В псовьей будке

Анемоны нежный цвет глаз ласкает очень, Голубой её бутон светом отторочен. Но в корнях её кипит боль и страсть людские. Человеком был цветок, Жил деньки мирские. Думал, кушал и бродил по полям широким, Горевал ночами он, ведь Был с ним муж жестоким.              День был солнечным, относительно тихим, безветренным и очень располагающим птиц к пению. Те только и делали, что щебетали мелодию за мелодией, перескакивая с ветки на ветку. В большинстве своём эти создания были махенькими, клювики и глазки их размером с ноготок едва виднелись, если смотреть снизу, с поляны.       Люди занимались своими обычными делами. Кто на рыбалку шёл, кто грядки полол, кто забор покрасить решил. В одном из домов шёл горячий спор между родителями ещё практически мальчика, отрока, которому на днях исполнилось шестнадцать лет. По своему полу дитя принадлежало к тем, у кого больше возможностей и намного меньше прав, у кого чудесный запах и огромные проблемы со здоровьем на протяжении всей жизни, кто может выносить и родить новое живое существо и в большинстве своём умереть после этого на первый, второй или третий раз — он был омегой.       Голода в деревне не стояло, но какой-то треклятый дух явно хаживал среди улочек по протоптанным дорожкам и забредал в чужие дома, трепал детей за красные щёки, улыбался гнилыми с медным отблеском зубами и насылал на них ужасную сыпь, которая могла через несколько дней забрать своего владельца в сырую землю.       Времена, конечно, наступили страшные. Войны не так давно закончились, население ещё не успело выровняться, очень много мужчин и пареньков выглядели и вели себя безобразно, отпечаток безысходности и скорой погибели засел на лицах стариков. И именно потому самые влиятельные и знающие люди деревни, — а это были пожилые, едва соображающие дряхлые тела со стеклянными глазами, передвигающиеся с помощью кривых палок, — посовещавшись, вывели и утвердили, что боги были отчего-то злы и теперь решили пораньше забирать на тот свет человеческую душу, именно поэтому теперь вступать в брак будет необходимо ещё раньше, как только организм полностью освоился со своей природой — лет тринадцать-пятнадцать. И никаким чувствам не нужно было жить, так как мужчины на них нынче были не способны. Всем родителям дали строгий наказ пристроить всех своих свободных детей детородного возраста в надёжные руки и под строгий присмотр, чтобы никакой злой дух не смог облапошить их и наградить новой болячкой.       Спор в доме касался как раз замужества. Отрок, Антон, вырос для своего пола излишне высоким, а характером — неугомонным. Он был очень нежным и капризным, потому его матушка хотела подыскать ему кого-нибудь полегче да помладше, чтобы сошлись и жили дальше душа в душу. Отец же его был мнения иного, он был уверен, что сыну требуется твёрдая рука, способная унять его нрав.       — Дура ты, а не баба, — сказал отец. — Его и возьмут не все. Кто возьмёт, тому и нужно отдавать. Я завтра ещё раз к Михаэлю схожу, послушаю, что он скажет.       На следующий день отец, как и говорил, отправился к старцу, взял у него совет и вернулся домой радостный, с новостью о том, что у их сына уже есть муж и в следующие сутки будет проходить брачная церемония и сразу же за ней брачная ночь.       Своего суженного Антон увидел только перед самим обрядом, но тот так и не увидел его, из-за длинной полупрозрачной ткани, закрывающей его лицо. Тот, кого брали в «жёны», облочался во всё белое — цвет чистоты и невинности, скрывал всего себя, чтобы никакая скверна не смогла помешать исполнению церемонии, и не разговаривал, ведь тогда он мог случайно заякшаться с чертом и не заметить этого.       Через белое полотно было видно очень плохо, Антон часто спотыкался, не единожды испачкался, изводился из-за этого, отказывался есть, да и не мог, потому что его тошнило и живот разрывали скребущие боли. Его муж сидел за своим местом практически молча. Он толком не прикоснулся за всё празднество к еде, зато осушил не одну бутыль вина. Пил он молча, угрюмо и без всяких собутыльников под боком. Каждый его чёрствый взгляд сквозь белую ткань казался Антону пугающим и отвращающим, особенно шрам на щеке рядом с родинками.       Его звали Арсений, он вернулся с войны, на которой потерял всех товарищей, дядю, отца, брата. Пока его не было в родной деревне от болезни погибли его сестра, племянница и мать, так что он остался полнейшим сиротой. Явного искреннего согласия на вступление в брак он не давал, лишних речей не любил, на всех смотрел с поглощающей чёрной тенью в глазах. Она же падала ему на сердце, делая его нечистым.       