В псовьей будке

      Да не был Антон каким-то там аморальным элементом! Это всё враки, которые распускали похотливые создания в виде его сокурсников. И вообще, что значит аморальный элемент? А кто вообще нормы морали ставит? Общество? Да ебал Антон это общество с оттяжечкой, чтоб оно подмахивало ещё, настолько ему плевать было на отсутствие чёрненького браслетика.       Нет и нет, подумаешь. Чего всем так его личная жизнь интересна-то? Какая-то часть общества нарочно вообще скрывала свой браслет и чего? И ничего, всё в порядке было, к ним не приставали особо.       Вообще Антон понимал, чем это вызвано: он же высокий лоб, одевается стильненько, так девочки ему часто говорили, и глазки у него красивые. Зелёный отлично подходит светлым волосам, как авторитетно заявляла одна госпожа с их потока, оценивающе рассматривая Антона.       Оно и понятно, что доминанты и домины смотрели на него со сладкой мыслью поставить на коленки и провести какой-нибудь экшн. Они были согласны на слабый, так и говорили, пытались убедить, кто-то подходил и приказывал, а Антон морду воротил на это и отфыркивался — не хотел он подчиняться.       С другой стороны, сабмиссивы любого пола смотрели на него заинтересованно, постоянно выглядывая среди его браслетов, зачастую металлических, один конкретный кожаный, так сказать, вдруг появился. Высокий рост часто относили к доминантским задаткам, да и на язык Антон был всегда остёр, шутковал, как придурок, и посылал всех временами в грубоватой манере на три весёлые буквы. А если он начинал кричать… так вообще доминанты головы в плечи могли спрятать от его экспрессии.       Да, вот такой вот он был, двадцать годиков исполнилось, а он всё так же оставался безбраслетным мальчиком. Но ничего в этом и не было такого, как считал Антон, предосудительного.       Только остальные так по какой-то неведомой ему причине не считали.       — Антон, может, на коленки? — спрашивали у него доминанты.       Ответом им был «нет».       — Антон, может, свяжешь? — просили сабмиссивы.       Ответом им тоже был «нет».       — Чего прицепились? — шипел он на всех и гордо щеголял среди них такой особенный.       В целом собой он был доволен, родители его не доставали, хотя и поглядывали временами косо, мол, кого это мы вырастили. Притом с прямым посылом! И с подтекстом, не без этого.       А потом в один солнечный день после небольшого дождика, когда небо озарила прозрачная радуга, Антон посмел заявиться на репетицию к театралам, случайно перепутав кабинеты. Ему нужно было буквально в соседнюю дверь, там киношку показывали, его друзья ещё вчера позвали.       Театралы разом остановились и воззрились на него, как на восьмое чудо света. Оглядели с взъерошенной чуть влажноватой макушки до промокших тряпочных кроссовок. Антон только шаг назад сделал в этой неуютной тишине, как запустил какой-то ранее неведомый ему механизм: те сразу очнулись, озорно зыркнули глазами, две великолепные девушки к нему подскочили, оттеснили от двери за локти, пока какой-то типчик говорил: «вот и нашли, а вы переживали».       Переживать начал Антон, если честно.       Как оказалось, у театралов была проблема с одним очень важным героем, который посмел подвернуть ногу и не прийти, хотя в его роли и ходить было не нужно. И они стали просить помощи, но, так как больше половины театралов были доминантами, скорее приказывать, сыграть эту совсем не сложную роль.       — Не-не-не, — замотал головой Антон, стал от них ладонями отмахиваться и пятиться к выходу.       За его спиной возник черноволосый парень, положил на плечи руки и хищно улыбнулся.       — Да-да-да, — сказал он почти на ухо.       Антона пробила дрожь, он в страхе оглядел окруживших его театралов и сдался. У них было численное преимущество.       — А чё за роль-то? — спросил он.       Роль была классная, ему понравилась. Серьёзно, он даже не расстроился, что не попал на киношку. Друзьям отписал, мол, «тут такое случилось, не поверите и оборжётесь, я не приду, сорян», отложил телефон и с чистой совестью принялся исполнять свою роль, а именно: лежать на печи.       Так как это была репетиция, — выступление должно было быть через час, — Антону выделили из запаса чай и печенье. Милая девочка Оксана обустроила ему лежбище, попросила сильно не шуметь, актёров не отвлекать и, самое главное, исправно исполнять свою роль.       В туалет вставать было нельзя, громкие звуки издавать тоже. Лицо куксить, строить гримасы и всё в таком же духе — тоже. Единственное, что ему можно было делать, так это изображать порой лень, порой заинтересованность. Роль как раз для его талантов была короче.       — У нас постановка такая, — щебетала Оксана, — Арс у нас Македонский… Не спрашивай.       Антон, играющий безусловно Емелю, с этого начал смеяться. У него действительно появились вопросы, но Оксана дальше пояснила, что тут много всякого они намешали для комического эффекта. И Шекспира, и Пушкина, и Менделеева, и Майринка. Других Антон запоминать не стал, но каждый раз пытался допереть по костюмам.       Он лежал на печи, тихонечко хрумкал печеньем и наблюдал, как Жанна д’Арк сражалась с Македонским, после чего запыхавшийся Македонский вставал перед ней на колени и признавался ей в любви, но она от него отворачивалась и уходила с гордо поднятой головой.       Сцену переиграли пять раз, поэтому про запыхавшегося Македонского было правдой, а вот Жанна Д’Арк, облачённая в очень лёгкое подобие доспехов и толком никак не нападающая, оставалась в прекрасной форме.       — Ир, что за игра? — ругались на неё.       Ругались на неё только доминанты, а пуще всех это делал сам Македонский, который свою роль исполнял крайне одухотворённо, будто играл на большой сцене, а не репетировал для маленькой кучки ценителей, а вероятнее всего, случайно или принудительно-добровольно зашедших зевак.       — А чего? Нужно беречь силы на само выступление, — говорила Ира, попрявляя свою причёску и демонстрируя тем самым кожаную полосочку чёрного цвета на запястье.       Македонский глубоко дышал, пытался обуздать свой гнев, притом такой же доминантский, какой у Иры, то есть Жанны д’Арк, был пофигизм, и смотреть за этим Антону, пожалуй, нравилось больше всего. Он даже печеньем перестал похрустывать и уставился на сценку во все глаза.       — А ты уверена, что с похеренной репетицией шикарно выступишь, королева ты наша? И почему я по сюжету тебе в любви признаюсь?! Я б тебя зарезал и дело с концом.       Антон захихикал, но тут же заткнулся: Ира с Арсением недобро на него уставились. От внимания двух доминантов стало чуток не по себе. Он пожал плечами, мол, ничего такого не произошло, я молча тут за всем наблюдаю, исправно соблюдаю свою роль. Вскоре от него отвернулись и продолжили выяснение отношений.       — Я, между прочим, в конце умираю! — защищалась на какую-то из нападок Жанна д’Арк. — Нужно достойно сыграть свою смерть.       — Господи, я тебе в любви признаюсь. Это уже на Оскар тянет.       Антон прикрыл рот ладонью, чтобы вновь не привлечь к себе внимание своим смехом, но в этот раз засмеялось и несколько других театралов. Вступила Оксана, попросила всех продолжить репетицию, а то мало времени оставалось до начала выступления.       