В псовьей будке

      Брак — есть продолжение рода.       Любовь в нём — есть стыд и преступление.              Очаровательные по всем возможным параметрам девушки или парни наслаждались каким-либо признаком любви лишь отзвуком в поглотившей совокупляющиеся тела страсти. По обычаю ребёнку было не более двенадцати лет, ведь после начинался уже возраст плодовитости, когда всякая сексуальная страсть вставала в разряд запретов для него или неё и могла иметь только практический характер — воспроизведение потомков.       Вступив в брак в восьмилетнем возрасте, Антон искренне трепетал перед своим мужем, как и подобает делать человеку его положения. Днём он вольготно распоряжался рабами, велел убрать дом, требовал себе готовить определённые блюда, собственное состояние из украшений и скудных денежных запасов пересчитывал, прятал обратно в своё хранилище, размышляя о том, на что их потратит и кому из детей передаст в наследство. Муж же его пропадал весь день на пролёт, часто пил вино, неподобающе влюблялся в блудниц и не стеснял себя в страсти к себе подобному, но лишь в свойственной ему активной роли. Быть пассивным было ему не по статусу, а он и не особо к этому рвался.       В один из дней трепет перед мужем Антон стал чувствовать немного иначе. Мужчина напротив него за прошедшие десять лет постарел, покрылся морщинами, густо оброс тёмно-русыми волосами и несколько смягчился характером. Он и раньше не был особо жестоким, лишь в постели брал грубо, зверски, сохраняя выданные обществом роли. Они так и существовали — вполне себе мирно. Но этот голубой оттенок в глазах, глубоких, ненатурально весёлых и вечно праздных отчего-то стал западать Антону в сердце.       — Как дети? — спрашивает Арсений, заглаживая в тусклом освещении комнаты чёрные волосы назад и любуясь на своё отражение в лужице бокала вина.       — Для таких вопросов есть воспитатели. Насколько я знаю, они растут.       — Хорошо, что не умирают, — подмигивает ему муж с лёгкой улыбкой, но вскоре он опадает массивными плечами, водит жилистой рукой по лицу, отставляя бокал в сторону.       Он сидит на кровати, а Антон неторопливо снимает с себя украшения и аккуратно раскладывает их по своим местам, косым взглядом наблюдая за собеседником. Качнув головой и хрустнув шеей, он трогается с места и плавными движениями доходит до постели, на краю которой сидит Арсений, присаживается на одно колено ровно за ним и начинает давить на плечи, массировать их, расслаблять.       Откинув голову, его муж стонет, да так натурально довольно, что Антон не терпит улыбки и оставляет лёгкий отпечаток губ ему на лбу.       — Прялось сегодня?       — Прялось, — коротко отвечает. — Не срами мою обязанность, её я исполняю исправно. Что же касается тебя?       — Боюсь, что моя мужская сила иссякает, — тускло делится с ним Арсений. — Мне сорок лет и моё тело явно дряхлее, чем было в дни, когда мы только вступили в брак.       — Тебя больше не радуют блудницы? — со смешком спрашивает Антон, склоняясь над его ухом. — Стало быть ты перестанешь быть добропорядочным гражданином, раз в тебе нет сексуальной энергии и сентиментальность напала на твой разум.       — Ни на что она не напала, — раздражённо говорит ему Арсений, пальцами царапая себе щёку и отворачиваясь.       — И не стыдно ли тебе? В политику теперь не попадёшь, раз всю силу растратил.       От насмешки его муж резко выдыхает, поджимает губы, сжимая кулаки, и всё же поднимается, валит Антона на кровать, прижимает к ней за шею, рыкает что-то нечленораздельное. Лицо у него злое, с тенью усталости и тоски, глаза темны и мышцы напряжены. Антон послушно затихает под ним, миролюбиво улыбается, неспокойной кистью цепляет за тогу, крепко сжимает её в пальцах.       — Это наглая провокация, — шепчет Арсений ему в губы.       — Зато ты вновь перенял свою активную роль, — в недавней манере мужа подмигивает Антон, нешироко по-доброму улыбаясь.       Арсений отчего-то выпячивает губы, плотно их сжимает, хмурясь, а потом падает на него, своим лбом ударяясь о его. Гладит по обнажённым рукам, особо часто останавливаясь пальцами на тонких запястьях. Говорит:       — Разреши немного погрязнуть во стыде.       Не просит, и не требует, он ставит перед фактом, но делает это до того странно, что у Антона по-настоящему спирает дыхание. Между ними горячий стоячий воздух, проведённые вместе года, сексуальное напряжение и какая-то новая утяжеляющая эмоция, волнующая быстро бьющееся сердце. Он кладёт ладонь ему на щёку и нежно гладит большим пальцем. И подобно побитой псине его муж льнёт к этой ладони, прикрывает глаза, тяжело дышит, не предпринимая больше никаких действий.       Между ними что-то не так. Подобные ощущения были в начале, в первые разы, когда страсть овладевала всем телом. Но теперь от этой страсти остался только отголосок, больше нет прежней невинности и неопытности, все позы и события давно изучены и понятны. Арсений смотрит на него прямо, не робко, не стесняясь, но не давит, сохраняя равность их отношений даже в постели, хотя закон и порядки утверждают обратное.       Они, и правда, делают стыдное и совершенно грязное дело, когда обмениваются лёгкими поцелуями. Когда Антон чувствует губы мужа на своих, податливо приоткрытых. В непонятных чувствах он цепляется пальцами ему за крепкую спину, царапает голую потную кожу, подаётся навстречу тазом, привычно принимая мужа в себя, но за столько лет их брака у него впервые мелькает в голове мысль: «Я люблю его?».       Поцелуи и покусывания шеи не отвлекают от этой мысли, а только укрепляют её. Ещё на днях, неделю назад, не более, они занимались оральным сексом, Арсений старался избежать его слёз и толкался, хоть и с прежней ненасытностью ему в глотку, всё равно не заходил так глубоко, как раньше. Этот коитус проходит в той же странной манере, он чрезмерно нежен и ласков.       Засыпает его муж сразу, а Антон ещё долго лежит с его головой на своей груди, тревожно перебирает его твёрдые волосы и напряжённым взглядом всматривается в мигающий рыжими отсветами свечи тёмный потолок их скромного жилища. Дети крепко спят в своих постелях, прислуга тоже уже ложится, везде воцаряется тишина, накидывающая бремя на плечи неспящих.       Любить нельзя. А кто узнает?