Акварель в глазах

Окурки падают на пол ненужным пепелом. Хёнджин сидит на выцветшем подоконнике кабинета и воротит нос от прилипчивого запаха таблеток — боится пропитаться им целиком. Щелкает зрачками, словно фотоаппаратом, и выбирает созерцание прохожих по ту сторону оконной рамы. В больнице фокусироваться не на чем. Зажатая меж пальцев, так и не зажженная сигарета вырисовывает забавные каракули в воздухе. Немного крошится, пачкая белый на подоконнике. Хван взгляда от улицы не отрывает — выжидает. Минутная стрелка на часах сдвигается, издавая характерный щелчок, а Хван замирает на вдохе. Сигарета не подожженная, но тлеющая от касаний — обычные вещи такое не выдерживают. Хёнджин перестаёт чувствовать больничный запах. Начинает ощущать время. Зрачки-камеры, направленные на прохожих высматривают успевшую стать привычной особенность. Пытаются разглядеть реальное в выдуманном. Абсурд, на самом деле, но иногда отличить реальность от фантазии бывает тяжело. Хван ведет карими глазами по деревьям, небрежно размазывая краски по воздуху. Забавляется. Сигарета прячется в карман, ожидая своего часа, а к Хёнджину возвращаются ненавистные ощущения, заставляя морщиться от внезапной боли. По привычке вспоминается таблетки, которые уже давно не спасают, но каждый раз оказываются под рукой. Легальная попытка погубить своё сознание, успешно ставшее отдельным организмом со своими причудами и характером. Поразительно, ведь человек, посвятивший всю жизнь искусству, живший воображением и мечтами, получил в награду онкологию той части органа, что отвечает за фантазию. Хван наклоняет голову набок, рассматривая пёстрый шлейф красок, что протянулся за парнем с белым маллетом. Воображение играет безбожно. Отчего-то кажется, что раньше встречались. Или это дежавю? Парень будто вобрал в себя все краски мира. Чуднó. Такое нечасто увидишь. Надо будет нарисовать. — Хёнджин, — врач показался в дверном проеме и разрушил идиллию в одну секунду. — На сегодня всё. Ты опять курил? — недовольно произнёс доктор. — Вы уже знаете, да? — не отрываясь от окна спросил Хёнджин. — Да. Мне жаль… — Замялся врач, готовясь вслух озвучить срок. — Сколько? — если бы тон, с которым Джинни произнес это слово стал предметом, то, без сомнения, — огромным айсбергом. — В лучшем случае, восемь месяцев. Мне очень жаль… Загнул, конечно. «В лучшем случае», а то, как же… Возможно кого-то это ободрит. Человека, готового бороться за свою жизнь, например. Людей, заранее опустивших руки, вряд ли. Больше времени на жизнь, больше времени на ожидание конца и моральную подготовку. Хван вздыхает. — На этом всё? — парень встает с подоконника, не показывая ни единой эмоции, и направляется к выходу. — Не думаю, что вернусь сюда больше, — салютует он двумя пальцами, украшенными кольцами из эпоксидный смолы и прежде чем скрыться за дверью, добавляет. — В любом случае, спасибо. Я знаю, что вы не могли мне помочь. Лучше просто забудьте. У Хёнджина были розовые волосы и нежелание жить. А у родителей не было лишнего времени на чужие проблемы. Любви тоже. Не было. Парень смирился, когда его за шкирку выпроводили из муз. училища за то, что слишком много умничал и показывал никому не нужный характер. Смирился, когда на выставке картин его работу оценили хуже всех, потому что не соответствовала поставленным стандартам. Смирился, получив аттестат с единственной четверкой по физике, потому что учитель невзлюбил. Но безответственность отца и равнодушие матери принять не смог. Как и свою «больную» голову.  Парень, что жил танцами и ни разу не выпустил кисть из рук, слишком поздно узнал о диагнозе. Когда на пленэре увидел, как силуэт модели растекается тёмным океаном, а голову пронзила боль, игнорировавшаяся Хваном месяцами. Он списывал её на недосып, а резкое похудение на неправильное питание. Когда же пришел в больницу, ему посочувствовали и выписали таблетки, облегчающие боль. Он мог попросить о помощи, но не стал. Лекарства сильно дорогие, а шанс донельзя маленький. Ненависть к себе и миру необъятная. Хёнджин проглотил сожаления вместе с таблетками и решил, что хотя бы закончит достойно. Без лишних ожиданий от людей, которым наплевать было с самого начала. Когда Хван впервые выпил таблетки, ощущение, будто мозг сейчас расплавится, ушло, а вместе с ним померкли и краски окружающего мира.  