В псовьей будке

      Не так давно моя любимейшая и несносная бабушка скончалась при странных для меня обстоятельствах. Как обычно, она занималась чем-то в саду, полола грядки, поливала цветы и выдёргивала всё, что казалось её глазу недостойным и неправильным. Я не говорю про сорняки, потому что безумный мозг этой старушенции мог принять за вредителя и прекраснейший цветок розы, и ярко пахнущий гладиолус, выросший чуть ниже своих собратьев. Обычно все дела в саду занимали у неё часа четыре, потом у неё был перерыв в два часа на обед, после чего до семи часов вечера она вновь посвящала себя целиком и полностью своему любимому саду. И в один такой день, ничем не отличающийся от многих, она не вернулась на обед.       В тот день и момент я читал книгу. На улице светило солнце, весь день был покойным, красивым, влекущим в себя. Дети в такую пору любят играть друг с другом на улице в салочки, прятки или любые подобные игры, потому что гулять в такую погоду — одно наслаждение.       Ощутив странное предчувствие, а вероятнее всего просто удивившись, что бабушка отошла от своего уже давно изученного мною ритма, я спустился вниз, со второго этажа, в котором гостил у неё уже третий год. На кухне, в гостиной, в спальной комнате никого найти мне не удалось. Как только я вышел за порог дома, удивление охватило всего меня с головы до ног: воздух стоял свежий, но отчего-то дышать было сложно, как будто невидимая духота охватила всю атмосферу вокруг, помимо этого откуда-то шёл невероятно сладкий, будоражущий кровь запах. Меня ослепило солнце, мимо пролетела муха, за которой гналась оса.       Некоторое время я понаблюдал за их играми, и лицезрел, как догонщик съедает свою жертву, втыкаясь в её щетинистое тельце острым ядовитым жалом. Меня пробрала дрожь: с чего бы осе гнаться за мухой и так жестоко её убивать? Никогда ещё не видел ничего подобного, но вместо научного интереса моё существо охватил скорее страх. Вдруг это насекомое решит напасть и на кого побольше, то есть на меня, да ещё позовёт своих спятивших подруг?       В общем, испугавшись маленького насекомого я поскорее пошёл в сад.       Сад был как всегда великолепен. Я не знаю, какими удобрениями пользовалась моя бабушка, но эти самые разномастные растения внушали истинное великолепие и наслаждение своим видом. К моему глубочайшему сожалению и, конечно же, в укор мне, многих названий я не знал. Розы, гвоздики, гиацинты, колокольчики, ромашки и тому подобные самые распространённые цветы я изучил и запомнил ещё в детстве, но вот назвать, например, этот цветок, стучащий каждое утро мне в окно, я совершенно не в силах. На самом деле даже понятия не имею, какие цветы растут на деревьях и расползаются, подобно корням, во все стороны, свисая белыми с жёлтыми тычинками чашечками вниз. Я привык улыбаться этому милейшему фонарику, и мне даже начинает казаться, что тот улыбается мне в ответ. Конечно же, это моё разыгравшееся воображение, но мне оно отчего-то приятно.       Наверное, я переобщался со своей родственницей и заразился её безумием. Но в оправдание себе скажу, что выбора особо у меня нет. На своей родине, в приятных мне и хорошо изученных городских просторах, меня не особо ждут мои сограждане. И нет, не потому что я какой-нибудь серийный убийца или предатель родины, хотя второе мне близко. Дело в том, что четыре года назад между нашей и соседней страной завязалась война, которую я, некоторые мои друзья и ещё небольшой процент населения не поддержал. С тех пор на нас, противников и отказников, набросили правоохранительные органы. К моей матушке врывались домой люди в форме и спрашивали, где находится нежелательный элемент общества, представленный в моём лице. Конечно же, меня она не выдала, потому что предусмотрительно я не стал рассказывать ей, куда поеду скрываться от преследования.       Страна у нас небольшая, но зелёные просторы велики до одури, как и у наших соседей. Так что скрыться в провинции мне показалось идеей неплохой. Сперва я просто кочевал с места на место, тратил последние накопленные деньги, останавливаясь у разных неизвестных мне людей на ночь. Но деньги на транспорт, еду и жильё постоянно истощали свои запасы, так что мне пришлось спешно решать, в каком месте я осяду на более длительный срок.       За границу уехать я не мог, во-первых, на это нужно было ещё больше денег, чем у меня имелось, во-вторых, у меня были проблемы с документами. К тому же правительство внесло меня в список людей, которых при нахождении нужно, можно сказать ликвидировать. Думаю, по крайней мере надеюсь, что убивать меня не будут, а лишь посадят на неопределённый срок в тюрьму, но, как вы понимаете, такой судьбы я себе тоже не хочу. В-третьих, и самое банальное — я не знаю других языков и меня там не ждут, объявив всю мою нацию, как некогда евреев, агрессивными и недалёкими людьми. Отчасти замечание, на мой скромный взгляд, верное, но удручает, что под эту гребёнку суждено было попасть и вашему рассказчику, то есть мне.       Таким вот образом я и оказался у своей бабушки в нескольких сотнях километрах от городской жизни. С собой я взял лишь немного книг, свою любимую одежду, семейные украшения, переходящие по наследству не первый век, и надежду в лучшее.       По началу отсутствие нормальных магазинов меня удручало, к тому же в городе начали использовать какой-то способ связи, позволояющий общаться с другими людьми через маленькую коробочку, без торчащих проводов и антенок. К сожалению, это удивительное изобретение человечества увидеть мне не суждено, но я надеюсь, что война надолго не затянется, и наша страна поскорее проиграет. Можете ругать меня не патриотичным человеком, но вступать с вами в политические дискусы я не горю желанием. Недавно мы пережили массовые вспышки заболеваемости оспы, а до того была проказа. Некоторые мои знакомые не уцелели после таких испытаний, скорбь по ним ещё слишком крепка в моём сердце. Искренне переживаю, что новых травмирующих известий моя грудная клетка не выдержит и расколется на две половины, обнажив мою душу врагам.       