Со слов поветух и старцев, брак должен был излечить его душу: младой свет омоет, очистит и в целом приведёт в порядок его грязное озерко. Антон смотрел на брак, как на свою обязанность. Отказаться он не мог, выбрать себе другого мужа тоже, да и не хотел. Созданием он был всё же неприхотливым, потому на любые обстоятельства реагировал, хоть и буйно первоначально, очень спокойно в дальнейшем. Он свыкался буквально со всем, что встречал на своём пути.       И через три месяца жизни с Арсением это изменилось. На его пути возник огромный камень, который было не перелезть, не обойти. Он врезался в него и не смог пройти дальше. Каждый вечер он засыпал с неспокойным сердцем, через раз со слезами на глазах, иногда побитый на лицо и тело. Все его надежды быть хорошим супругом разбивались о суровую реальность, где его мужу кроме алкоголя было ничего не нужно.       У них не получалось завести ребёнка, между собой они совершенно не разговаривали, только иногда, когда Антон делал что-то не так, заметивший это Арсений по-настоящему выходил из себя, бил-колотил, кричал и обзывался. Антон не помнил с ним приятных ночей, не помнил голоса, не искажённого спиртным, и глаз, чистых и светлых, незатуманенных, незаплывших.       На четвёртый месяц жизни Антон нашёл себе уединение в лесу.       Однажды он гулял по своим же протоптанным тропинкам, пытался унять вставший из слёз ком в груди, прижимал к себе руки и подбородок, опуская глаза, лишь бы не показывать окружающему своё зарёванное лицо. И в ту пору наткнулся он на обрыв. Позади него шумел от ветра лес, внизу бушевало серое море. На эмоциях Антон сжался, сорвал первый попавшийся рядом цветок и, не глядя, сделал шаг вперёд, обрывая свою жизнь.       Прожил бы он подольше, может, и освоился бы, привык, или совсем бы его забил муж, но с того самого момента, как его тело столкнулось с водой и разбиралось о неё, как оно растеклось повсюду кровью, а пропитавшийся его болью и плотью цветок выплыл на берег, история пошла по-другому.       Душа Антона зацепилась за этот мир, так как ушла из него по собственной воле, а таких не пускали ни наверх, ни вниз, он должен был в одиночестве бродить в междумирии, пока не свихнётся до состояния полного непонимания происходящего, какое есть у младенцев, и только тогда он сможет попробовать вторую жизнь в новом теле и новом месте.       Но вместо бесцельного бестелесного метания по округе он проник, как в дом, в надёжное место без бед и боли, в сорванный цветок. Его в этот же день расклевала птица и утащила обратно вверх, там села на веточку, выпустила останки из клювика, махнула хвостиком, сделала свои дела и упорхнула.       Через месяц, плотно укрепившись в земле, вырос на том месте новый цветок. Это была синяя анемона. Должна была быть синяя, но получилась она очень блеклая, практически серая.       Дни шли, а цветок всё колыхался на ветру, наблюдал за лесной жизнью, ловил умиротворение, успокаивал свою душу и горевал по содеянному. Он ещё хотел жить, гулять, трогать руками, чувствовать, он много, что хотел. Скучал по родителям, немного по своему мужу, но в большей части он винил его во всём и не хотел видеть. Только, может быть, разок, издалека.       В один хмурый день на вершину скалы пришла сгорбленная мужская фигура. Человек был облачён во всё тёмное и рваное, на его голове был капюшон, из которого торчали маслянистые угольные волосы, растрёпанные, подобно птичьему гнезду. Он сел с кряхтением на землю, уставился на небо и вдруг заплакал.       — Я слишком слаб для всего этого, — прошептал он про себя. — Прости мам, пап… и ты, Тош, если слышишь меня.       Звук был настолько тихим, что Антон едва мог уловить его слова и только спустя долгие минуты он понял, кто нарушил его уединение. Им овладела злость, но беспомощность в роли цветка не дала ему ничего сделать. Ни накричать, ни прогнать. Ничего. Он мог только смиренно продолжать терпеть его присутствие рядом с собой.       Отвращение, которое он к нему испытывал, в какой-то момент стало переливаться в жалость. Внешний вид его мужа был удручающим. Всё тело грязное, в синяках, глаза опухшие, суженные, неровная щетина, практически куцая бородка, торчащая в разные стороны. Взгляд в никуда, и вечные шептания дрожащими губами.       