В национальной русской одежде Антону было удобно, а ещё он любовался снующими туда-сюда ребятами. Кто-то пытался хорошо свою роль исполнить, отдавался прям, кто-то выступал без энтузиазма, лишь зачитывая вслух заученный текст. В одну из небольших пауз к его печи подошёл Македонский, присел и тяжело вздохнул. Он в своём костюме успел сильно запариться, да и препирания с Жанной д’Арк его немного подшатали. Антон протянул ему печеньку.       — Спасибо, но откажусь, — вежливо сказал Македонский, пока его глаза рассматривали запястье Антона. Не найдя среди браслетов один конкретный, он бросил короткий взгляд на его ноги. Конечно же, он думал, что найдёт там закономерный браслет, но не нашёл. Потому обернулся с удивлённо расширившимися глазами.       Антон закинул печеньку в рот. Он знал, что сейчас начнётся. Его начнут спрашивать, как так, почему, а что больше нравится, а не хочешь ли ты… И так как спрашивал доминант, вопрос будет из разряда: «не хочешь ли ты на коленки передо мной встать». У Антона были заготовлены ответы на все подобные вопросы, поэтому он стал выжидать.       Но Македонский только затылок чёрный почесал и вновь посмотрел на сцену.       — Как сыграть любовь к такому человеку? — спросил он.       Антон понял о ком идёт речь, но на всякий случай проследил за его взглядом и наткнулся на Жанну д’Арк.       — Правду говорят, что Македонский геем был? — ответил он вопросом.       Македонский повернул к нему голову, выгнул вопросительно бровь и хмыкнул. Такие у него черты лица манерные были, так и хотели сыграть всевозможные эмоции, сидящие внутри владельца. Даже переигрывали чуток, но Антон засмотрелся. У Македонского милое личико на самом-то деле было, получше оригинала.       — Смотря, кто интересуется. Если безбраслетному мальчику вдруг захотелось получить украшение на щиколотку, то очень даже геем. В остальных случаях история не даёт точный ответ на этот вопрос.       Антон фыркнул на такой подкат.       — Доминанты всё об одном думают, — сказал он.       — Думаешь? — миролюбиво продолжил Македонский и посмотрел в потолок с лёгкой улыбкой на губах. Он так походил на довольного человека, что Антон позавидовал, что это его таким сделало. Он тоже посмотрел в потолок, но ничего примечательного там не увидел. Длинные бордовые шторы, названия которых он не знал, темнота и пару трещинок на сером фоне. Ничего из того счастья не прибавляло. Но Македонский был мягок, излучал этот свет и отчего-то казался твёрдым. Возможно, из-за доспехов. — В таком случае, я выяснил, что ты сабмиссив.       — Это с чего бы? — не понял Антон.       — Ну как, — со смешком сказал Македонский и повернул в его сторону насмехающееся лицо. — Ты же об этом не подумал.       — Логика у тебя дырявая какая-то. Откуда ты вообще знаешь, что не подумал?       Македонский клацнул языком, уголки губ продолжали тянуться вверх, а взгляд голубых глаз теперь сильно сузился, как от слепящего солнца.       — Вот и ещё одно подтверждение. Доминант так никогда не ответит.       — Да с чего ты взял? Люди разные вообще бывают, господин Македонский.       — Ага, — незатейливо согласился Македонский и поднялся с печи. — Разные. А поведение плюс-минус одно и то же. Лежи, Тош. Наслаждайся.       Он бросил эти слова и пошёл к центру сцены. Влился моментально в свою роль, вскочил рывком в Екатерину II и стал извиняться, будто бы не заметил её. Антон же напряжённо следил за его действиями. Его задело немного, что его, как бы безбраслетного, уже заочно куда-то записали за какое-то поведение. Нет, ему некоторые доминанты говорили, мол, «ведёшь ты себя не совсем по-доминантному, так что ты сабмиссив», но они соглашались, что могли говорить так из-за своих скрытых желаний, то есть предвзято. А сабмиссивы только плечами пожимали, не понимая, какие это такие у них черты особые, из-за чего доминанты по ним сразу понимают, к кому они принадлежат.       