его лучший друг на протяжении многих лет, — Мы же в одном корпусе жить будем, да? — Спрашиваешь еще, — хмыкает Ханбин, закидывая рюкзак на плечо, направляясь к выходу из автобуса. В том году они ездили к морю, где пробовали занятия серфингом и дайвингом, бесконечно много играли на пляже и резвились в воде. В этот раз отдых был организован на территории лесного лагеря, среди высоких деревьев, невероятно свежего воздуха, от которого слегка кружилась голова, и светлых стен кирпичных корпусов, которые станут пристанищем ребят на ближайшие две недели. — Ну чего завис? Бежим занимать домик! — Мэтью дергнул Ханбина за лямку рюкзака и побежал со всех ног вперед, полный энтузиазма и энергии. Ханбин выдохнул, попытался встрепенуться и улыбнуться, но выходило не совсем удачно. Он не хотел портить отдых своему другу, да и сам желал отвлечься всеми силами, только вот каждый раз ком к горлу подступал и глаза были на мокром месте, словно душа его не могла больше терпеть всю эту наигранную фальш и страдала еще больше, испуская мироточение. — Я был первый! Кто не успел, тот опоздал. Всего хорошего, — Мэтью занял оборонительную стойку у входа в один из корпусов, ругаясь с каким-то парнем, который не выглядел как тот, кто будет устраивать разборки из-за всяких глупостей. — Детский сад, — парень покачал головой и ушел. Ханбин не смог издали хорошенько разглядеть его лицо, но он казался ему совершенно незнакомым. Да, он может не знал всю школу, но так или иначе сталкивался с людьми в коридорах, столовой или на каких-то мероприятиях. Почему этого парня он не замечал прежде? — Кто это был? — подойдя к Мэтью спросил он. — Чжан Хао. Из специализированного класса искусств. Помнишь, ты хотел туда поступить два года назад, но передумал. Ханбин тут же помрачнел, нахмурившись. Нет, он не передумал. Он не прошел. Его не взяли. Он чувствовал себя опозоренным. Он потерял веру в себя и свои силы, усомнился в своем таланте. Он говорил всем, что выбрал другое направление в учебе, но скорее этот выбор был сделан за него. Без него самого. И его словно ударили чем-то тяжелым по голове. Внезапное осознание настигло его на полной скорости, сбив с ног. Он не прошел не потому, что был плох. Он не прошел, потому что так решили родители. Отец наверняка со своими связями быстро закрыл данный вопрос, поставив собственного сына на колени. — Мгм, передумал, — тихо повторяет Ханбин, а затем слегка отпихивает Мэтью в сторону, проходя внутрь домика, бросая рюкзак на свою кровать. Ему бы сейчас закричать, но друг бы его точно не понял, ведь прошло два года с того момента, и сожаления бы уже оставить в прошлом, но только он все ещё не мог простить себе и родным сложившуюся ситуацию. — Пойдем прогуляемся по территории что ли, — Мэтью заглянул в комнату, наблюдая за тем, как Ханбин укладывался на кровать рядом с рюкзаком. — Сходи без меня, я с дороги не важно себя чувствую, позже присоединюсь, — парень махнул рукой, прикрыв ей глаза. Он не заметил, как задремал, а когда открыл глаза, за окном уже вечерело. Мэтью, по всей видимости, так и не появлялся, наверняка зависнув где-то с другими ребятами. Ханбин приоткрыл окно, надеясь, что свежий воздух немного остудит нагревшееся за день помещение, но ни единый порыв ветра не проник внутрь. Парень решил выбраться на улицу и найти друга, а заодно разобраться, что и как здесь устроено. И он бы действительно нашел Мэтью поодаль на футбольной площадке, если бы не услышал великолепные звуки скрипки, которые коснулись его тонкого слуха, а возможно еще и каких-то внутренних струн, встрепенувшихся и задрожавших от неизвестного волнения. В конечном счете Ханбин направился в противоположную сторону от поля, к деревянной постройке, которая называлась репетиционной. Именно там, у распахнутого окна, стоял скрипач, и умело руководил смычком, склонив голову к прохладному лакированному покрытию скрипки. Его пальцы аккуратно зажимали струны, он прикрывал глаза, погружаясь все больше в волшебную мелодию, творцом которой являлся. Ханбин замер, как громом пораженный, большими глазами уставившись на парня. В его груди нещадно защемило, каждый взмах смычка словно разрезал его затянувшиеся раны, и музыка проникала в них, прорастая колючими лозами. Он смог выдохнуть и наконец моргнуть, только когда скрипач перестал играть, опуская скрипку с плеча. Ровно в