Арсений приходил сюда где-то раз в неделю. Неизменно он выглядел ужасно, был в одном и том же, вёл себя одинакого — присаживался наземь, устремлял глаза к небу и плакал, начиная просить прощения у каждого. Иногда список, перед кем он извинялся, становился чрезмерно длинный. Он просил прощения и у тех, кого убил специально, на войне. Просил прощения у их близких, и безостановочно ругал себя.       Он всегда был пьян. В той или иной степени, но всегда. Зато в одиночестве он становился по-настоящему откровенным. Антон хотел бы с ним поговорить. Обсудить всё то, что случилось между ними. В каком-то смысле он хотел его утешить и даже простил за всё, но Арсений об этом никак не мог узнать.       Где-то через полгода Антон понял, что настоящая слабость его мужа была не в его чёрствости и замкнутости от окружающих, не в том, что он боялся убить себя и прекратить своё жалкое существование, а в том, что он зациклился на прошлом, остановился, закопал себя, не смог жить дальше. Даже если бы его простили все люди из его огромного списка, он продолжил бы самобичевание лишь потому, что не простил сам себя. Он злился на себя и эта агрессия перебрасывалась на окружающих. Иногда он приходил после побоищ, с разбитой губой или бровью, со стёртыми в кровь кулаками.       А цветок анемоны, в котором поселился Антон, постепенно всё светлел и светлел, приласканный солнцем и полностью простивший того, кто погубил его.       В один из дней Арсений заметил этот цветок и со странной страстью сорвал его. Он долго рассматривал его, даже погладил бархатные лепестки, которые стали неумеренно быстро вять. Антон чувствовал, как слабеет, его жизнь прекращается во второй раз и вскоре этот нежный цвет анемоны, так ласкающий чей-то взгляд, станет трухой и гнилью.       Арсений смял цветок в кулаке, закрыл глаза, на них выступила влага, и вдруг он тихо извинился. Перед ним, перед цветком, за то, что он в очередной раз что-то разрушил. И тогда вместо очередного прилива злости на то, что из-за этого человека ему нужно умирать во второй раз, душу Антона наполнил огромный океан сострадания. Он пожелал воссоединиться с ним, начать всё заново. Утешить.       Сильным порывом ветра пьяное и неустойчивое тело Арсения споткнулось о камень. Пытаясь удержать равновесие оно сделало несколько шагов и упало, зацепившись за наземный корень старого высокого дерева. Упало со склона горы вниз, в море, погрузилось в свою смерть.       С ним был цветок. Антон умер во второй раз. Арсений в двадцать первый. Но на этот раз насовсем. Они встретились только на том свете. Вместе вошли в белую арку, не узнавая друг друга.       Когда они встали перед высокой фигурой с белыми крыльями и чёрными рогами, объёмный голос представил их друг другу и попросил что-либо сказать.       Душевная форма Арсения выглядела ужасно, она была красно-чёрной, переливалась, как лава, булькала, искажалась, от любого движения размывалась, едва собираясь во что-то цельное. Антон же был чистым и светлым, с чёткими понятными очертаниями, у него ярко выделялись зелёные глаза и на плечах будто бы была шаль из лепестков синей анемоны. Они смотрели друг на друга долгое время в обычном молчании, каждый про себя думая и думая, что нужно сказать.       Первый сказал Арсений. Это было одно слово: прости.       Антон покачал головой и ответил: прости себя. Я простил уже давно.       Ало-угольная масса мотнула своим подобием головы и упрямо повторила то единственное слово, на которое её хватило: прости.       — Так никогда ничего не изменится, — сказал Антон, подошёл к нему, взял за липкую, ошмётками крови и торфа свисающую вниз руку и поцеловал в то место, больше всего похожее на рот.       — Поздно что-либо менять. Мы умерли, — ответила ему шёпотом масса напротив него.       — Прекрати вечно оправдываться. Ты можешь сейчас говорить и думать. Даже если уже поздно, начни наконец с себя. Хватит оправдываться и закапываться в прошлом, в унижении себя. Не всё случилось из-за того, что ты плохой. Но ты в это уверовал настолько, что стал им. Мне больно смотреть на тебя.       — Прости.       Антон отпустил его руку, покачал головой и сделал шаг назад.       — Упёртый… и гореть тебе в Аду.       Облака под ногами Арсения разошлись в стороны, появилась заглатывающая всё чёрная воронка с вкраплениями крови и костей. Арсений в неё сразу же провалился и со стоном боли стал спускаться на самое дно. Антон в испуге отпрянул ещё сильнее, но в последний момент успел запрыгнуть в эту же воронку.       Так погибли двое.