Хёнджин понял: его талант всё это время заключался в необычном видении мира. Но это видение не врожденное и не уникальное, а приобретенное вследствие заболевания. Хван возненавидел его всей душой, но отказаться от ярких цветов не смог. Перестал пить таблетки на постоянной основе, дабы не лишиться привычного. Не пил — чувствовал режущую боль и отвращение к жизни, пил — терял способность видеть то, с чем привык жить всё это время. Дилемма, рвущая душу на ненужные куски чувств и ломающая сознание на ненавистные дольки печали. Со временем болезнь прогрессировала, заставляя мир вокруг плыть ярче и чаще. И если раньше цвета были просто насыщенные, лишь изредка плывущие по периметру сознания, то сейчас позволяли себе растечься в любой не зависящий от парня момент.  Хван вышел на улицу, чувствуя, как мир возвращается в нормальное «неподвижное» состояние. Это временно. До слуха долетел звонкий смех, сменяющийся пронзительным басом. Хёнджин повернул голову. Рядом стоял парень с белым маллетом, который ещё несколько минут назад растекался радугой по улице. Разговаривал с какой-то женщиной.  Хенджин сел на скамейку рядом, дабы утолить своё любопытство — подслушивал.  — Скоро медсестры будут выгонять тебя отсюда пинком под зад, — сказала женщина с улыбкой. Мать, наверное. На Хенджина так ни разу не смотрели. От этого осознавать, что у его сверстников здоровые взаимоотношения с родителями, получалось с трудом. — Неправда, они меня любят, — кивнул парень в сторону женщин, которые тихо поедали мандарины за стойкой регистрации. — Это я принёс! — похвастался он.  — И где ты только их нашел посреди лета? — Чан импортные получил, вот я и стащил парочку, пока трепался с Чанбином в магазине. Что за недоразумение… Сам весь белый, с веснушками, а голос курящего мужика за тридцать. Хотя нет, сигареты вряд ли сделают из нормального голоса такое великолепие. Точно, они же укорачивают жизнь, с усмешкой подумал Хёнджин и достал ещё одну из пачки «Marlboro red».  — Эй, на территории нельзя курить, — Хван направил взгляд в сторону умника. — Тебя же выпроводят быстрее, чем успеешь затянуться.  — Я курю здесь уже полгода, думаю, они успели привыкнуть, — Хёнджин пожал плечами и чиркнул зажигалкой. Дым коснулся губ приятной отдушиной. Раньше Хван часто рисовал его и даже не догадывался, что когда-то он станет его вечным спутником. Сигареты снимали стресс и головную боль впридачу. Несильную, но так хотя бы без лекарств и с яркими красками, как привычно. — Ты уже так долго сюда ходишь? — взгляд с интересом скользит по Хвану. — Я тебя раньше не видел здесь. — Правильно, потому что я тут только числюсь. Хожу, только когда настроение не к черту. Ну, знаешь, чтобы добить, — усмехается Хван и облокачивается локтем на скамейку, прислонив сигарету к губам. — А, ты… числишься? Ой, прости, — заминается веснушчатый на полуслове и опускает взгляд в пол, — Хван усилием воли сдерживается, чтобы не закатить глаза. Реакция у всех практически одинаковая. Но не поставишь же это в претензию, верно? Люди боятся смерти и за это их осуждать нельзя. Невольно выходит, Хван это понимает. «Такой молодой, как же так?» — все они любят говорить одинаково. Как же так? Хван и сам не знает, если честно. — Да ладно, куда там. Нашел кому сочувствовать, — Хёнджин выдыхает сизые струи в небо и вновь вперивает взгляд в незнакомца. Вспоминаются краски. Взгляд невольно перебирается с лица на одежду, дошагивает до обуви и возвращается к глазам. Хёнджин без зазрения совести рассматривает парня перед ним, словно тот — живой экспонат. В голове созревает идея, но пока что не удостаивается внимания. Поразмыслив ещё минутку и затушив сигарету об асфальт, он говорит. — Ты лучше скажи, где мандарины взял, я теперь тоже хочу.  