Так что Антон загнался и обиделся на Македонского. Но к началу представления выкинул из головы все мысли, убрал звук на телефоне и отошёл в туалет отлить. Когда занавес раскрывался, он должен был невозмутимо прошествовать к печи, запрыгнуть на неё, потянуться и удобно устроиться, чтобы потом весь час представления не ёрзать, портя картину.       Он стал разминаться и паниковать из-за каждого услышанного из зала шума. Вроде, он тут мимо проходил. Вроде, роль несложная. А всё равно выходить на сцену под пристальные взгляды полусотни людей, как минимум, а то и больше, было ему стремновато.       Интересно, подумал он, Македонский бы это тоже к сабмиссивным чертам записал?       Не успел Антон об этом толком подумать, как на его плечи легли тёплые руки и стали исполнять грубоватый массаж, который, впрочем, нехило так расслаблял. Повернув голову, Антон увидел ласково смотрящие глаза Македонского, удивительно небесного цвета. Хотя его скорее удивило, что они были ласковые, а это читалось прям открыто, а не их интересный оттенок.       — Даже доминанты ссутся перед выходом на сцену, — говорил Македонский. — Особенно первым.       Антон выдохнул. И спросил с подначкой:       — То есть, есть шанс, что я доминант?       — Нет, — без раздумий ответил Македонский и, увидев его насупленное лицо, просиял улыбкой. — Тебе спокойнее? — добавил он вопрос вкрадчивым тоном.       Антон подвоха не заметил и со свойственной ему искренностью ответил:       — Да.       Македонский кивнул.       — Сабы особенно легко и быстро расслабляются от рук доминанта. Природа такая, — добавил он в конце со смешком и, когда Антон попытался сбросить с себя его руки, усилил свою хватку, чуть надавливая сверху, тем самым запрещая двигаться. — Тише, — мурлыкнул он. — Не нужно со мной огрызаться. Наслаждайся выступлением. У тебя лучшее место в зрительном зале.       С этим Антон спорить не стал: у него действительно было превосходное место, и он в этом только сильнее убедился, когда началась основная часть. Во-первых, он прекрасно слышал все реплики. Во-вторых, видел вблизи лица актёров и их искусно сделанные наряды. В-третьих, мог позволить себе любоваться всеми изяществами чужих тел.       Например, у Екатерины II были оголены узкие плечи, и это ей безумно шло. У Жанны д'Арк было видно только шею, но и этого было достаточно. С парнями дела обстояли хуже, те были в основном в одежде закрывающего типа и толком не облегающей. У Македонского были интересные руки, сильные, но они скрывались за наручами. Доспехи мешали рассмотреть и его заднюю часть, а ведь там было на что смотреть. Менделеев был одет в мешковатую отталкивающую одежду. Из привлекательных парней ещё оставался Пушкин, но он был одет в пальто ему не по размеру великое, к тому же толком бесформенное.       Сам Антон слишком любил красоваться перед зеркалом и выглядеть в достаточной степени сексуально и симпатично. Его образ всегда дополняли кольца с браслетами, но сейчас первое с него сняли, а второе было скрыто под объёмными рукавами красной рубахи.       Это было жирным минусом. Костюмы убирали у многих привлекательность. По крайней мере у Антона точно убирали, а он себя считал настолько важным, что вполне себе мог отвечать за многих. Здравое себялюбие, ничего большего.       Себя любил ещё и Македонский, точнее играющий его Арсений, потому что он постоянно поправлял свой внешний вид и всеми силами пытался показать, насколько он не устал и не запарился в тяжёлом реквизите.       — Я убил Джульетту! — сказал Шекспир.       — Мы читали, — со вздохом ответила Екатерина II.       Зал подколку оценил, Антон заулыбался широко, как настоящий дурачок, и хихикнул, увлечённый бодрой реакцией зала. К нему вдруг повернулся Македонский и явно не по сценарию сказал:       — Емель, а ты знал Джульетту?       