И ладно. Не хочу больше возвращаться к этой теме. Я уже давно сделал свой выбор, сбежав к сумасшедшей родственнице. Можете меня порицать сколько угодно, а я продолжу свой рассказ.       В тот день я пошёл в сад, он у моей бабушки очень большой, я бы даже сказал огромный. Из всего участка дом занимает всего одну пятую или шестую часть и издалека попросту теряется на зелёном фоне джунглей, расплодившихся здесь повсюду. На осмотр всех уголков у меня ушёл практически час и, смею признаться, некоторое время мне пришлось поплутать, так как я натурально заблудился в этом громадном лабиринте. Все растения абсолютно не похожи друг на друга, и всё же, проходя мимо очередного пальмовидного дерева и растущих рядом с ним жёлтых цветов с острыми листьями, я понятия не имел, проходил ли здесь уже до этого. Потому что слишком яркое разнообразие путает не меньше, чем абслютная схожесть окружения.       Я поплутал потом ещё минут двадцать, обругал себя за то, что вообще решил ворваться в это буйство флоры, но наконец мои труды и опасения оправдались. Возле высокого толстого дерева, по моим скромным познаниям в биологии, это очень походило на дуб, нашлась моя бабушка. Её толстое, будто набитое мягкой ваткой тело, иногда напоминающее мне отвратительнейший моему вкусу холодец, лежало на траве в полном безобразии. На коже проступили сине-зелёные венки, которых раньше не было видно, глаза её закатились, белки покраснели, и губы чуть приоткрылись. Сухие и потрескавшиеся они вызывали во мне омерзение, ещё пуще меня пугало то, насколько они были схожи с моими собственными.       Бабуля была на треть похожа на меня, а точнее я был похож на неё. Она была лишь немного ниже меня ростом, а я вырос очень высоким, был выше любого человека в моём окружении. В молодости у неё была такая же как и у меня худощавая комплекция, сколько бы мы не ели, растолстеть до нормальных размеров у нас не выходило, но её организм на старости лет дал сбой, так что от этой проблемы она избавилась. Длинные тонкие пальцы её тоже распухли, но по чёрно-белым фотографиям с её участием я ясно видел свои собственные руки, эстетично лежащие на клавишах фортепиано. У всей нашей семьи была одна черта, переходящая по наследству вместе со всеми реликвиями и украшениями — наши глаза. Одна и та же форма, один и тот же насыщенный зелёный цвет, любящий изменяться в зависимости от времени года и погоды. В солнечную — они становились ярче и более прозрачными, а в тёмную и сами наливались угрюмыми оттенками.       Глаза моей бабушки потускнели и теперь я уже с трудом мог различить в них свои собственные. Я присел рядом с телом, потрогал ею руку, прощупал пульс, приложил ладонь к грудной клетке, а ухо к её иссохшим губам. Все признаки говорили о том, что она почила в другой мир. Скажу вам честно, я не верю в другой мир, но допускаю, что на свете могут существовать существа и явления, не подвластные не то, что науке, а просто человеческому разуму. Так что моё выражение в данном случае скорее крылатое, а мои истинные чувства по поводу смерти моей родственницы я и сам не в силах постичь.       Мне отчасти грустно, ведь теперь я буду находиться здесь в совершенном одиночестве, да ещё мне нужно будет повозиться с трупом близкого человека и закопать его на достаточную глубину. Особой скорби и печали я не ощущаю, ведь наши отношения с бабушкой при жизни всё же были напряжёнными, и её безумство меня сильно напрягало и пугало. Я боялся в один из дней пойти по её стопам, так что, признаюсь, некоторые чувства облегчения так же посетили мою скверную душонку.       Поднявшись, я огляделся. Одна из целей моего брождения выполнена: пропавший человек мною был найден, однако возникли новые обстоятельства: мне нужно было как-то выбираться отсюда, к тому же решать, что делать с новоиспечённым трупом.       Вокруг не было ни ветерочка, ни звука, только солнечные лучи падали моей бабушке на неподвижную грудь. Эта убийственная тишина меня напрягала. Во избежание скорого разложения на парящем солнце, я обхватил тело под руки и потащил в тень, но местная флора будто начала надо мной издеваться. Тень пропадала сразу же, как я ступал в неё. Растения, будто нарочно, шевелили своими лепестками, веточками и кронами, пропуская солнечный свет. Откуда-то вдруг появились осы и довольно агрессивно начали кружиться вокруг меня, будто прогоняя.       Сражаться с местной фауной в мои планы не входило, так что я бросил труп своей бабушки на землю и отправился искать выход из этого причудливого лабиринта. Спустя ещё один час блужданий у меня получилось разглядеть крышу дома, и с облегчением в сердце я двинулся в ту сторону, подобно кораблю, идущему в шторм по свету маяка.       Возле самого выхода из сада, под ступенями, ведущими в дом с его обратной стороны, меня поджидала змея, сливающаяся своей окраской с травой. Чуть не наступив на неё по невнимательности, я отскочил в сторону, сбив спиной пролетавшую мимо осу. Противное жужание с одной стороны и скверное шипение с другой на некоторое время заставили моё изнурённое от длительной прогулки тело окаменеть. Разбудил меня только укус в шею, я заорал и застонал от невыносимой боли, весь скорчился и лишь чудом смог избежать укуса от набросившейся на мою ногу змеи.       Этот сумасшедший день не желал заканчиваться. Заперевшись в доме, я попробовал обработать свою рану, но не нашёл в бабушкиной аптечке ничего подходящего. В ней не было ни пластырей, ни бинтов, ни йода с зелёнкой, одни лишь склянки с непонятным содержимым, имеющие странный запах и цвет. Одни были коричневые и кислые, другие желтоватые, невероятно сладкие, третьи — фиолетовые с грубой мускатной ноткой и острым душком, прожигающим носоглотку. Их разновидностей десятки, перечислять каждую не горю желанием, да и на первых трёх моя голова начала неприятно кружиться и к горлу подступил ком тошноты.       Посмотрев в разбитое заросшее каким-то странным изумрудным мхом зеркало, я увидел на своей шее красный вспухший бугорок и торчащее оттуда жало. Рассматривать свой загривок долго было крайне затруднительным, глаза от кошения очень скоро заболели, и я бросил это дело, вместо этого нащупал жало пальцами и вытащил его.       