Отпечаток Бога

      Дима вздохнул. Смотря в потолок, он видел там пустоту, смотря в её глаза — боль. И насколько долго она в них была, раз он не может найти в чёрных глазах даже осколки любви к нему? Почему это настолько неприятно — понимать, что кто-то к тебе ничего не чувствует?        Что ж, больнее только говорить, что не любишь, когда язык горит от лжи. Когда сердце сжимается, делает кульбит — и разрывается, сгорает и превращается в прах, который развеют над Сандзу. — Что чувствуешь? — когда её руки обвили его шею, он понимал лишь одно — её помада не больше, чем яд для его сердца. Не больше, чем дурман, под который он попадает и сейчас. А вокруг — холод. И ведь он не может, не может взять и сказать, что любит — безбожно проиграет ведь. А он не может. Ему нельзя проигрывать такой, как она — мраку, тьме… и погрязшей в нём до конца. Или это ложь, и погряз только он один? — Что же ты чувствуешь, а? — шепчет она. А в голове лишь одна мысль — неужели я ей настолько чужой? Холодно. Вокруг — пустота. Он в бездне. — Я… я… — и Дима ломается, понимая, что проиграл. Он словно в серпентарии, а змеи связали его по рукам и ногам. Впрыснули свой яд, не давая вставить и слова. И его повышенный тестостерон по отношению к Астрид — глупость. Она — вот, кто королева, вот, кто правит балом. И он — не более, чем мелкий уж под её взглядом. — Что тебе нравится во мне? — ласково целуя его в шею, засмеялась Астрид. И провела ногтями по чистой спине. Его забитых татуировками рук она нарочно не касалась. Будто хотела осквернить каждую частичку его, что ещё оставалась чистой, светлой… божественной. Он чувствует это эфемерное касание, и ему сносит крышу. Приходится самому провести по спине. Провести по губам и сжаться в ужасе от того, что всё настолько нереально. — Прошлое, — на выдохе произнёс парень. Эхо звучит, разбивается о стекло его сердца. А Дима — тот, что ещё не сгорел, — с содроганием закусил губу, приподнимая Астрид руками так, чтобы та удобнее расположилась. На нём. Он — её, а она — что ж, посмотрим. Сказал слепой.       Ослеплённый любовью и хмельной от вина. Живопись на всех четырёх стенах, куда он загнан. И он — кончает от девушки не потому, что она до безумия красива (а она красива!), а потому что её прошлое до безумия возбуждает. Её прошлое — то, что интересует его. То, во что он влюбился. То, что стало на три года частью его жизни. И то, чем стал он.       И сейчас Дима может сказать что угодно. Ощущения — эйфория. Словно он танцует. Пьяный. Голый. А вокруг — холсты, исписанные Астрид. Пусть смотрит на него. Пусть вдыхает его боль без остатка и понимает, что не только она не его. Он тоже больше не принадлежит ей.       Он пьяный и голый перед белым холстом. А вокруг — пустота. Ни одного холста. Дом пуст, алкоголь кончился. Как и он сам — даже тёмная материя испарилась, оставив пустоту.       Ни любви, ни живописи. Ни звука от любимой музыки. И он — с телефоном в руках.       Он чувствует голос. Чувствует, что знает его. — Алло, Дмитрий? Всё хорошо?       А с ним что? С ним всё не очень. Ему не нужен никто. Что она имела в виду? Что говорила до этого? Он напрягает извилины — не получается. Не понимается. Он словно змея, которая гонится за своим хвостом. Дракон, поедающий сам себя, а по итогу — сгорает, сжигая. — Да, всё хорошо, — выдает он. И думает: какой же у него идеальный костюм. Какой же он идеальный супер актёр. — Да, да, я согласен.       Он — согласен. Это что, обет согласия? Но на что? Боже, он не помнит.       В руках бумажка, на ней пустота. Впереди холст, на нём — «Битва Сильнейших». Всё, что записал? Всё, что нарисовал?       И он сгорает. Но он согласен, потому что он помнит сладость этого голоса. И чувство — будто возвращается в дом, где его не ждут.