тот момент Ханбин понял, что все это время по его щекам текли слезы, которых он даже не замечал. Парень в окне заметил его, обеспокоенно нахмурившись, кажется, он захотел выйти к Ханбину, но тот встрепенулся и побежал прочь, на ходу стирая рукавом влагу с щек и ресниц. Он бежал до противоположного края лагеря, и остановился лишь у забора, в который вцепился рукой, пытаясь перевести дух. Тем парнем, который играл на скрипке, оказался Чжан Хао. Он вышел на улицу, чтобы спросить у Ханбина, что случилось и почему тот плакал, но его уже и след простыл. Хао стоял на месте с озадаченным видом, не в силах понять произошедшее. Не мог же Ханбин расплакаться из-за его плохой игры? Никто не жаловался на его исполнение все это время, но может в конце у него дрогнула рука? Чжан Хао прокручивал в мыслях все, что делал, но не обнаружил за собой ошибок, тогда в чем была проблема Ханбина? Он решил найти его и спросить напрямую, а не строить догадки и переживать лишний раз. Звезды вспыхивали на темном небе крохотными точками, словно какой-то художник-абстракционист разбрызгивал белую краску по полотну, пытаясь создать очередной шедевр. Ханбин обнаружил площадку с качелями и тут же разместился на одних из них - больших и круглых, где можно было не просто сидеть нескольким людям, а даже лежать. Парень сначала раскачался, а затем улегся на качели, подложив руку под голову, разглядывая бесконечные рисунки-созвездия на небосводе. — Чем занят? — Хао появился поблизости, заставив Ханбина встрепенуться, приподнявшись. — Эм, отдыхаю? Качаюсь? Какой ответ ты хочешь услышать? — Ханбин хмурился, неприветливо смотря на Чжан Хао, который потревожил его покой слишком много раз за один единственный день. — Ну, к примеру, что ты рассматриваешь ночное небо и пытаешься найти Большую медведицу или Кассиопею, — Хао оперся о железную ножку качелей, скрестив руки на груди. — Ничего я не ищу. Что я, не знаю, как выглядят эти созвездия? Занятие для малолеток, — Ханбин сам не понимал, от чего сердится на Хао, который не сделал ему ровным счетом ничего. Или все же сделал? Своей музыкой достучавшись до глубин его души, подняв пыльные нотные листы, которые так хотелось спрятать и забыть. — Это лишь два созвездия из как минимум 88. Ты все их знаешь? — Хао смотрел прямо на Ханбина, и тот не знал, куда деть собственный взгляд, поэтому он не придумал ничего лучше, как лечь обратно, фыркнув. — Не знаю, потому что не увлекался, да и как их искать и смотреть, когда яркий свет ночного Сеула перекрывает любое сияние звезд на небе, и оно выглядит мрачным и унылым. — Подвинься, — говорит Хао, и укладывается на качели рядом с Ханбином, прижимаясь своим плечом к его. Парень мельком смотрит на Чжан Хао, оказавшегося слишком близко, а затем следит за его рукой, которую тот вытягивает, указывая на небо над ними. — Созвездие Дракона самое большое по размеру созвездие, расположенное между медведицами, — Чжан Хао пальцем вырисовывает очертания, — По одной из легенд он охраняет небесные светила. — А это Геркулес, который будто стоит на коленях. А вот, вот, смотри, — Хао переводит руку немного в сторону, — Это Змееносец. В нем можно разглядеть сотню звезд. — Змееносец же должен держать змею, верно? — Ханбин заинтересованно разглядывает звезды, пытаясь увидеть то, что скрыто в них. — Да, Змея состоит из двух отдельных частей, вот они, по бокам от Змееносца. Голова и хвост, — Хао показывает парню на них. — Боже, серьезно, людям было нечем заняться? Как они могли все это разглядеть? Иногда эти созвездия даже не похожи на то, как их называют, — Ханбин дует губы, а Чжан Хао начинает невольно улыбаться, заметив его выражение. — Мы и в облаках видим разные образы, и они не всегда имеют большую схожесть, просто они не столь постоянны, как звезды. А так бы и у них были названия, я уверен, — Хао хмыкнул. Теплый ветер зашелестел в верхушках деревьев, и словно дал сигнал всем ночным насекомым стрекотать и шелестеть в траве, сливаясь в единый гул, который всегда сопровождает летние ночи. Оба парня замолчали, слегка покачиваясь, думая каждый о своем. Ханбину было приятно чувствовать чужое теплое плечо рядом, потому что ему, как оказалось, этого не хватало. Ему не нужны были слова утешения, а лишь ненавязчивое присутствие в качестве опоры и поддержки. — Ты пришел, потому что видел, как я плакал? — решил