Только увидев его в своей ладони, я испугался и оробел: я отчётливо помню летающую рядом осу. В воздухе раздавались именно её кривые виражи, и эта ядовитая раскраска и форма туловища мне запомнилась абсолютно отчётливо. От чего же тогда в месте укуса осталось жало, будто кусала не оса, а обыкновенная пчела? Но у бабушки пчёл не водилось от роду, за все свои месяца жизни здесь никаких трутней или обыкновенных рабочих трудяг на мой взгляд не попадалось. Меня первое время такое даже удивляло, ведь в лесу полным полно пчёл, они любят всякие подобные благоухающие цветы, а здесь для них расцветал по истине Эдемский сад, и было столько пыльцы, что хватило бы на целый пчелиный город.       Помимо этого я начал обдумывать случившееся с моей бедной родственницей. Здоровье у той было отменное, совсем не по годам. У неё при жизни была мягкая кожа без всяких отметин, здоровый румянец на щеках, задорные улыбки каждое утро и влажный взгляд каждый вечер. Она не жаловалась ни на сердце, ни на желудок, ни даже на головные боли, которые иногда случались со мной в этом месте. Здоровья, признаться, в ней было куда больше, чем во мне, не смотря на нашу огромную разницу в возрасте. Не могу назвать себя совершенно зелёным, но мне и третий десяток лет ещё не пошёл, а ей было уже далеко за семьдесят.       Накануне она ходила весёлая, чуть ли не прыгала своим каждым шагом и обещала вечером приготовить лимонный пирог. Вся её стрепня меня отторгала, точнее я отторгал её. Не знаю, из какой муки она готовила свои произведения искусства, но у меня от них сворачивался желудок, а по ночам я по долгу не мог уснуть, вертелся в кровати, одолеваемый непонятным для меня самого желанием. Мне хотелось пить, я ощущал пот на своём лбу, в подмышках, на спине и между ног, которые я сдвигал вместе, силясь избежать очередных спазмов. Сама же бабуля таких трудностей не испытывала, вероятно, её организм просто адаптировался к этой нездоровой еде, себя же мучить я не желал, поэтому часто гулял по лесу, собирая ягоды, иногда добирался до ближайшего населённого пункта, а это было в нескольких километрах, и приобретал там себе необходимое пропитание.       К моему глубочайшему разочарованию, по какой-то причине бабуля отказывалась держать у себя скот, а его убийство она считала негуманным, то есть, по новым веяниям, её можно было обозвать человеком-вегетарианцем. Таких людей в жизни я ещё ни разу не встречал, только слышал о неких группах людей в других европейских странах, придерживающихся «пифагоровой» диеты, и как по вере люди могли отказаться от употребления того или иного вида животного, но чтобы отказаться от всего животного — для меня это был настоящий шок и, опять же, разочарование, ведь я привык к мясу и очень любил его употреблять на ужин.       Свыкнуться с её обычаями я не успел и крайне рад данному обстоятельству. Теперь, когда её не стало, я смогу облагородить это место по высшему разряду.       Сперва, как только меня отпустила дурнота и боль от укуса, я отправился за лопатой, запасся водой, и вновь подверг себя ужасному лабиринту, который вырастила эта чудна́я женщина. На этот раз найти её у меня получилось во много раз быстрее. Думаю, и получаса не прошло. Куда-либо оттаскивать её я не стал, прям там выкопал яму и свалил её твёрдое, но нагретое на солнце тело в неё. Пока я это делал и ругался в очередной раз на пропавшую тень, до меня дошли какие-то странные звуки. Это было не то кряхтение, не то стенание. Обернувшись, поглядев во все стороны, я не обнаружил ничего необычного и вернулся к перетаскиванию бабули, когда до меня вдруг дошёл очередной стон, а вместе с ним и понимание, кто является источником звуков.       Я слышал, что из тела мертвеца может выходить газ, но про другие звуки никто никогда не упоминал. В ужасе я подскочил к ней, прощупал её пульс на шее, но только в очередной раз убедился в её безжизненности. Согнав всё на галюцинации, всё же, а солнце припекало мою голову достаточно сильно, я закончил с похоронами, накинул на свежевскопанную землю разной зелени и после этого с чувством выполненного долга стал возвращаться домой.       На этот раз никакие насекомые не встали на моём пути, и той змеи нигде не было видно. Я заперся у себя в комнате на втором этаже и уставился в сад.       Теперь он вызывал во мне больше отрицательных чувств, нежели восхищения. У меня в памяти горели лабиринты, его мёртвая тишина и необъяснимые передвижения листвы, да и из дома выходить у меня пропало всякое желание. Вдруг, я опять встречусь с той змеёй или ненормальной осой?       Кстати о них, мне стало любопытно, какого же вида были эти твари, поэтому в тот же день я стал изучать домашние архивы. У бабули при жизни было не так много книг, и все они были не свойственны обычным известным мне старушенциям. Никаких Достоевских, Остин и Шекспиров, никаких бульварных романов, никаких детективов, и даже не лирика стояла на её древних запылённых полках. Я встретил несколько книг о растениях южного континента, три книги были посвящены ядовитым растениям, ещё две описывали уход за тем или иным видом цветущих, но половина страниц в них была гневно перечёркнута. Один раз я заметил на полях слово: «чушь». Видимо, у бабули было своё мнение по поводу ухода за своими любимцами. Остальные же книги меня, откровенно говоря, поразили. В них было мало русских слов, в основном они были на неизвестном мне языке. Текст временами переходил в картинки, а точнее в иероглифы. Одно предложение я, веселья ради, перевёл так, как понял. И у меня получилось:       Дожди убивают кротов и мышей, и ими питаются деревья с белыми фонарикообразными цветами, спадающие с широких ветвей.       Посмеявшись, я вдруг ощутил прошедший по спине ужас в виде мурашек, ведь до меня дошло, какое растение упоминалось в этом тексте. Про то, которое приветливо стучалось ко мне в окно каждое утро.       