Антон удивлённо поднял брови, расширив глаза, и уставился на него. Лицо Арсения ничего толком не выражало, оно было в образе Македонского, только правый уголок губы чуть подымался вверх.       — Я-то? — нашёлся Антон и расплылся опять в улыбке, типа, в образе находился. — Джальет никаких не знаю, не православненькое имя.       — Да что ж это такое, — воскликнул Шекспир и спрятал лицо за ладонями. — Как же можно не знать мою прелестную Джульетту!       — А она желания исполняет? — спросил Антон с наигранным-переигранным интересом.       Зал шутку одобрил.       — Молодой человек! — вскрикнул, как свинка, Шекспир и схватился за сердце. Уставился в пол-оборота на Антона, то есть Емелю, осуждающим взглядом. — Нет, конечно! Таких чудес не бывает!       Емеля покачал головой.       — Вы щучку нашу не видели! — поджурил он его.       — Какую ещё щучку? — заинтересовался Шекспир.       — Из проруби!       — Что ж за прорубь такая волшебная! — восхитился Шекспир.       — Это не прорубь, — не согласился Емеля. — Это щука! Вот смотри, мужик. По щучьему веленью, по моему хотенью, продолжайте так, будто меня здесь нет.       И в ладоши хлопнул для эффектности.       — Ох, бедная моя Джульетта, — протянул Шекспир.       — Работает щучка! — воскликнул Емеля, растянувшись в чеширской улыбке.       По залу прошлась волна смеха, театралы продолжили своё выступление, а Антон с чувством выполненного долга поудобнее устроился на печи. У него немного затёк бок, но потягиваться он не стал, чтобы не портить ребятам сценку. Там как раз трагедия начиналась. Жанна д’Арк пыталась красиво умереть, на что Македонский отвернулся в сторону — не хотел наблюдать за смертью своей возлюбленной. Пока Арсений не хотел видеть её ужасной актёрской игры.       Когда после Жанны д’Арк прямиком в ад отправился и Шекспир, Антон комично удивился: глаза по пять рублей, на губах ладошка и привстал на локоточке.       — Во дела, — прошептал он, так что зрители могли увидеть только его распахнутые в изумлении губы, а вот стоявший ближе всего к нему Македонский одарил его секундным насмешливым взглядом.       Прошёл час, весь сюжет был изложен, спектакль подошёл к концу. Театралы стали кланяться зрителям. Шекспир с Македонским стали подзывать его выйти к ним, попрощаться со зрителями. В Антоне опять заиграло желание сымпровизировать, поэтому он не просто встал к остальным, а встал перед всеми героями, прям перед залом и зрителями в нём, но на них не смотрел, а отвёл глаза в потолок, куда на репетиции так блаженно пялил Арсений, почесал затылок и вымолвил:       — Приснится же такое.       Уже было расходившийся зал вновь улыбнулся и подарил актёрам новую порцию аплодисментов.       Емеля скромно встал к остальным героям спектакля, покраснел в щеках и оттопыренных ушах, поклонился шутовски несколько раз, помахал ладошкой и с остальными стал уходить со сцены.       Всё казалось таким нереальным, потому что было очень ярким, эмоциональным, что Антон удивлённо выдохнул, стоило только скрыться от глаз зрителей. Ему на спину легла ладонь. Он вздрогнул, обернулся и даже не удивился, вновь увидев знакомые голубые глаза Македонского.       — В театральный не хотел никогда?       — Скорее уж в КВН, — ответил на это Антон и выпрямился.       Он оглядел всех и вспомнил, как ему некомфортно находиться в этой сценической одежде и без своих любимых колец на пальцах. Он их и на ночь не всегда снимал, а здесь ему пришлось целых два часа просто так без них пролежать. Антон соскучился по своим украшениям и своей индивидуальности, выраженной в одежде.       