В псовьей будке

      У него были изящные руки. Со своими заморочками и кривизнами, но они были шикарными. Длинные пальцы, вечно играющие музыку. Он не умел подбирать верно кольца. Его нужно было учить это делать. Потому что неправильное кольцо могло всё испортить. Он одевал этого мальчишку по высшему разряду, делая из него не просто красивого юношу, а превращая его в того самого невинного мальчишку, о которых пели в своих произведениях в старом Риме. Те люди умели наслаждаться мужской красотой, ничуть не брезгуя и не распаляясь на глупую религию. Они творили из мальчиков мужчин, а из мужчин мальчиков. И Арсений сам себе творил солнечный свет. Он следил за его видом, подбирал одежду и говорил, какую причёску лучше сделать.       Муза посещала его только в те моменты, когда его мальчишка был идеален. И неважно, был он полунагим, невыспавшимся, злым или заведённым. Идеальным он был тогда, когда жил, когда показывал живые, переполняющие всё его нутро эмоции, от которых голова шла кругом и всё тело парализовывало на секунды, чтобы потом взорваться и начать. Начать писать и писать, и не всегда именно его. Не всегда этого мальчишку, порой и природу, и берёзку или обычную вазу в натюрморте, но он писал её так, что она была важней яблок, важнее дольки апельсина и распустившихся цветов. Она была живее, чем портрет какой-то дуры, стоящий рядом. Потому что его мальчишка давал ему это.       — Мы не вместе, — рычал Антон, сжимая пальцами подоконник.       Злость ему тоже шла. Арсений злился вместе с ним, а потому не мог перестать рисовать. У него выходило нечто странное. Огненное с ненужными синними оттенками существо, пылающее на фоне серости, на которой можно было различить схематично накиданные ветви, стволы и листья.       — Ты моя модель, я дал тебе имя и твоё положение, а ты втихую ходишь к другим. Даже не обговорив это со мной!       — Арс! — не выдержав, Антон отошёл от подоконника и взмахнул руками.       — Стоять.       Выдохнув, Антон вернулся на место, в свою позу. Его лицо отвердело, но продолжало быть таким же живым и эмоциональным. Он пылал, как самый настоящий огонь, но стоял на месте, посаженный на свечу, вынужденный просто светить и заставлять парафин таять. Он не мог просто так погаснуть, не мог переметнуться на заманчиво спадающие с высокой гардины шторы, находившиеся, как издевательство, так близко с ним. Он злился, и его зубы от этого сжимались с такой силой, что нижняя челюсть очерчивалась до идеальных линий, а в зелёных глазах собиралась болотная тина, в которую от урагана попадали все листья и хрупкие веточки.       На нём была длинная угольная туника, имитирующая мантию и становившаяся белоснежной книзу. Правильные камни, изумруд на среднем пальце, ещё несколько мелких изумрудиков в серебрянном браслете, одна тоненькая цепочка на шее, не забирающая к себе много внимания, рационально не отвлекающая от всего остального, и последнее, невозможно милое и красивое — с его пряди на ухо свисала ещё одна серебрянная цепочка с тремя изумрудиками, тоже мелкими, она входила в особую связь с браслетом. И невероятно подходила Антону, его глазам и в какой-то степени даже цвету волос.       Всё было не просто так. Арсений продолжил рисовать, скорее задвигал, замахал кистью, чтобы вытряхнуть из себя накипевшие эмоции. Долго стоять неподвижно и без слов не смог и Антон, нарушая к чертям все правила хорошей модели.       — Я не только твоя вещь, — терпеливо сказал Антон.       Арсений незаинтересованно согласился с ним мычанием.       — И я не привязан к тебе контрактом или чем-нибудь таким. Даже на словах ты мне не запрещал позировать для другого.       — Это даже звучит так, будто ты мне изменяешь.       — Мы с тобой даже ни разу не трахались! О чём, о какой измене ты говоришь?       — Да ебись хоть с Сатаной и кончай, вцепившись ему в рога, мне плевать, — с горечью выдавил из себя Арсений. — Это низкие примитивные чувства, навеянные глупой физиологией. А у тебя есть мозги, чтобы понимать, с кем можно водиться, а с кем нет.       — Я повторяю во второй раз, — сквозь зубы стал говорить Антон, прожигая задник картины с мольбертом, за которыми стоял Арсений, прямым взглядом. — Мы с тобой не вместе. Не в отношениях, не скреплены договором и чем-нибудь подобным. Я всего лишь съездил и пофотографировался на фоне…       — Всего лишь! — воскликнул Арсений, из-за чего кисть случайно мазнула прям по центру картины. Арсений зарычал и стал перечёркивать то, что у него вышло, другими цветами. — Ты попусту растрачиваешь свою энергию. Твоей солнечной улыбке не идёт безжизненная камера, её можно только рисовать. Желательно маслом.       — У тебя моих портретов полстудии уже скопилось! Я просто захотел попробовать себя в чём-то новом.       — Ты мог бы обговорить это со мной.       — Да кто мы друг другу! — воскликнул Антон, крепче сжав подоконник, чтобы опять его не расцепить в порыве эмоций. — Будь ты мне трижды друг, я не обязан отчитываться обо всём на свете перед тобой. Ты мне и не менеджер…       — Я со многими людьми из этой сферы тебя знакомил.       — Но всё же не ты выстраиваешь мой график, — рявкнул Антон.       Арсений выглянул из-за картины и показал в его сторону кистью.       — Я не говорю, что ты на меня работаешь, Антон. Я говорю, что с моим мнением ты тоже должен считаться.       — Я считаюсь. И вообще, — Антон отступил от подоконника. — Я устал стоять.       — Назад, — рыкнул Арсений. — Стой там, куда я тебя поставил.       — А то что? Не дашь мне пару баксов? Переживу.       — Я — основной твой спонсор. Вся эта роскошь, к которой ты привык, организованна мной.       Антон приблизился к Арсению вплотную, игнорируя его правило о том, что нельзя смотреть на незаконченную картину. Это правило было не просто важным, оно было настоящим бзиком в этой мастерской. Если они прекращали сеанс, Арсений обязательно накрывал чем-нибудь незаконченную работу и только после этого Антон мог ходить где-то рядом с ней, но ни в коем случае он не мог оказываться с ней в непосредственной близости. Никогда, ни при каких обстоятельствах.       Арсений оттолкнул его от себя и от картины, но Антон удержался, схватив его за руки, и нарочно посмотрел в сторону картины.       Там был не он, не его реалистичная оболочка, даже не его глаза и губы, а нечто, сгорающее в огне.       — О чём картина? — спросил Антон, вернув взгляд на Арсения.       — Сукин ты сын, — прорычал тот и, вырвавшись, схватил лежавший рядом канцелярский нож, которым он затачивал карандаши, и резанул им по картине. Антон едва успел поймать его запястье. Острое лезвие воткнулось в холст в месте, где по идее должна была быть оконная рама, а, возможно, эти линии ею и были.       — Не психуй! — воскликнул Антон, продолжая сдерживать его руку в опасной близости с картиной.       Остриё ножа от напора всё же коснулось полотна и оставило в нём пока ещё мелкую прорезь.       — Не мешай мне! Это моя картина, что хочу с ней, то и делаю!       — На ней изображён я! — сказал Антон, вставая перед картиной спиной. Арсений наконец одёрнул руку и откинул в сторону нож.       — Тебя на ней никто не узнает, значит это не твоя картина.       — Ты писал её с меня, обо мне и ты, — Антон ткнул Арсению в грудь пальцем, — видишь меня именно так, — большим он показал себе за спину. — У меня на эту картину такие же права, как у тебя на неё. И я не хочу, чтобы ты её портил, не доделав.       — Ты слишком многого хочешь в последнее время. Иди верти жопой перед камерой. Она слепит из тебя тряпичную, набитую деньгами, куклу.       — Вот и пойду! А вот и пойду, Арс. Потому что меня спокойно сняли, мы вместе поели в отличном ресторане и мне уже присылали предварительно обработанные фотографии! И знаешь, что? Я охеренно на них получился, и пошёл ты в жопу, понял?       Антон собрался уходить, но на этот раз Арсений перехватил его запястье, резко дёрнув на себя.       — У меня сердце болит от твоих слов, — сказал мрачным более тихим голосом Арсений. — Меня не интересует с кем ты ебёшься на стороне, но…       — С чего ты!.. — Антон попытался выдернуть руку, но у него не вышло. Арсений только крепче её сжал, никуда от себя не отпуская.       — Ты ебался с ним. Я видел эти фотки и как он смотрел на тебя. Какое счастье, что я не видел, как он раздевал и брал твоё охерительное тело. Он ужасен.       — Да ну, Арс! Ну… ну было, — опустив голову и выдохнув, сказал Антон. — Понимаешь… он не просто говорил, что я ему нравлюсь, не просто подарки дарил, а… он дал мне эту страсть и ласку, о которых ты только говоришь.       Арсений отпустил его руку, закопавшись вместо этого в его волнистые отросшие волосы. Ладонь накрыла ухо, пальцы прошкрябали по затылку. Антон затаил дыхание, с тревогой, страхом и трепетом, как перед свирепым голодным медведем, уставившись в его лицо, глаза, которые никак не мог прочитать и от того трясся ещё больше.       — Ты меня дразнишь и выводишь из себя для этого? — спросил Арсений.       Тяжёлый синий взгляд, за которым, как в таинственных океанских глубинах, могло скрываться что угодно ужасающее и прекрасное, смертоносное и по какой-то глупой причине безопасное. Антон сглотнул ком слюны, который перестал контролировать, задышал ещё сложнее и, сдавшись, всё-таки посмотрел в сторону.       — Я обычный человек, — ответил тихо он. — А меня окружают очень хорошие…       — Похотливые.       — Арс! Мужчины, — воскликнул Антон и ударил его ладонями по груди. Вновь со злостью посмотрел на него, уже не боясь, не трепеща. — Да, они любят меня. Дарят подарки и внимание. Каждому, понимаешь, каждому человеку нужно это! Обычного человеческого тепла, а не красивых фраз… Да будь я хоть трижды Афродита, называй меня хоть шалавой, хоть сучкой, мне похуй, но я устал от этого! Уйди! Ты меня до слёз сейчас доведёшь!       — Стоять, — сказал Арсений, перехватив его за руку. — И я человек, и мне не чуждо чувство ревности.       — Так покажи мне его! — закричал Антон, толкаясь.       Арсений твёрдо стоял на ногах, сдерживал себя, не отвечал рукоприкладством на рукоприкладство, только попытался его обнять, успокоить, но Антон трясся так неистово, что у него вышло только повалить его на пол, свалив и деревянный мольберт. Картина упала боком, настоящим чудом спустя секунду стояния всё же сохранив свою лицевую часть сверху.       Эти вопящие душевной болью губы, такие прелестные, такие колкие, Арсений накрыл своими, как и всего Антона. Антон не стал больше брыкаться, протестовать или ещё что-нибудь в подобном духе, а, наоборот, ответил ему, выгнувшись навстречу и обхватив руками, проигнорировав ушибленные лопатки и мягкую часть. Он простонал от боли, когда Арсений прикусил его нижнюю губу, оттянув на себя. И не мешал, только изгибался всем телом, помогая, снимать с себя тунику и белые свободные штаны.       