В этот момент я словил первую паранойю. К сожалению, человеком я вырос впечатлительным и любое подобное совпадение доводит меня до скованности в теле и лишает мой рассудок умения складно мыслить. Решив себя как-нибудь успокоить и развеять миф про то, что деревце, растущее возле этого дома, питается мёртвыми кротами и мышами, я взял всю ту же лопату и пошёл на раскопки.       Копать старался осторожно, чтобы не повредить чувствительных корней. Когда спустя пять минут ничего странного в глаза мне не попалось, я было решил закончить своё изучение, но остановился и резко стал копать в два раза усерднее. Объясню, чем это вызвано.       Земля, которую я вскапывал, была абсолютно голой, в ней не было никаких насекомых и червей, ничего, а вернее никого, кто обычно населяет разного рода почву. На какой-то глубине я наткнулся на первое живое, а точнее на его останки: это был крот, совсем маленький, в половину ладони. Его тело было обвито тоненькими стеблями, вернее даже корнями, прорастающими из основных толстых корней главного дерева, именно того, с белыми цветами. Эта находка вогнала меня в ужас.       Я бросил лопату и заперся в доме, закрыв дверь на все возможные замки, словно они могли защитить меня от дерева или… я даже не понимаю, от кого сбегал и запирался, но это первое, что пришло мне в голову.       Дальше я где-то неделю изучал всевозможные книги, которые находились в этом месте. Особую ценность для меня имели пометки бабушки на полях и среди текста. Временами она использовала непонятные символы или буквы, принадлежащие к неизвестному мне языку.       Мне так и не удалось понять, к какому виду относилась та змея или та оса, но я видел их потом ещё несколько раз из окна своей комнаты. Оса спокойно летала по странной траектории, подобно охраннику обходя вверенные ей владения. Змея же неподвижно лежала на крупном сером камне, она делала это сутки, совершенно не двигаясь. Я наблюдал за ней. Утром и вечером её поза себе не изменяла, но на следующей день, проснувшись, я не увидел её на том месте. Камень был пустым сверху, но неожиданно сильно заросшим снизу непонятной мне дикой травой. Насколько я помню, бабушка подобную траву вырывала с корнями и сжигала.       Знаете, в этот момент мне нужно было решиться и попросту уехать из этого места куда подальше, забыв все увиденные мною странности, но вместо этого я только плотнее принялся за изучение. Спустя месяц мне казалось, что я выучил без алфавита и учебников тот язык; я представлял, как он звучит и понимал, что значит написанный витьеватыми буквами текст. Разобраться в иероглифах было ещё легче.       Никаких точных историй книги в себе не несли, это были большие фолианты, полностью посвященные заботе о саде. Каждый непонятный мне цветок, каждое неизвестное мне дерево и в целом растение здесь были подробно расписаны. К моему ужасу и изумлению, добрая половина здешних обитателей была плотоядной. После такого открытия восхищения во мне поубавилось, а желание отправиться вновь в эти джунги иссякло совершенно.       Некоторые растения мне были до сих пор непонятны. Например, один огромный голубой цветок имел длинные стебли, которые он выпускал, чтобы оплодотворить какую-то сущность, но у той сущности всегда не получалось удержать плод, видимо, она была в целом не приспособленна к подобному, поэтому семена цветка постоянно выделялись обратно, падали на землю и прорастали в том месте спустя три недели.       Спустя полтора месяца я отыскал в бабушкиной комнате новую неизученную мною книгу. Она была маленькой, размером с ладонь, и внешним видом сильно напоминала библию. Её обложка была выполнена из странного материала, который я сперва определил к коровьей коже. Только ознакомившись с титульной страницей на всё том же неизвестном мне, но уже изученном мною языке, я с холодом в сердце узнал, чем же на самом деле была обита обложка. С кожей я угадал совершенно, но не с тем, кому она принадлежала. Это были не коровьи останки, а человеческие. В приступе омерзения я отбросил от себя книгу и подступился к ней только спустя полчаса.       В ней не было свода правил об уходе за растениями, не было их названий и особенностей. Наоборот, эта книжка не походила ни на какую другую в бабушкиной коллекции, и моё изначальное сравнение её с библией оказалось очень верным. Книга представляла из себя некий сборник молитв, все они посвящались одному конкретному божеству Аресению. Если верить записям, у него можно было попросить здоровье, хороший урожай, детей или любые другие личные блага. Просить у него мира было бесполезно, этот Бог показался мне крайне нарциссичным и эгоистичным, все молитвы имели направленность только на какого-то одного человека, даже здоровья другому или близкому пожелать, вернее попросить, было невозможно.       Из этой книги я узнал, что Бог на свете был не один, но подробнее об этом в книге написано не было. Лишь одна пометка о ревности и послушании только одному Аресению и «никому из других высших лиц». Ни о сотворении мира, ни о загробной жизни, ни о чём другом в этом монументе не упоминалось. Из интересного могу ещё назвать плату, которую Аресений брал за исполнение молитв. Честно говоря, я её не понял.       «Плоть и удовлетворение, служение питомцам и их потребностям, открытость и вера, посвящение себя лишь одному и никому кроме». Это изречение встречалось столько же раз, сколько в книге содержится молитв. К питомцам автор явно относил растения, ведь никаких живых существ, кроме них, вокруг не было, и все остальные книги были всецело посвящены им, да притом каждая глава сочилась непостижимым трепетом и чуть ли не материнской лаской к любому представителю этого типа.       После такого знания я долгое время не мог нормально спать. Все мои сновидения стали содержать в себе живописные картинки, в которых наутро я узнавал знакомые очертания листьев, лепестков и корешков. Удивительная свежесть моей бабули и её странности по поводу ухода за садом теперь были мне понятны. Единственное, что меня продолжало будоражить — так это моё собственное затруднительное положение. Располагая такой информацией, нужно быть аккуратным и скорее решать, что с ней делать в дальнейшем. Поделиться своими знаниями с другими людьми или же, подобно бабушке, сделать свою жизнь во много раз лучше и приятнее. Мне никогда не доводилось видеть у бабули плохое настроение, услышать от неё упрёк или жалобы. Да и смерть свою она встретила весьма поздно и не сказать, что в мучениях.       