спросить Ханбин. — Потому что хотел кому-то рассказать о звездах. Ханбин не смог сдержать слабой улыбки, дрогнувшей на уголках его губ. Они снова замолчали, и в этой тишине не было никакой неловкости. Они разошлись, когда уже руководители поездки стали с фонарями обходить территорию и разгонять всех по корпусам. Парни задержались у домика Ханбина лишь на мгновение, подарив друг другу улыбки, слегка кивнув головами. — Я подумал, ты заблудился, — Мэтью снял наушники, заметив вошедшего друга. — Ну так пошел бы и нашел меня, — показал язык Ханбин, когда Мэтью виновато заулыбался. — Там такой футбольный матч был, ты не представляешь! Я бегу с мячом, а мне наперерез выскакивают сразу двое! И я такой бац, пас ногой влево, блок, передача вправо, чуть не упустил! — Мэтью садится на кровати, начиная красочно описывать события его игры с ребятами, размахивая руками и дергая ногами. Ханбин слушает его вполуха, что-то комментируя незамысловатыми фразами, много кивая. — А ты то где был? — в завершении спрашивает парень. — Гулял, — Ханбин не вдается в подробности, пожав плечами. Мэтью, кажется, хочет узнать больше, но все же придерживает язык за зубами. На следующий день Ханбин застает Чжан Хао все в той же репетиционной. Он задумчиво держит в руках скрипку, все никак не приступая к игре, ходит по залу вперед и назад, прокручивая смычок пальцами. — Что-то пытаешься сочинить? Ищешь вдохновение? — Ханбин заглядывает в окно, а когда Хао его замечает, перекидывает ногу через подоконник и запрыгивает внутрь. — Обычно играю под настроение, но сегодняшнее настроение понять не могу. Знаешь, я придерживаюсь мнения, что существует мелодия души, которую можно сыграть с помощью музыкальных инструментов. Вот моя мелодия в данный момент.., — Хао задумался, прикусив губу, пытаясь подобрать слова для объяснения. — Звучит как нестройный перебор клавиш пианино? — лицо Чжан Хао вытянулось в удивлении, и он кивнул. — Тоже музыкант? Ханбин даже растерялся с ответом, всерьез задумавшись, а может ли он называть себя музыкантом, если уже два года не практиковался и в принципе не обращался к музыке. Он прогнал ее однажды, отказавшись от нее, и не отважился пригласить обратно, как бы сильно не ломало пальцы в судорогах. Его душа как раз таки и была тем самым перебором нот, музыкальным шумом, отчаянным ударом по клавишам контроктавы. — Ну...не то чтобы... — Учитель говорил о талантливом Сон Ханбине, который виртуозно играл на пианино. Неужели в нашей школе есть твой полный тезка? Ханбин присел на стул без спинки, стоящий в углу. — В том то и дело, что этот Сон Ханбин "играл". Сейчас я не имею ничего общего с музыкой. Это долгая история, которой делиться я не хочу и не буду, — мрачная тень коснулась лица парня, а Чжан Хао поджал губы, опустив голову. — Прости. Не хотел затрагивать болезненную для тебя тему. — Лучше сыграй для меня что-нибудь, — внезапно попросил Ханбин, и Чжан Хао не смел отказать. Он встал в центре зала, разместил скрипку на плече и занес смычок над струнами. Первый звук тут же проник под самую кожу, а затем разлился бесконечной мелодией, звучащей как освежающий поток, легкий, но при этом немного печальный, тоскующий по чему-то давнему, что оставило уже тусклый, выцветший след на сердце. Ханбин смотрел на Чжан Хао, мастерски играющего на скрипке, и мир вокруг него остановился. В открытое окно проникали солнечные лучи, как естественные софиты освещая фигуру скрипача, легкие шторы трепетали на ветру, и неприметные пылинки медленно кружились в воздухе и застывали где-то в пространстве. Ханбину нравилось, как играл Хао, его мелодии не были тяжелыми для восприятия, они были совершенны, исполнены тонко и искусно, без единой ошибки. Ханбину нравилось, как менялось лицо Хао, как он прикрывал глаза, и как двигались его руки и тело. У Ханбина дыхание замирало, и он не мог сказать, то ли дело было в музыке, то ли в человеке, который ее исполнял. Ханбину стало чуточку легче, и когда Чжан Хао закончил игру, то он встал и захлопал ему, заулыбавшись. Хао смущенно поклонился, и кончики его ушей предательски покраснели. — Спасибо, Чжан Хао. — Если попросишь, я сыграю для тебя все что угодно в любое время в любом месте. Ханбин в смятении почесал затылок, переминаясь с ноги на ногу и неловко улыбаясь. — Мне будет достаточно периодически заглядывать к тебе и слушать