Арсений подхватил его под голые нежные бёдра, не отрываясь от вылизывания его прекрасной шейки, и положил рядом, на ещё влажную от краски картину. Антон позволял оставлять на себе засосы и синяки, вожделел его касания, его до лёгкой боли сжимающие под коленями пальцы, его лижущий соски язык с твёрдой царапающей щетиной.       Он сгорал и плавился, тянулся, просил о большем, затягивал всё в новые и новые поцелуи, словно нарочно отвлекал от своего неидеального тела, которое так любил восхвалять Арсений, будто боялся, что на деле не сможет его удивить, заинтересовать, удержать у себя его яркие эмоции.       А он был именно таким, каким Арсений его любил и хотел. Лёгкий живот втягивался, демонстрируя впалую грудную клетку, длинные ноги скромно расходились в стороны, иногда обнимая, прижимая к себе ближе, а эти руки — вечно на виду, — не могли найти себе места, боялись отвлечь, испугать, поэтому только гладили и прижимались, аккуратно ломаясь в пальцах.       Арсений взял его прям там, на полу, используя найденный в белых штанах презерватив и детский крем, чтобы немного уменьшить боль. Он не хотел делать ему больно, но слишком сильно хотел. Хотел всего, хотел для себя и хотел для него. Загрызть, зацеловать, сдавить шейку, перекрыв дыхание, и войти до упора.       — Арс, — промычал Антон во время толчков, сжимаясь везде, где только можно, от долгожданного удовольствия. Он крепче обнял Арсения за плечи и спину, прижал его грудь к своей. Арсений пыхтел ему куда-то в шею, временами начиная её целовать и покусывать. Он чувствовал его нежную кожу и дощатый пыльный пол.       — Тебе достаточно страсти и внимания? — подняв на себя его голову, спросил Арсений, соприкасаясь со лбом Антона своим, дыша его воздухом, выдыхая горячий воздух в ответ ему в лицо.       Арсений двинул бёдрами ещё несколько раз и кончил, ладонью проскользил по напряжённому животу Антону вниз, обхватил основание члена и сам спустился ниже, чтобы взять его красную головку в рот.       — Блять, Арс, да, ещё, пожалуйста, — бормотал Антон, пока сжимал в своей руке волосы Арсения, не давя, но умоляя не останавливаться и продолжать двигаться на нём, необязательно глубже, лишь бы приятнее, лишь бы со страстью и лаской. — Я… — пальцы Антона сжались.       Арсений увидел, как красиво блеснул камень в его перстне, ещё он увидел, как затуманенные зелёные глаза закрылись, а всё лицо сморщилось от напряжения и за секунду расслабилось, став обласканным негой, удовлетворённым. На языке ощутил вкус семени. Не такой вкусный, как сам Антон, поэтому он поскорее его проглотил, облизал его головку, поцеловал в живот, в безвольно лежащие на полу руки, в тонкую венку на запястье. Потом приподнял его за плечи, проведя ладонью по его мокрой спине, затягивая в тягучий поцелуй.       Через минуту им стало слишком жарко. Арсений поднялся, колени у него хрустнули, неприятно затянули те части, которые упирались в твёрдый пол, спина загудела, но он не стал обращать на это внимания, просто открыл пошире окно и свесился в него с зажатой между губ сигаретой. Скоро подошёл и Антон, тоже закурил, только свои, тонкие, эстетично зажав палочку между двух своих вытянутых пальцев, прикурил от его сигареты. Выдохнул на улицу.       — Мне нужно в душ, — сказал Антон.       На полу лежала картина, смазанная, с новыми деталями, ставшая чем-то совершенно другим. Арсений посмотрел в её сторону, туда, куда смотрел и Антон, хмыкнул.       Он достал большой холст, поставил его у стены и прислонил спиной к ней Антона.       — Так о чём картина? — смахнув на пол пепел, спросил Антон.       Арсений отобрал у него то малое, что осталось, сделал последнюю затяжку и вместе с дымом из ноздрей и губ ответил:       — О тебе.