Я сидел в своей комнате в раздумьях сутки напролёт, забывал есть и пить, ходить в туалет и заниматься ежедневными гигиеническими процедурами, но всё более ощущал, как безумие охватывает мой разум. Я стал отторгать человечество, их жизнь и деятельность, ведь оно принесло в мою жизнь и жизнь многих лишь горе и разрушения. Эгоистичные существа, охваченные желанием власти и полного удовлетворения своим низким потребностям. Я дошёл до вывода: а чем я хуже или лучше них? И сравнение себя же, с каким-нибудь кровавым диктатором, настолько ввергло меня в мучения, что я отбросил подальше все мысли и обнял молитвенник обеими руками, прижав его плотнее к своей груди. От него, от этой неживой книжки, исходило невообразимое и тем пугающее, но необъяснимо привлекающее к себе живое тепло, я словно чувствовал материнскую ласку, её нежные поглаживания по голове, пока держал эту книгу. Эту великую книгу! Если бы о ней знал весь мир, то появилась бы новая масштабная секта, люди бы уповали и сытились только заботой о себе и не лезли бы в дела других, весь земной шар овладели бы непонятные и привлекательные растения, высокие и низкие травы и цветы, плотоядные странным способом размножающиеся или пахнущие невероятно, задурманивая рассудок до предсмертного состояния. О дивный новый мир! Всё лучшее и всё только себе!       Эта книга воспитала во мне алчность и ненасытность, вожделение и отторжение ко всему человеческому. Не выдержав на третий день, я открыл её и остановил своё внимание на главе, посвящённой молитве о сытости. Желудок скрутило, вывернуло, он завыл, как самая свирепая зимняя вьюга, и, не смея больше медлить, я вскочил со своего насиженного места, принявшись исполнять всё необходимое для молитвы.       Во-первых, молиться нужно было в саду, в самой его чаще, возле того дерева, где скончалась моя бабуля. Меня должно было как-то образумить то, что молиться нужно было в месте смерти, но я откинул эти размышления подальше, ведь меня охватил разъедающий внутренности голод, а разумное объяснение в престарелости моей родственницы показались мне в высшей степени надёжными и верными. Ни одно существо не вечно, кроме божественных, конечно же, а моя бабуля и так прожила длинную безболезненную, полную райского наслаждения жизнь.       Ей бы полагалось давно поделиться со мной этой истинной и вкусной верой, но, я человек не злопамятный, поэтому прощаю ей этот грех, ведь даже понимаю, чем он был вызван — эта вера проповедовала исключительные чревоугодие и алчность. Я преклоняюсь перед бабушкой за то, как она исправно выполняла все заветы.       В молитвенном месте было тихо и умиротворённо. Никаких насекомых, свет пробивался через листву почти ровным кругом, в который я сразу встал, прикрыв глаза. Молитву я успел заучить наизусть. Звучала она так: «Адыще Аресений мойе вишзне э жне пае ба Кау-ро, жне вонэ ото майе хам». Приблизительный перевод будет таким: «Исполни, Арсений, моё желание, и я отплачу тебе Кау-ро, я хочу утолить свой голод». Перед этой молитвой идёт один абзац из восхваления Аресения, после него один, ублажающий его и принижающий просящего. Точнее раньше мне казалось именно так, но потом я понял, что отдавать всего себя на веру и говорить, что я готов на что-угодно и тому подобные вещи, не принижает меня, а лишь делает его истинным и верным последователем.       Мой воспалённый разум не сразу уловил все произошедшие вокруг меня изменения. Свет стал темнее, хоть листья и не поменяли своего расположения, запах стал ярче, а некоторые растения заинтересованно обернулись своими бутонами в мою сторону. И даже трава вытянулась или смущённо пошла барашками. В какой-то момент мне показалось, что весь сад смотрит только на меня, и от этого чувства моё тело продрогло, покрылось мурашками и будто бы скинуло с себя всю одежду. Не могу описать это чувство иначе: я чувствовал себя раздетым, абсолютно обнажённым перед толпой вожделеющих меня существ.       Хотя внешне практически ничего не поменялось, и глядящий со стороны человек не понял бы моих чувств, для него я всего лишь стоящий в кругу растений парень, читающий какую-то лабуду.       Вдруг ко мне потянулись стебли большого, выше меня, сиреневого цветка, его бутон раскрылся и показал ряд зубчиков, какой есть у Венериной мухоловки, с одной лишь существенной разницей — размере. Венерина мухоловка обычно размером с руку и ни в какое сравнение не идёт с этим гигантом. Он меня может попытаться съесть и, я убеждён, у него это получится, потому что помимо устрашающего «рта» это растение обладает ещё великолепным дурманящим ароматом, я вижу, как вместо слюны внутри него поблёскивает какая-то другая прозрачно-бело-жёлтая жидкость, которую стоит опасаться. Беспомощное растение обычно орудует своим ядом, и, думаю, это не исключение.       Но эти стебли! Боже мой, они выкарчёвываются из земли и ползут ко мне! Я не знаю, что мне делать: кричать, убегать или стоять в оцепенении на месте. Вдруг это существо и есть тот самый Аресений.       — Это «Кау-ро», — с тихим смешком разносится вдруг со всех сторон. Этот глубокий бестелесный голос накрывает мои уши и через них вкручивается в меня, в мой мозг, заставляя содрогаться, подчиняться и безмолвствовать в ожидании продолжения и чуда.       Стебель, между тем, обвивает мою икру и медленно поднимается выше по моей ноге, сжимая её, будто самая настоящая судовая верёвка из жёсткого джута. В какой-то момент это прекращается, всего на пару секунд, я пережидаю это время затаив дыхание, и тогда, совершенно для меня неожиданно, стебель резко начинает тащить меня в сторону, я теряю равновесие и падаю на одно колено, другое всё ещё находится в плену растения, руками теперь упираюсь в землю и смотрю по сторонам, наверное, слишком быстро и испуганно, ведь до моих ушей опять долетает тот глубокий тихий смешок, похожий на щебетание листьев между собой.       — Так всегда в начале, — отчётливо раздалось надо мной.       Я вскинул в смятении голову и наткнулся глазами на стоящий поодаль силуэт, едва различимый среди деревьев, но с выделяющимися яркими глазами пропущенного через чистейший кристалл голубого цвета. Эти два огонька смотрели на меня неотрывно и будто насмехались надо мной, а я в свою очередь робел перед ними, принимая свою беспомощность и неопытность в данных обстоятельствах. Если правильно толковать все изученные мною книги, то этому божеству должны быть миллионы лет, оно слишком древнее, чтобы не восхищаться им и чтобы не бояться его.       — Ты просил о сытости и ты её получишь, но сперва тебе нужно заплатить.       — «Кау-ро» — это плата, — прошептал я, сбиваясь в собственных мыслях. Тень кивнула, я смог дальше говорить и сказал следующее: — Я не до конца понимаю, что в неё входит.       Вновь со всех сторон раздался смешок, пронзивший мне своим всеобъемлющим тихим звучанием мозг.       — Зачем просить, если не знаешь цены? — поинтересовался у меня голос.       И вопрос его был абсолютно уместен, но мне он показался до безобразия глупым. Я нуждался в этом, удовлетворить свои потребности, наконец отпустить свои страхи, зажить счастливо, дойти до нужного познания, удостовериться, что это всё правда, а не глупые почеркушки сумасшедшей женщины. Быть может, я стал сумасшедшим, пока пытался разобраться, в таком смысле, я хочу быть сумасшедшим до конца, если это принесёт мне блажь, о которой написано в молитвеннике.       — Я плачу собой, — ответил я шёпотом, но меня отлично услышали.       Стебель импульсивно стал сжиматься вокруг моей ноги, и из земли выползли на свет тонкие корешки, сразу же нацелившие на мои запястья и успешно их обхватившие.       — Раз ты знаешь цену, откуда твоё непонимание? Плата собой — это плата душой и телом. Ты служишь мне и моим питомцам без размышлений о допустимости, без брезгливости и страха. Вера должна быть слепа и глупа, иначе она умирает. Подчинение не допускает разума, они в вечном споре друг с другом. Я принимаю в уплату только чистое «Кау-ро».       — И меня будет окружать сплошное неведение?       — На что-то я могу открыть тебе глаза, но лишь после соответствующей молитвы. Давай будем общаться по правилам. Не зря же я их писал.       Его сияющие глаза внушали мне ужас, долго смотреть в его сторону я не мог и не хотел, и мне было не положено. Молитвы совершались с закрытыми глазами, шёпотом, но с точным произношением каждого слова, нельзя было ничего зажёвывать, менять в процессе интонацию или ударение слова, иначе всё нужно было начинать сначала.       Я было начал вновь читать молитву о сытости, но желания на это во мне не было, зато появилось новое — попросить его о собственном благополучии. Защититься от всего меня окружающего. В руках огромного цветущего сада я был беспомощнее осы, и это ужасающее состояние занимало мне всю голову и парализовывало тело. Я хотел оказаться в безопасности и знать, что со мной не случиться ничего удручающего и болезненного. И лучшей молитвой из всех мною изученных была молитва о собственном благополучии.       Чтение с самого начала ослабило ненадолго хватку растений на моих конечностях, но потом она усилилась, нападение продолжилось, меня удерживали на земле, на коленях, стоящим подобно зверю на четвереньках, уже около шести или семи стеблей-корешков-листьев-веточек разных растений. Возле моего лица повис жёлтого цвета длинный бутон, похожий своим внешним видом на банан невиданных размеров и сильно заострённый. Я однажды трогал его руками, он был очень жёстким, а о его края можно было порезаться. Другой бутон, сиреневый, первый из всех остальных обхвативший меня, расправил свои лепестки, убрав острые зубки, и показал розово-фиолетовый мощный орган, по его физиологии несомненно пестик, но, по моему восприятию превышающий в размерах все мною виденные мужской половой орган. Этот пестик был весь смазан в какой-то непонятной пахучей субстанции, переливался с розового на фиолетовый, будто бы дышал или бился, подобно человеческому сердцу, и непристойно потирался мне о пояс и ниже него.       Смею признаться, я подглядывал, иначе не смог бы вам всего этого описать, но что уж поделать, когда меня сжирал жгучий интерес, что же творится вокруг меня. Моя голова была опущена вниз, и я мог лишь надеяться, что наблюдающее за мной божество не видит мою маленькую шалость.       Надежда моя долго не прожила, ведь в какой-то момент я увидел перед собой тёмные очертания, явственно изображающие человеческие ноги. Я не могу это назвать просто ногами, потому что конкретной формы у них не было, и цвета, будто бы, тоже, это был случайно сделанный мазок чёрно-серой краски на картине великого художника-пейзажиста. Шагов его приближения я не слышал совершенно.       — Будь хорошим и веди себя достойно, — сказал голос надо мной.       Обычно, когда я улавливал насмешку в словах других, во мне просыпался какой-либо протест, мол, нечего смеяться, даже если человек был старше меня. Обычно это вызывало во мне раздражение — как так, меня ни во что не ставили? Но с этим… существом я и не смел мыслить таким образом, ведь оно было не просто намного старше меня и имело больше возможностей, оно будто бы и не существовало и с тем существовало одновременно. Оно олицетворяло собой весь сад, всё место, где я находился, и ему подчинялись все его питомцы. Что эти плотоядные твари могли со мной сделать, я и думать не хотел — и без того ясно, результат был не в мою пользу.       