твои репетиции. Не обязательно что-то играть специально для меня! — парень собирался уходить, но обернулся у двери, — Мне нравится твоя страсть к музыке. Никогда не прекращай ей заниматься. Чжан Хао приподнял руку, сжимающую скрипку и смычок, улыбнувшись, как бы убеждая Ханбина, что по крайней мере пока он продолжит посвящать себя музыке. Ханбин кивнул и ушел, потому что Мэтью настойчиво требовал его присутствие в очередном игровом противостоянии между представителями разных классов. Когда Ханбин освободился и хотел наведаться к Чжан Хао, того уже и след простыл. Чехол со скрипкой лежал на черном лакированном пианино. Ханбин подошёл к нему, почти невесомо проведя кончиками пальцев по закрытой крышке. Интересно, оно настроено? Парень долго смотрел на него, пока в итоге не придвинул стул ближе и сел за инструмент. На темном покрытии мелькнуло его отражение, а вместе с тем множество воспоминаний о том, как у него в комнате стояло пианино благородного темно-коричневого цвета, и он регулярно занимался на нем с утра и вечером по несколько часов. Он всегда настраивался перед тем, как приступить к игре. Проводил особый ритуал, который считал благополучным и приносящим удачу. Разминал руки, прокручивая запястья, разминал пальцы. Затем разминал шею, наклоняя голову влево и вправо, а после расправлял плечи, опуская руки на клавиши. Глубокий вдох, и вот, когда Ханбин зажмурился и открыл глаза, он снова оказался на том экзамене два года назад. Под его пальцами белели клавиши, ему даже не нужно было смотреть на ноты, он знал эту мелодию наизусть, мог играть ее с закрытыми глазами, даже с закрытыми ушами. Он любил эту композицию, и душа его сливалась с музыкой, она кружила ее в танце, унося куда-то далеко ввысь. Ханбин вздрогнул, когда его пальцы зажали одну из клавиш пианино, вернув в реальность. Он даже не понял, как успел поднять крышку, и теперь смотрел на свои руки, так правильно лежащие на инструменте. Он хотел что-нибудь сыграть, но боялся. Боялся, что все забыл, потерял навык, разучился. — Это как кататься на велосипеде. Не забудешь. Сначала будет неловко, неуклюже, а потом приловчишься, вспомнишь, — Хао появился на пороге репетиционной, оперевшись о косяк двери. Ханбин подскочил, захлопнув крышку пианино, словно его застали за чем-то противозаконным. — Я и не думал играть, так, делать было нечего, — Ханбин потер шею и затылок, стараясь не смотреть Чжан Хао в глаза. — Ладно, я за скрипкой пришел, — парень подошел к Ханбину, посмотрев на него сверху вниз, а затем, будто резко поймав себя на мысли, присел рядом, потеснив парня на прямоугольном стуле, — Помню, как зачем-то выучил, как играть собачий вальс. И потом при каждой возможности его исполнял, доставая всех. Хао ухмыльнулся, открывая снова крышку пианино, пытаясь наиграть знакомую каждому с детства мелодию. Он мычал ее себе под нос, подбирая нужные ноты. — Стой, стой! Ты музыкант или кто? — Ханбин перехватил чужие руки, отнимая их от клавиш, — Это делается не так. Смотри. Он сам так и не коснулся клавиш, зато сделал это с помощью рук Хао. Он опустил его руки, а затем накрыл своими, начиная руководить. Ханбин проговаривал ноты и зажимал нужные клавиши. Чжан Хао был прилежным учеником, поэтому быстро повторил все в нужном темпе. — Давай что-нибудь посложнее, — с вызовом бросил Хао, и Ханбин попытался наиграть чужими пальцами другую мелодию. Вышло нескладно, потому что руки парня не всегда были послушными, легкими и быстрыми. Чжан Хао опустил руки, давая Ханбину возможность сыграть самостоятельно, и тот действительно наиграл мелодию, ловко перебирая клавиши пальцами. — Все, думаю, хватит, — Ханбин отдернулся, как от огня, сжав пальцы в кулаки. Он не хотел вспоминать, какого это - играть на пианино, наслаждаться музыкой, быть единым целым с мелодией и инструментом, передающим ее. Он не хотел, потому что потом наверняка будет испытывать эту тяжесть в груди, щемящее чувство под ребрами; видеть этот слабый луч надежды, что стоит попробовать начать все заново и влюбиться, как в первый раз, в музыку. Хао молча смотрел на Ханбина, похлопав его по плечу и погладив по спине. Его теплая ладонь ощущалась иначе, по-особенному, как согревающее пламя для озябшего человека. И Ханбин, некогда охладевший к музыке, вновь грозился вспыхнуть огнем желания творить. Но он не хотел сгореть снова до тла.