Арсений пошёл к скамейкам переодеваться, на ходу стаскивая с себя наручи, а к Антону теперь подошёл и положил на спину руку Шекспир.       — Чел, это классно было. Я слова чуток забыл на самом деле, — сказал он. — Меня Арс спас, ну и ты. Я Дима, кстати.       Он протянул крепкую руку без признаков доминантности, точнее без браслета на запястье. Антон с удовольствием её пожал.       — Антон, — представился он и, облизав губы, сказал: — У вас тут весело.       К ним подошёл недовольный Пушкин, отлепляющий от себя бакенбарды, и проворчал непонятно кому:       — Чешется, пиздец. Да ещё висит на мне. Я совсем как придурок выгляжу, да?       — Ты как обычно, Серёж, — улыбнулся Дима.       Серёжа одарил его долгим тяжёлым взглядом, вздёрнул подбородок и стянул с себя наконец великое ему по размеру пальто. Поправил задравшийся на запястье браслет, рыкнул «ебал я этот театральный» и пошёл торопливо в сторону вешалок. Дима посмотрел пару секунд ему в спину и сказал:       — Знаешь, куда домы-театралы любят выплёскивать свои эмоции?       Антон хмыкнул.       — Догадываюсь.       Они обменялись с Димой весёлыми взглядами и разошлись. Антон наконец переоделся и забрал у Оксаны свои кольца. Полностью нарядившись, он был готов уходить, к тому же многие, особенно доминанты, они вообще в первую очередь, уже куда-то убежали. Но уйти не получилось из-за тяжёлой ладони на плече.       Антон вдохнул поглубже, прикрыв глаза, выдохнул и обернулся к Арсению.       Удивился ли он?       Нет, конечно. Это было слишком ожидаемо. Но небольшое удивление всё же испытал, когда увидел, как уютно и, самое главное, сексуально смотрелся нехитрый прикид Арсения. Как выглядел сам Арсений в толстовке цвета хаки и чёрных зауженных джинсах. Особенно в купе с ласково-надменным взглядом в самую душу и пышными волнистыми волосами. Тёмная чёлка немного скрывала правую бровь, добавляя общему впечатлению немного демонического окраса.       Если учитывать, что Арсений был уставший и заряженый эмоциями после выступления, вид он приобретал очень пронимающий. К тому же он не боялся зрительного контакта. Ни на сцене, ни сейчас.       Антон решил посмотреть на выход.       Ему нужно было дух перевести, а то к сексуальным мужчинам он испытывал некоторую слабость. А в нормальной одежде и без доспехов Арсений без лишних вопросов подходил под это определение.       — Знаешь, чё я придумал, — сказал Арсений, продолжая как-то подозрительно опасно улыбаться.       Антон недоверчиво прищурился и кивнул, мол, говори.       — По Арсеньеву веленью, по Антоньеву хотенью — второй встаёт на колени.       Арсений хохотнул на закатившего глаза Антона и крепче сжал его плечо.       — Я ж почти даже не шучу, — добавил он настойчиво, но это больше походило на кошачью наглость, а не на грубое доминантское влияние.       Это даже расслабило немного, а то порой от доминантов Антона сносило в раз, стоило тем нормально так рявкнуть. Ему подобное не по душе было. И настырность их ему нравилась, но только не когда от неё сквозило сталью. «Не подчинили ведь ещё, чего приказываете раньше времени?» вот так он и думал.       — Почему всем доминантам так хочется меня поставить на колени? — поинтересовался Антон.       Ему это правда было любопытно! Со школы ещё. Но у тех доминантов спрашивать он не хотел, только огрызался на них за то, что они к нему лезли. А вот с этим и поболтать захотелось.       Арсений ослабил хватку, погладил его по затылку и сказал:       — Банально же всё. Хотят убедиться в своей правоте. Хотят быть первыми. Знаешь, есть какая-то странная мания вокруг девственности. Я слышал истории, как безумные богатые старики завозили себе на яхты молоденьких девушек и мальчиков, девственников обязательно. Как они проверяли, не знаю, но вот есть такой фетиш. С тобой это так же. Синдром первооткрывателя. Это из-за меня у тебя появился браслетик на щиколотке. До конца жизни будешь меня помнить. И всё такое.       — А ты выглядишь так, будто тебе этого всего не хочется, — сказал Антон.       Арсений улыбнулся лукаво.       — Я знаю, что ты саб. Мне не нужно в этом убеждаться, я это уже сделал не единожды, пока с тобой разговаривал. И да, я буду тем, кто впервые поставит тебя на колени. Конечно, я не выгляжу так, будто хочу это проверить и сделать. Ведь я в этом уверен.       Антон фыркнул.       — А ты самовлюблён и самоуверен, — сказал он.       Арсений продолжал улыбаться, продолжал гипнотизировать ласковым подчиняющим взглядом, он стоял уже спереди, на расстоянии метра — это как раз то расстояние, с которого принято подчинять сабмиссив. Осознав этот факт, Антон поперхнулся и уставился на Арсения во все глаза.       И дыхание сбилось. Чёрт.       — На колени, — чуть насмешливо мурлыкнул Арсений.       Антона окатила тяжёлая волна подчинения. Голова склонилась вниз, ноги подкосились, и колени громким стуком встретились с полом. Дыхание перехватило полностью, пересохли губы, и в ладонях стало покалывать.       Арсений пошебуршил ему волосы и присел перед ним на корточки.       Подмигнул.       — Вот и браслетик появился, — сказал он.       Антон облизал губы и посмотрел в ответ затуманенным взглядом.       — Я знаю, чего ты сейчас хочешь, — со вздохом сказал Арсений. — Ты поздно браслет получил, так что сейчас у тебя начнётся ломка по подчинению. Раз уж я лишил тебя браслетной девственности, — он хохотнул, — предлагаю свою скромную кандидатуру.       — Мне нужно тебя слушаться? — спросил тихо Антон.       Арсений клацнул языком, продолжая незатейливо растягивать губы в улыбке.       — Ты меня уже слушаешься. Ты ж мне подчинился, глупый. Я так, играюсь. Я очень люблю играться. На театральный даже пошёл, чтобы играть. И дома у меня много игрушек для игр. Хочешь поиграть?       — На хуй тебя послать хочу, — ответил Антон.       Арсений покачал головой.       — Будем воспитывать в тебе хорошего саба. Урок первый — «не дразнить доминанта». А знаешь почему?       — Почему? — глупо переспросил Антон.       — А потому что для тебя же это плохо и закончится, — задорно ответил Арсений и щёлкнул его по носу.       Антон чувствовал слишком много, стоя перед ним на коленях, ощущая чужие взгляды, ведь далеко не все ещё разошлись, понимая, чем закончится его день и то, кто он есть. Но, как слышал он от других сабов, это только в первый раз очень неловко от того, что желание бьёт ключом, а стыд маячит на переферии. Потом желание станет обыденным, а всякое смущение испарится. Антон этого ждал. Чувствовать столько ему не нравилось. Его будто разрывало изнутри.       Арсений поднялся, понятливо ласково погладил по голове и сказал:       — Вставай, дома переподчиню. И говори, замечал за собой интерес к какой-то дисциплине? Чтоб тебя переломало быстрее, пойду уж разок на поводу…       Антон поднялся. Его немного отпустило от тех ощущений. Он даже нашёл в себе смелость перебить доминанта — «чё там по первому уроку, Арсений, как там Вас по батюшке не знаю, два поставите, да?» пронеслось в голове, — своим вопросом:       — А если я не подчинюсь тебе и не стану тебя слушаться?       Арсений театрально тяжело вздохнул, недовольно помотал головой, опять вздохнул и кинул усталое:       — На колени, — и, когда Антон послушно опустился перед ним на пол, насмешливо добавил: — Ты подчинишься мне.       — По Арсеньеву веленью, по Антоньеву хотенью? — проскрипел тонким голосом Антон.       Арсений вновь улыбнулся и со смешком повторил за ним:       — По Арсеньеву веленью, по Антоньеву хотенью.