В псовьей будке

И замыкаю я в клетку холодную Лёгкую, добрую птицу свободную, Птицу, хотевшую смерть унести, Птицу, летевшую душу спасти. А. Блок. «Художник»

             Мелкое и жалкое существо. Слепленый из глины нежного серого цвета, выточенный любимым ножиком. Огрубевшими пальцами созданный и разрушенный. Очередное творение, лик, крылья, очертания глаз — всё летит на пол, потому что и этой работе опять чего-то не достаёт. От удара о ламинат на голове появляется трещина, в волосах новый пробор, а вниз по шее теперь распространяется уродливый шрам.       Терпеть Арсений не может свои руки, свою фантазию, свои поделки, своих клиентов и в целом свою жизнь. Ему тридцать шесть и он устал. Вновь сидит на своём скрипучем деревянном стуле, сгорбившись и повесив вниз тяжёлые руки.       Если бы муза была живой, то он бы её, как у Блока в «Художнике», поймал, заточил в клетку, выпотрошил и испил её кровь. Вся ласковость испаряется спустя длительное затишье, а в длительности этому соревноваться будет не с кем. Четвёртый месяц, как внутренний демон-творец не может успокоиться и перестать извергать свою злобу на собственную беспомощность.       В Питере наступают белые ночи. Арсений смотрит сквозь окно и светлое небо, прикрывает уставшие глаза и громко вздыхает. В мастерской кроме него никого нет. Уже давно у него никого нет. Раньше он делал попытки охмурить какую-нибудь девушку под свой вкус, но они бесстыдно убивали всякое его стремление к творчеству своими низменными бытовыми вещами.       Пожениться на работе стало самой лучшей идеей за последние года два. Работа была его любимицей, но сколько раз он уже изменял ей или ни во что не ставил, сколько раз напивался или дурманил себе голову табаком, теряя всякую возможность её ласкать? Видимо, достаточно, раз она решила свалить нахуй из его жизни и не показываться больше.       Издевательство!       Руки вновь хватаются за глину, пальцы проводят вниз. Ему нравится лепить голыми руками. Так он чувствует своё творение, общается с ним, передаёт ему свои выгоревшие чувства и, подобно матери природе, придаёт жизни бездуховной безделице.       Может, лань? Лань — красивое животное. Или птицу. Благородную, умную и безмерно очаровательную. Все любят сов, так, может быть, сову? Или нет. Да боже! Арсений без понятия, он даже в этом не может определиться, а делать что-либо под заказ не в силах, верхняя губа поднимается, появляется грозный оскал и чувство отвращения накрывает его полностью, в частности сердце.       Невыносимое состояние души и теперь тела, ведь Арсений снова пьёт. Пьёт, садится, почти падает рядом с окном и ложится на его грязный подоконник локтями и грудью, начиная высматривать улицу. Из-за дыма он видит плохо, разгоняет его той же рукой, между пальцев которой и зажата тлеющая сигарета. Получается не особо эффективно, но он только затягивается посильнее, ложится подбородком на руку и смотрит.       Так, мадам в модном красном платье. Ходячий пластик. Девочка, ведущая щенка за поводок. Очаровательная глупость. Старушенция с авоськой, бредущая из ближайшего дешёвого магазинчика. Затхлая вечность. Все этапы жизни — от созревания до погибели. И всё отвратительно чёрствое, потому что чужое и не столь прекрасное. Низменное.       Вот девушка. Вот парень. Первая высокая, а у второго даже издалека видны зелёные глаза. Или Арсений слишком много додумывает. Он представляет их ребёнка, подносит сигарету к губам, хмыкает и пожимает плечами. Что ж, попробуем создать новую жизнь.       Он лепит человека. Парня, молодого, с кудрявыми волосами. Представляет их цвет. И аккуратно выделывает глаза. Все черты лица. Глаза зелёные — в отца. Волосы в мать. Рост, пусть тоже будет в мать, как отличительная черта. Что ещё? Руки. Длинные и изящные. В целом, в обоих родителей. Пусть мальчик будет модным — дадим ему браслеты.       