В псовьей будке

      На кровати мокрые пятна. От них пахнет насыщенным анисом. Покрасневшие колени упираются в матрас. Перед ними подушка. Потные ладони держатся за стенку. Колени разведены. Ладони выпрямлены, но норовят согнуться и содрать обои. Из пульстирующей дырки ануса, испачканной секретом и семенем, ароматные анисовые капли выскальзывают, переплетаясь с более грубым травянистым запахом, и медленно перемещаются по обнажённым бёдрам.       — Ты опять готов принять меня в себя? — со вздохом спрашивает появившийся в дверях спальни Арсений. В его руках тёплая чашка чёрного чая, на безымянном пальце золотое кольцо, ступни обуты в тапочки. Больше ничего на нём не одето. Покрасневший член находится в полусонном состоянии, не то висит, не то делает намёки на более горизонтальное положение. — Пахнешь пиздец. Все окна открыты, а всё равно дышать нечем.       — Какой день? — не оборачиваясь и не меняя положения, уточняет Антон.       — Третий. Только шесть часов вечера. Ещё два впереди. Но последний должен быть поспокойнее.       — Ты меня так до смерти затрахаешь.       — Я не держу. Не стой ко мне спиной, выпячив задницу. Текущую, как Ниагарский водопад, задницу. Ты сам ко мне пришёл, если вдруг забыл. А мог провести течку со своим Димой. Вы ж духовные соулы, — саркастично тянет Арсений, нарочито медленно и громко помешивая чай ложечкой. — А со мной всего лишь сексуальные.       — Но я хочу тебя.       — Недостаточно хорошо просишь, травушка-муравушка.       — Войди в меня, — хрипло требует Антон. У него начинают дрожать ноги с руками, но он продолжает стоять в той позе и только сильнее дёргает влажными бёдрами. — Ну, пожалуйста, Арс! Сука, почему ж с тобой так сложно.       Антон бьётся головой о стену. Конечно, с Димой всё просто. Судьба сама сказала, что с ним будет просто. Он всегда поймёт, поддержит, даст совет, приласкает. А с Арсением были вечные эмоциональные качели. То очень плохо, то так хорошо, что можно жизнь за это отдать. Сама концепция сексуальных соулмейтов подразумевает, что партнёры прекрасно подходят под фетиши друг друга. Но порой Антону казалось, что судьба над ним поиздевалась, потому что он не помнил, чтоб фанател от игнора, измора и жёсткого долгого секса, после которого всё тело было в укусах, синяках и воспалённая кожа будто бы пропитывалась спермой и омежьим секретом.       Не замечал за собой Антон такой наклонности, но уже третий год исправно приходил проводить полугодовалую течку к Арсению. Притом сам приходил. Всегда. Без приглашения. И каждый раз до последнего оттягивал, но и Дима, и сам Арсений прекрасно понимали бесполезность такой затеи. Один раз у него получилось продержаться первый день течки. Ну, как, получилось?. Уже к двум часам он трясся в такси, изнемогая от желания, после неудачного секса с Димой.       — Арс, — просит уже тише и более жалобно. Кривит личико на заплаканное и горестное, вертит головой, желая его продемонстрировать.       Арсений стоит всё там же, в дверном проёме. Невозмутимо пьёт чай. Член стоит почти на всю мощь, честнее владельца демонстрируя похоть. Хотя нет. Арс всегда любил пошлый юмор, а после того, как проявились метки-браслеты сексуальных партнёров на их телах, этот «юмор» он полюбил в разы больше и использовал во много раз чаще, порой не видя границ.       — Я давно хотел попробовать, но, — Арсений мычит, задумчиво глядя в распахнутое окно. — Но боялся, что тебе такое будет не по душе, — усмехается. — А недавно понял, что это касается напрямую нашей связи. И раз я выбран тебе партнёром, тебе это, несмотря на мягкий цветущий характер, должно понравиться.       — Ты о чём вообще, Арс? Почему ты просто не можешь трахнуть меня?       — Я это делал на протяжении трёх дней, — спокойно опрокидывает претензию Арсений, неторопливо откладывая чашку на стол. — Теперь хочу по-другому. Не двигайся.       — У меня уже всё тело затекло, — стонет Антон, поникая головой. — Давай ты меня сначала трахнешь с узлом, кончишь в меня очередной раз, а потом уже поиграем в твои стариковские игры.       — Я не ведусь на подколки по поводу моего возраста. Десять лет* — достаточно много. Между тобой и Димой всего пять. Но раз ты стоишь здесь передо мной и требуешь засадить тебе как можно глубже, значит возраст здесь роли не играет. Тебя всё устраивает. Меня тем более. Так вот, — Арсений подходит к шкафу, распахивает его и начинает вдумчиво выбирать себе одежду.       Антон дёргается в его сторону, но слышит резкое: «стой, как стоишь» и продолжает стоять, как стоит, только смотрит повёрнутой головой на Арсения во все глаза, пытаясь понять, что тот задумал и зачем одевается в чёрную майку с большим вырезом и тонкими лямками, белую просвечивающую рубашку и тёмные штаны с массивным ремнём.       — Ты куда собрался?       — Никуда.       — Но ты одеваешься.       — Помолчи уже, Шаст. Когда я захочу, ты кончишь. И хуй в задницу получишь, и узел, и чего только ни захочешь. Хоть ребёнка.       Антон вздрагивает от последних слов. Чтобы зачать ребёнка, в течку омегу должны взять сразу и духовный соулмейт, и сексуальный, но Арсений все эти года отказывался от такой перспективы. Он не собирался становиться очередным отцом. А у него уже были дети. По духовной линии. Антона это всегда задевало. У Димы были дети. У Арса были дети. А у него не было. И не могло быть из-за того, что один из тройки отказывался оплодотворять его с другим.       А сейчас что? Он согласен? Почему говорит это сейчас, на третий день течки? И куда интереснее: что поменялось?       Арсений оказывается полностью в одежде. Он довольным котом проплывает к кровати, останавливается у её изножья. Антон интуитивно прогибается в пояснице, демонстрируя себя, постыдно на всё готового и ожидающего чужой половой орган в себе. Поворачивать голову за спину не решается, просто ложится лбом на стену, показывая покорность.       Вдруг в тишине комнаты щёлкает пряжка ремня. Антон настолько удивляется этому звуку, что вздрагивает, оборачивается, чувствуя ринувшие от шеи вдоль хребта мурашки.       Медленно длинный ремень скользит чёрной змеёй, высвобождаясь из шлёвки за шлёвкой. Конец падает на пол. Пряжка всё ещё в руках Арсения. Крепких, но тонких, очень жилистых, ставших ещё более сухими с возрастом. Антон дышит быстро и тяжело, хочет что-то сказать, спросить, запротестовать, но не может открыть для этого рта, лишь облизывается, ненадолго выставляя между пухлых раскусанных и расцелованных заалевших губ язык.       Всё ещё не двигается.       Ремень складывается вдвое. На пробу Арсений бьёт себя по предплечью. Кивает. Звук получается объёмистым, хлёстким. Бьёт по ушам. А ремень рукой отводится в сторону, на уровень резкого замаха, и всё же бьёт. Бьёт по ягодице. Антон вскрикивает, запрокидывая голову, сжимается, горбится, елозит. И получает ещё ударов семь.       — Ровно стой, — велит с холодной интонацией Арсений.       — Не могу.       — Не хочешь. Ты много чего не хочешь. Хотя, вроде бы честный с самим собой. Удивительно.       И опять бьёт. Но Антона больше пробивают сами слова. Да, новый удар ремня больно ложится на предыдущий след, продолжает собой окрашивать кожу в насыщенный красный и побуждать взбухать. Всё равно это не так больно, как могло бы быть. Арс умеет бить больнее.       К сожалению, он это показывал. Всего один раз, когда разозлился. Сильно разозлился. Полтора года назад. Когда речь зашла про детей и Диму. Тогда не была течка, она ожидалась через пару дней. И они немного выпили, совсем каплю. Арсений, можно сказать, только пригубил крепкий напиток. Это был не пьяный разговор, а трезвый и осознанный.       «Мелкий, безмозглый, глупый ребёнок, куда тебе своих?»       Антон всегда старался понять, что творится в голове у Арсения. И больше всего хотел понять тогда, когда с одной пощёчины чуть не упал, потеряв равновесие. И от неожиданности, и от силы. И как потом за шкирку Арсений гнал его из своей квартиры. Грубо гнал. Выкидывал в подъезд, как плохой хозяин провинившегося кота.       