В псовьей будке

      В зелёных глазах отблеском видно отражение. Отражение человека, улыбающегося, любящего себя и картину перед собой. Арсений поправляет тёмную чёлку волос, подтягивает за голые бёдра Антона на себя и входит в него до конца, близко наклоняясь, так что лоб ударяется о чужой.       — Шлюха ты, — ласково выдыхает и толкается. Лицо от усердия коротит, верхняя губа задирается вверх. Перенося упор в основном на руки, он подаётся вперёд с тихим стоном и лишь краем взгляда замечает, как всё те же зелёные глаза, более тусклые, от нахлынувшего возбуждения, неотрывно смотрят за напрягшимися жилами на предплечьях.       Под этим зеленоглазым чудом расстилаются мохнатые ковры из шкур убитых диких зверей. Отросшая чёлка застревает на лице, попадает кончиком прядки в рот, но запыхавшийся и погрязший в ощущениях Антон не замечает этого. Разово он проводит языком по сухим мягким губам, ложится удобнее на шкуры, лопатками упираясь вниз, а поясницей поднимаясь вверх. Арсений пробует его нежную кожу спины пальцами, легко царапает короткими ногтями, наклоняется, целует в нос, осторожно убирает волос изо рта и заменяет его своими губами. Языком лезет глубже, бодается, играется, рычит и рвано входит.       Запрокидывая в стоне голову, Антон подставляет шею. Арсений мажет по ней губами, ведёт ровно по напрягшейся венке языком, в конце прикусывает мочку со слетевшим за этим действием вслед смешком.       — Потому что отдаюсь тебе здесь? — хрипит в улыбке Антон, глядит с прикрытыми веками на него, пальцами в кольцах невесомо проводит по белой шерсти. — В окружении твоих волков?       Арсений кусает его в шею. С улыбкой в очередном стоне Антон запрокидывает голову, длинными ногами плотнее притягивая за напряжённые ягодицы его к себе. Беря подбородок двумя пальцами в руку, Арсений поворачивает разомлевшее зеленоглазое лицо в сторону, на дверной проём, в котором окаменевши стоят три волка. Открыв глаза, Антон встречается с чужими, неотрывно глядящими на него в ответ, и громко сглатывает. В тот же момент от шёпота на ухо приятно ёжится. По коже вслед за горячим дыханием спускаются мурашки.       — Потому что скулишь, как сучка, и разводишь для меня лапки.       Ладонью Арсений подхватывает пуще выгнувшуюся навстречу поясницу, большим пальцем поглаживает бок, другой рукой хватая с затылка Антона за волосы, он поворачивает ему голову в противоположную сторону комнаты, где на полу и дряхлом диване, покрытом пыльной бордовой грубой тканью, лежат, неподвижно застыв, волки.       — Моё слово, и они разорвут тебя на части.       Антон краснеет, дышит тяжелее, прикрывает глаза, приоткрывая рот. Тощая грудная клетка обрамляется при каждом вдохе рёбрами. Он тянет руки к Арсению, обнимает его за плечи, привлекая ближе к себе и избавляясь от болезненной хватки, вместо этого вспотевшая горячая ладонь гладит затылок, проходя пальцами под прядками.       — И тебе нравится играться со смертью, — шепчет Арсений на ухо.       Антон кусает собственные губы, отводя поражённый взгляд в сторону. Рукой упирается в упругую грудную клетку, отталкивая его от себя. Арсений на секунду ведётся, выходит из него полностью, но потом резко оказывается в прежнем положении, когда ближе уже некуда, и хилая рука не может его остановить.       — А правду говорят, что всё в лесу принадлежит тебе?       Арсений широко мажет языком с ключиц до подбородка. Останавливаясь носом на уровне его губ, отвечает, глядя тёмно-синими глазами в его застывшие, как у загнанного в угол зайчонка, зелёные.       — Вкусный, сладкий, хрупкий мальчик точно принадлежит мне и никому больше, — медленно проговаривает он, не улыбаясь, только в конце губы дёргаются в оскале, показывая острые клыки. Язык мажет под челюстью.       Всё тянется неторопливо, вся комната дышит лесной размеренной дикостью и блажью от свободы, зелени и смиренных волков. Семь, десять, двенадцать… Антон не может сосчитать, сколько их находится в комнате. Он окружён ими, а одного на вид человека, красивого его глазу, принимает в себе и не может вернуть прежнюю крепкость в конечности. Он чувствует дрожь, похожую на тремор. Отзывается на любое лёгкое касание, с закатанными глазами или закрытыми, со стонами отдаваясь и отдаваясь, пока крупный член растягивает его между ягодиц и пока крепкие руки держат его то за пояс, то за бёдра.       Распирание в заднем проходе стало сильнее, а движения Арсения более дёрганными и быстрыми. Он громко дышит на ухо, лижет по его ободку и, сжав зубы, с тихим протяжным стоном кончает. Волки, как с цепи срываются, окружают их постель сплошной живой шкурой. Антон видит их вытянутые морды, нечитаемые прямые взгляды, приотрытую пасть, слышит их низкие утробные рыки, из-за чего в страхе прижимается к Арсению, обплетая его руками и ногами и заваливая на себя.       — Испугался? — усмехается Арсений, рукой нежно проводя по его виску, убирая с него пот и непослушную прядку волос. — Не бойся. Тебя имею право кусать только я, — подмигивает, показательно клацает зубами.       Антон обессиленно расстилается на шкурах, за пару коротких движений доводя себя до оргазма. Между вспревших ягодиц из пульсирующей дырки анального прохода вытекает короткими струйками сперма. Громкое дыхание — единственный звук в комнате, помимо непрекращающегося рычания. Арсений проводит ладонью по бедру, по оставленным своими пальцами небольшим синякам, целует в розовое плечо и спускает ноги на пол. На его плечах сразу оказывается длинная грязно-светлая мантия с массивным капюшоном. На руках чёрные перчатки. И весь он одевается в тёплое и тёмное. Чешет заросший сантиметровой чёрной бородой подбородок и идёт к выходу. Каблуки сапог громко стучат при каждом шаге.       В дверях он останавливается и говорит:       — Охранять.       Дверь за ним закрывается, а Антон облегчённо вздыхает, не слыша больше ни единого агрессивного звука от окружающих его диких зверей. На пробу тянет руку к одному из волков, и тот, не особо довольный, скорее подозрительный, подставляет свою голову под ладонь.       Правда, не кусают.