Набросок готов. Мелкая фигурка, рисунок. Воображение полно этим несуществующим человеком. Отлично, можно приступать.       Но потом. От усталости и опьянённости Арсений валится на сломанный диван рядом со всеми своими инструментами и разбитым предыдущим творением, накрывается грязной простынкой и отрубается.       Перед сном представляет свой идеал — он теперь его вдохновение и плод его вдохновения в одном лице. Нужно запечатлеть его, привязать на цепь и никуда не отпускать, пока работа не будет готова.       Наступают грёзы. В них ночь. Ночь настоящая, тёмная, а не это белое убожество. Вокруг что-то на подобие сада. Свежо. Много растений, но не цветов, всё зелёное, малахитовое, но тусклое и очернённое. Всё равно красиво, потому что природа всегда красива, даже когда уродлива — она символ эстетики. Смерть и жизнь, искревления и идеал — этого всего в природе нет, потому что она никого и ничего не выбирает, а только делает, и в этом её преимущество. Она не боится чистого листа и не переделывает одно и то же двести раз. Спокойно справляется со своими ошибками, идёт дальше. Великолепная и могучая сила. Арсений для неё слишком низок. Если всё не так — нужно разбить, сломать и начать делать заново.       Он импульсивен. Да. Горяч и импульсивен. И даже во сне не хочет терять своего вдохновения. Своего прелестного мальчика. Он хотел посадить его на цепь, и он это делает. Представляет, как на белом заборчике ротонды появляется железная скоба, а от неё вниз стекает цепь, блестящая от звёзд. Красиво.       Цепь ведёт к пареньку. Тому самому. Он обнажёный сидит на земле, на траве или на дорожке — не видно толком, но он светлый, его отлично видно, он будто ангел. Приятный свет исходит от всего его тела. В нём виден задор и нежность. Скованность и робость.       Конечно. Скованность. Цепь заканчивается у него на щиколотке. Не убежит. Никуда не убежит.       Арсений садится перед ним на корточки и поднимает его лик на себя, касаясь пальцами подбородка.       Он создал нечто невинное. Превосходно.       — Отпусти, — просит создание. Просит тихо. Умоляет.       Арсений раздумывает, как бы его назвать. Мольбы, конечно, не слышит. Зачем? Он поймал свою птицу и посадил в клетку. Теперь может творить, теперь он опять в работе. Этой раненной, а в скором времени мёртвой птицей, точнее этим мальчиком, парнем, существом, да кто бы или что бы это ни было, сможет любоваться и наслаждаться чужой глаз.       — Отпусти, — просит ещё более жалобно создание и хватает его за руку, за запястье.       Он так слаб… боже. Конечно, слаб. Он только зародился, ещё не развился, он не выточен. Арсений придумывает его образ, пишет ему историю, добавляет живых черт, и просто много глядит на него, в эти глаза — зелёные-зелёные, которым напридумал столько значений и смыслов, что они светятся слишком ярко.       Нельзя. Нельзя перебарщивать, делать акцент только на одном. Всё остальное меркнет! А ему нужен весь образ целиком. Арсений успокаивает себя, добавляет обнажённому телу украшений. Много колец и браслетов. Хочет удлинить ему волосы, но просто делает их ещё немного кучерявее.       — Отпусти.       Его нужно как-то назвать, вспоминает Арсений.       — Давай тоже что-то на «А», — говорит он вслух, поглаживая его плечи и спину. — Ангел. Добавим тебе крылья. Но что же с именем?       Крылья практически невидимые. Они не важны, едва различимо падают на него, закрывают, как тюль. Но они играют свою роль. Делают его чистым, блаженным, всеведующим, приближённым к райским небесам. Крылья, конечно же, подрезаны, ведь птица не должна улететь. Да и металлическое кольцо на ноге никуда не девается. Парень в его власти, в его руках.       — А-н, — задумчиво говорит Арсений. — Я знаю одно русское имя. У меня давно в детстве был друг. Я его уже не помню, да и он был невыносим. Но… да, ты тоже будешь тем другом из детства. Озорник, да?       — Как скажешь, только отпусти, — говорит создание, вновь удерживая его за руку. — Пожалуйста. Я сделаю, что прикажешь.       — Ты мне нужен полностью, птенчик, — мягко говорит Арсений и гладит его костяшкой по щеке.       — Птицы не поют в неволе. Они умирают.       — Зато умирают красиво.       Есть такое выражение — изнасиловать собственный талант. Сделать максимально круто и классно, на последнем издыхании, но исписаться, потерять силы и вдохновение на последующие творения. Зато сделать одно нечто достойное, нечто великое, нечто, чем будешь потом гордиться. Арсений хочет гордиться.       — Здесь красиво, — говорит он.       — Это ты сделал, — шепчет парень. — Ты можешь делать и делаешь чудесные вещи.       Арсений хмыкает, но в глаза к нему стягиваются слёзы. Он шебуршит его по волосам и падает рядом на землю. Холодно. На плитку. Ещё холоднее. На камень. Теплее не становится, но это больше всего подходит. Красиво.       — Я не убегу, — шепчет парень.       — Его звали Антон, — говорит Арсений. — И тебя буду так звать. Пока ты здесь.       — Никуда не убегу, — убеждает вновь.       — Никогда не нужно верить таким словам. Вдохновение — птица, которая улетает при первой же возможности.       — Но ведь возвращается, — возвращает Антон. — И мы снова будем вместе.       — Через день или два, через месяц или год, через никогда?       Птицам нельзя верить. Вдохновение нельзя отпускать. Оно может улететь и никогда не вернуться. Одна работа так и останется недоделанной. Арсений хватается за цепь и тянет на себя.       — Прошу, не нужно!       Дитя и ангел, но демон и развратник, любящий поиграться и бросить. Арсений зол на то, сколько времени внутри него не зарождалось сильных чувств. Он не слышит крики, хватает парня, Антошку, всё-таки прилетевшего, за шею, сжимает её, другой рукой надавливая ему на колени, заставляя их развести. Крики протеста нужны — так правдоподобно. Нужны яркие эмоции. Нужны слёзы в зелёных глазах, красные щёки, сопли, и дрожащие ноги с судорожно сжимающимися на его плечах руками.       В грёзах есть одно достоинство — в них можно опускать детали. Арсений входит в Антона и представляет так, будто тот не чувствует боли, и вообще его организм податливо впускает в себя инородный для него предмет. В воображение секс может длиться долго. Он и длится. Где-то час Арсений неустанно вдалбливается в него, вжимая слабое тело Антона в землю, до синяков цепляясь за его нежную кожу. Крики и стоны, очередные мольбы, огромный их поток льётся в тишину красивого ночного сада.       Здесь всё великолепно, свежо и пахнет зеленью. Антон прогибается в спине, закрывает глаза, уводит взгляд. Он пойман, он замурован в клетку. Красивую клетку. Но клетку. Из этого сада ему не выбраться, можно только умереть.       Но… падкая душа Арсения, слишком добрая и не умеющая причинять боль и вред, боящаяся насиловать собственную душу, даёт поблажку.       На очередное:       — Отпусти меня, — сказанное надрывным слабым шёпотом, он смотрит в красные веки, видит среди них затуманенные болью и страхом зелёные глаза, вздыхает и соглашается.       Спустя месяц бессонных ночей у Арсения получается нечто вменяемое. Друзья даже хвалят его работу, какой-то ценитель желает её приобрести за огромную сумму. Конечно, он ведь хороший, отличный, да просто лучший скульптур своего времени! Но лично он не видит в своём творении ничего. Ничего такого, ничего цепляющего, ничего, вызывающего эмоции. Оно пустое. Красивая пустышка, оболочка, без содержимого. В ней нет искры, нет души, нет жизни, нет изюминки. Он упустил, точнее отпустил, своё вдохновение, сжалился над ним, а оно к нему так и не вернулось.       Мальчишка падает и разбивается.       Всё начинается сначала.