Насмешка Аресения заставила меня резко и плотно закрыть глаза и больше их не открывать до самого конца. Так что дальше в цветах я поведать не могу, только в ощущениях и формах, в звуках и неведомом мне до селе чувстве. Я почти не следил за собой, когда говорил, мой рот двигался сам собой, а мой язык будто засасывало в какую-то воронку, со временем он немел всё больше, и по итогу я потерял всякую возможность говорить, но в моих мыслях молитва продолжала отголосками путешествовать по голове во всё том же уверенном нападающем ритме. Я тонул в ней, как тонул в ощущениях, как тонул в крепких стеблях-верёвках, держащих и заглатывающих меня, как тонул, проникая в меня глубже пестик сиреневого цветка, обозначавший с самого начала своё желание, и как раскрывшийся и оказавшийся довольно мягким, нежным и сладким бананово-подобное растение тонуло в моей глотке. Они двигались во мне каждый в своём темпе. Что стало с одеждой ума не приложу, я пропустил этот этап совершенно. Потом поднялся, воспарил над землёй, но их толчки не остановились, а держащие меня путы лишь окрепли, и я даже поверил, что не упаду.       Я содрогнулся, когда по моему голому животу едва-едва, кончиками, прошлась рука. Это точно не были растения, слишком уж ощущения от этого касания похожи на человеческие пальцы. А дальше… почти ничего не помню. Дурман овладел мною полностью, разум затопило, эти яркие запахи врывающиеся в нос не давали никакой здравой мысли проникнуть в него. Я ощущал и ярко ощущал только одно: как в меня, каждый на свой лад, толкались два цветочных органа, растягивая до невообразимых мне раньше размеров мои стенки. Пестик спереди входил мне по самое горло, а я мог только давиться слюной и сразу её проглатывать, как либо двигать головой сам я не мог и даже желания такого не имел, ведь моё тело было мне сейчас не подвластно и я сам на это подписался, когда начал читать молитву. Пестик сзади был ещё больше бананового, он распирал и втыкался своим концом мне в желудок. Со стороны живот точно должен был расширяться и приобретать очертания того, что в меня входило. И пальцы будто проверяли этот бугорок, нежно, едва ощутимо, гладили кожу, а в какой-то момент даже коснулись головки моего эрегированного члена.       Я задыхался, тонул, падал, но оставался в одном и том же месте, положении, при сознании, но совершенно его не ощущая. Я не был себе подвластен.       Потом оба растения достигли своего пика и выстрельнули в меня своим семенем, каждый со своей стороны. Несмотря на это они продолжали толкаться в меня, а я всё также податливо принимал их в себя и наслаждался их соком. Их невероятным соком, вкусным, наполняющим тело невероятной мною ранее никогда не испытанной негой. Я продолжал висеть в воздухе, когда они почти синхронно покинули моё тело, и тогда всё их семя стало вытекать из меня, стекать по ногам, подбородку, груди и падать наземь. Возможность дышать полной грудью свежим воздухом вернулась ко мне, но была мне абсолютно не нужна. Ещё сладости! Ещё дурмана! Ещё этих блаженных ощущений! Верните мне их!       — Теперь сам, — ласково сказал мне голос. В моих волосах ненадолго оказалась рука, поощряющая, как игривого щенка. В тот момент путы опустили меня практически полностью, коленкой я уже чувствовал щекотку травы.       Голос всё так же мне не принадлежал, как и разум, спросить о чём-либо у меня не вышло, поэтому по интуиции, как только мои колени и ладони полностью оказались на земле, я двинулся с закрытыми глазами вперёд и наткнулся на очередной орган, уже более похожий на человеческий, только имевший более плотную форму в основании и ажурную головку. Я взял её в рот и стал двигать головой, для удобства обхватив основание ладонью. Мне на голову легла ладонь, она не стала давить или отталкивать, просто лежала там какое-то время.       — Шире расставь ноги и лучше упрись рукой о землю. Мои питомцы давно не питались и долго себя воздерживали.       Исполнив его приказания, я ощутил почти моментально всунувшиеся в меня стебельки или всё же тычинки, но это точно не было ни тем бананово-подобным цветком, ни тем сиреневым. У этих размер был намного меньше, они все были тонкие, но вместе складывались всё равно в довольно крупный единый организм, хоть и двигались не всегда синхронно. Некоторые продолжали держать мои ноги, будто я могу куда-то уползти от их атаки, но я не мог и не хотел, мои колени разъезжались только шире, а они помогали мне не упасть.       — Следи за садом, он совсем зарос, — сказал Аресений. — Мои подруги говорят мне, что камни все в зихее, а другие жалуются на какие-то розы.       Мимо моего уха пролетела оса, она покружила пару секунд неподалёку и вновь куда-то стремительно улетела.       Сразу же после этого раздался смешок сверху.       — И не выкидывай подарки моих подруг, — раздалось следом во всё той же насмешливой интонации. — Они ведь со всей душой. Продолжай, продолжай, не останавливайся. Астрелла тоже давно не плодоносила.       Я вспомнил картинку голубого цветка в одной из книжек. У Астреллы были маленькие цветочки, похожие на васильки, но очень длинные тонкие корешки и чуть потолще зелёные стебли с белыми усиками на них. Больше внятных образов у меня не возникло, в мою глотку полилось очередное семя, чуть менее похожее на тот сладкий сок, но имеющее свой сбивающий с толка эффект. Это было ощущение счастья, будто кто-то отлично знающий всё наперёд подошёл присел на одно колено к тебе маленькому и доверительно сказал, что дальше всё будет хорошо, и ты ему безоговорочно веришь, сам не зная почему. Веришь и всё тут. Больше не хочется есть и спать, не тревожит судьба всего мира, боли в мышцах, груди или желудке пропадают полностью. Всё хорошо. Всё просто хорошо.       Один раз ладонь погладила меня по голове и исчезла.       — Оставляю тебя в угоду моим питомцам. Завтра хочу увидеть тебя здесь в это же время, и чтобы сад к тому моменту выглядел, как при Анастасии. Это понятно, Антош?       Я оробел. Откуда он знает моё имя? Я теперь с ним связан? Обязан заботиться как моя полоумная бабка за садом и приходить к нему отчитываться? С чем я связал свою жизнь? Нормально думать мне мешали входящие в меня стебли, и если честно, их ощущать мне хотелось больше, чем задаваться этими мыслями, но я никак не мог выкинуть их из головы.       — Давай ещё раз, — голос раздался передо мной. Невольно я открыл глаза, и моё сердце застыло от страха. На меня смотрели два немигающих голубых глаза, похожих на человеческие, но лишь только похожих внешне, так за ними скрывалась неведомая мне могущественная сила и древность. Они ласкали и смеялись, они журили, они были непреклонными и заставляли себя слушать. Я громко сглотнул ком вязкой смешанной с семенем слюны и стал, как одурманенный мелодией, слушать его голос. Даже стебли во мне на это время остановились и будто бы тоже прислушались. — Каждый сам распоряжается своей жизнью. Я даю блажь, а развивать её и наслаждаться ею или отдаться полностью, забыв обо всём окружающем — это уже дело и выдержка самого человека. Хочешь получать от меня что-либо, исполняй своё Кау-ро. И закрой глаза, пока молишься. Ты можешь смотреть на меня только после того, как молитва завершится.       Я точно парализованный попытался кивнуть, но толком не вышло, опустил сразу веки и продолжил внемлеть ему ушами, которых охватила краснота, судя по тому, как они загорели. Не видеть эти пугающие, но безумно прекрасные глаза было легче и правильнее, поэтому моё смятение быстро испарилось, на его место пришло спокойствие.       — Мне нужно идти. Мои питомцы позаботятся о тебе, а я отвечу на другую молитву. Жду тебя завтра с молитвой. Не забудь облагородить сад, а то молитва может и не помочь.       Я понял, что он исчез по тому, как стало легче дышать. Всё же, а нахождение в такой близости древнего бога даёт о себе знать. Помимо этого вторым сигналом стали вновь задвигавшиеся во мне стебли. Мой рот заняли другие, мои руки завели за спину и скрепили вместе, а моя голова утонула в восхвалении на странном мне языке богу Аресению. Во мне крепко сидела мысль, что он меня слышит и проверяет, что я теперь нахожусь в его непосредственном подчинении и под его великим покровительством. Это… расслабляло.       Дальше ещё около получаса самые разные части растений причудливых форм, зачастую длинные, оказывались во мне, оставляли внутри меня семя, выходили и пропадали где-то в этому на первый вид бескрайнем саду.       Позже я освоился в этом лабиринте. Сад был большим, но по моим соображениям недостаточно. Мне хотелось сделать его ещё больше, потому что он стал моим полноценным домом. Все растения, их характеры, фетиши и предпочтения были мною вызубрены. Каждую рецентку нужно было погладить по белому бутончику, а упомянутая однажды Аресением астрелла безумно любила обниматься своими лианками и пролезать ими мне под одежду, оглаживая и входя в мою промежность хотя бы на пару секунд. Это очень игривое и любвеобильное растение. А бананово-подобный цистесхе был скромным и пугливым, через его твёрдый бутон очень сложно было пробиться, его нужно было каждый раз гладить и только после этого он открывал четыре своих листика и показывал скрытый пестик, очень сладкий на вкус, похожий и правда на банан, но намного мягче него, водянистее, и всё же он был намного вкуснее банана. Эти растения были очень обидчивыми. Если шептать что-то под нос во время работы в саду, то только то, что им понравится. Хвалить их запах, цветочки, красивую форму стебля и всё, что придёт в голову. Они были падки на похвалу и всегда делились своим нектаром, к которому мой желудок очень быстро освоился. Мне не нужно было питаться ничем другим, только их щедрыми плодами.       На уход за садом у меня уходили целые сутки. Молился я не всегда, не каждый день, а только по необходимости. Остальное же время я уделял именно питомцам Аресения и его подругам. Расчистил все камни для змей и исправил всё, на что недовольно жужжали осы. Сам Аресений был мною доволен, у меня даже получалось с ним общаться после молитв. Сперва я это делал с закрытыми глазами, потом он позволил мне их раскрыть и я увидел его облик.       Он мог его менять или оставаться тенью, но во время обычного разговора предпочитал один конкретный лик — мужской и красивый. С милым чуть приплюснутым поддёрнутым носиком и густыми тёмными волосами, лоснящимися под тёплыми солнечными лучами. Аресений был до невозможности милым и уютным, но это было только после молитв. Он мог с благоговейной улыбкой лежать на каком-то из своих питомцев, закинув ногу через другую и подложив под голову руки, и говорить о чём я его спрошу. На некоторые вопросы он отвечал коротко и резко, уходя от темы или, иногда, прямым текстом говоря не задавать подобных вопросов. На некоторые отвечал максимально обширно и бывало даже с трепетом, слушать его было одно удовольствие.       Я узнал, что его последователи все зеленоглазые, разбросаны по всему миру, что их не так уж и много, но зато все искренней веры. Его самого такое устраивало полностью. Больше всего ему нравилось, когда его хвалили. Он был похож на своих питомцев или скорее они на него. Поэтому я часто говорил, какой он красивый и щедрый бог. Он за это светлел ещё сильнее. Если это и была лесть с моей стороны, то только в первое время, потому что потом я полностью уверовал в то, что он самый лучший из всех божеств. Других я даже не знал, понятия не имел ни о каком, но эта вера была во мне так крепка, что у вас не получится меня переубедить. Я валялся у него в ногах и просил его раздеть меня и попробовать даже после молитвы, хотя знал, что и во время молитвы он обычно участвует где-то между своими цветами. У него член с ажурной головкой, и его семя, хоть и не самое вкусное, самое питательное, оно заполняет тело всем, о чём попросишь. Здоровьем, спокойствием, счастьем, да даже злостью оно может наполнить, если попросить — и о том есть молитва. А приставания питомцев — это лишь их очередная прихоть. У этих существ была своя физиология и свои потребности.       После длительного общения с ними и с самим божеством, я даже удостоился честью звать его просто Арсом и иногда болтать с ним о жизни, обсуждая или осуждая других людей, боюсь, моя физиология тоже поменялась. Я больше не смогу отказаться от сада, от всего этого волшебного и чудесного… Думаю, даже умирая, я буду вспоминать и говорить молитву и собственном благополучии.       А до других мне дела нет.