Что тогда вывело из себя Арса? Разговор о детях? Он не распространялся о своих, но порой можно было увидеть их фотографии у него в телефоне. Счастливые детские лица, и сам он улыбающийся, обнимает их. Антон всего лишь хотел так же. Чтобы Арсений обнимал своих детей. Не чужих.       Дима души не чаял в своих отпрысках. И своём втором соулмейте. Он проводил с ними очень много времени. И Антон чувствовал себя брошенным. Особенно, когда Арсений бросал его. К тому же бросал как будто нарочно, показательно.       — Прекрати, — скулит Антон, царапая обои. — Пожалуйста. Это больно. Арс! Арсений! Мне уже по-настоящему больно!       Задница у него горит, пульсирует, каждый новый удар вызывает резкий полувскрик, тухнущий из-за плотно сжимающихся губ. Но последние удары особо острые, они заставляют открывать рот и пытаться хоть немного увернуться. Он не связан и даже не чувствует жестокости со стороны партнёра. Он может уйти в любое время. Он это знает. И чувствует. Но не уходит. И даже не меняет позы.       — Арс… — только тонко скулит, напрягаясь всем телом в надежде справиться с этой болью.       И в какой-то момент он себя расслабляет. Вот просто. Ему всё ещё больно, но он крепко выводит для себя, что Арс знает намного лучше него, как надо, как правильно, как хорошо. И не издевается, а по-настоящему искренне ведёт его в это странное состояние. Абсолютно странное.       За три дня секса у них у обоих подстёрлись половые органы. У обоих стали очень чувствительными члены, а у Антона ещё и задний проход. Обычное проникновение доставляло помимо наслаждения — жуткий дискомфорт. Врачи рекомендовали перейти на таблетки, чтобы сексуальная активность стабилизировалась, а не затмевала голову и портила организм такими неприятными последствиями. Но они оба синхронно и без особых раздумий от этого отказались.       Теперь же истерзанные органы отдыхали. Вместо этого страдали другие. Антон с каждой минутой начинал думать всё меньше и меньше. Ремень уже приземлялся ему не только на ягодицы, но и на любые доступные части тела. Не выдержав, Антон валится на кровать, прикрывается ладонями, себя совсем не ощущая, а действуя на чистых рефлексах. Он дрожит, скулит, стонет, кричит, сжимается и выгибается.       — Умоляю! Прекрати! Ай! Это очень больно…       Но слова всё стихают, обрываются и в итоге пропадают вовсе. Только боль, только крики. И Антон попадает в забвение. Он абстрагируется от внешнего мира. Закрывается. Попадает в свой собственный. В нём он отдан одному человеку и ему хорошо. В нём дышится полной грудью, тело ощущается своим, живым, очень приятным сосудом. Всё окружающее находится в черноте, не отталкивающей, нет. Влекущей, играющей. Всё здесь спокойно, умиротворённо даже.       Слишком хорошо. Нереально хорошо. Антон приходит в себя, разрывая связь с этой нирваной, только через минут пятнадцать или двадцать, или даже все тридцать. Оказывается, его уже давно не бьют. Следы на теле горят осадочно, уже немного подутихли. И контрастом в волосах ласкается горячая, чуть влажная, ладонь. Она аккуратно зачёсывает прядки, задевая кончиками пальцев кожу щеки, ушей, шеи. И от этого короткого соприкосновения Антона мурашит так, как не переёбывало ни от одного их предыдущего секса. Кончать он, честно говоря, уже не хочет.       — Арс, — шепчет тихо, слабыми пальцами проводя по его одетым в грубую чёрную ткань ногам.       — Что, Антош? — журчит сверху спокойный голос.       Антон выплакал все слёзы, пока терпел ремень, но его глаза вдруг вновь увлажняются, и он порывисто говорит:       — Я ведь твой. Только твой. У Димы семья настоящая, я ему не нужен…       Ладонь останавливается.       — Ты…       Арсений не договаривает слов. Он отнимает ладонь от головы, молчит какое-то время, и опускает её вниз, приобнимая Антона. Антон же в свою очередь открывает влажные глаза и сквозь лёгкую пелену видит, что браслетов на запястье теперь пара.