Веснушчатый просиял вмиг. — Давай я тебя провожу? Тут совсем рядом, — обжигает он горящими глазами. — Ну пошли, — Хван с интересом наблюдает за тем, как парень прощается с женщиной и машет ему рукой, подзывая. Странный какой-то. Ведёт его туда из чувства вины, но сияет ярче солнца. Или Хван ошибся? А на первый взгляд он именно такой. Один из тех, кто будет чувствовать вину за каждое необдуманное слово. — Это магазин моего друга, Бан Чан зовут, — с энтузиазмом произносит тот. Звучит так, будто пытается подружиться. Хёнджин своим мыслям усмехается. — Это я уже понял, ты лучше скажи, как тебя зовут, — краски поплыли опять.  Хёнджин шёл рядом, находя интерес в том, чтобы поближе рассмотреть необычное соцветие. Ещё давно он заметил: то, что приобрело новые цвета, никогда их больше не меняло. Чаще это были предметы, люди реже и не с таким пёстрым набором. Парень, что сейчас шёл рядом, являлся очень редким и необычным исключением. Разлился палитрой акварельных красок, будучи самым настоящим ходящим облаком. Поразительно. — Ты меня вообще слушаешь? — ткнул его локтем в бок. — Извини, задумался, — Хёнджин проморгался, но акварель не утекла. — Как, говоришь, тебя зовут? — Феликс. — вздохнув, повторил парень. — Для своих просто Ликс. А ты? — Я Хёнджин. Своих у меня нет, — кивнул он, протягивая парню руку.  — Значит, теперь будут, Джинни, — пожал руку Феликс, ослепляя улыбкой. Хёнджин всерьез задумался о солнечных очках. И от чрезмерной яркости спасут, и от слепящего солнца, которое бродит по земле в виде человека. — Не принципиально, — пожал он плечами. — Смотри, вот и магазин.  Парни подошли к маленькому продуктовому магазинчику под названием «Товарищ». Забавно. Феликс заглянул внутрь, обнаружив Чана, валяющегося на кресле возле кассы. — Чан-и! Парень на автомате подскочил на ноги, а после, осознав, кто перед ним стоит, расслабился и позволил телу упасть мешком обратно.  — Второй раз за день? — сделал наигранно страдальческое выражение лица. — Пощади мои нервы. — Обязательно, — кивнул Ликс. — Только мандарины заберу. — Ты уже забрал, чухай отсюда. — кивнул в сторону двери. — Это не мне, это для Хёнджина, — парень повернулся боком, рукой приглашая Хвана зайти внутрь. Чан оценивающе выгнул бровь. — Здаров, — вскинул руку вверх Хван. — Говорят, тут лучшие мандарины в городе, это правда?  — Обижаешь, во всей Корее. — подмигнул Бан, доставая прозрачный пакетик, и стал набирать спелые фрукты. — Столько хватит? — Хёнджин коротко кивнул. — И как давно ты знаешь Ликса? — А что, ответ повлияет на цену? — порылся по карманам, доставая деньги. Пришлось выложить всё остальное. На кассу посыпались ключи с брелочком-стекляшкой, сигареты, разрисованная акрилом зажигалка и несколько карамелек в радужных обёртках — на ресепшене в больнице урвал. — Ну конечно, — заверил Чан. — Я только ему воровать продукты разрешаю. Остальным на усмотрение. — Тогда я с ним встречаюсь уже третий год. — не задумываясь, произнес Хван. — Звучит неправдоподобно, — улыбнувшись, склонил голову набок хозяин магазинчика. — Тогда я сейчас украду мандарины у тебя из под носа и убегу. — Уже больше похоже на правду, — кивнул тот. Феликс с интересом наблюдал за диалогом, периодически переводя взгляд с одного парня на другого, и не вмешивался. — С тебя 1300 вон.  — В магазине, напротив моего дома, 1200 стоят.  — Ну так и у них не самые лучшие мандарины в Корее.  — И то верно, — пожал плечами парень, отдавая деньги. Даже скидку не сделал, падла, подметил для себя Хван, неодобрительно прищуриваясь. Феликс, выждав момент, стрельнул карамельку, на что Хёнджин усмехнулся, а Чан покачал головой. Хван забрал кислотно-оранжевые кляксы, растекшиеся по пакету — видимо, цитрусовые и правда хорошие, чуйка ещё никогда не подводила — и, попрощавшись, покинул здание. Феликс потопал следом. — Тебе в ту же сторону? — спросил Хёнджин, надеясь услышать в ответ «да». — Не-а, — с улыбкой покачал головой Ликс. Тяжело… — Ты в курсе, что за сталкерство особая статья следует? — Я не сталкерю, — твёрдо ответил парень. — Провожаю друга до дома.  Да и фиг с ним, пусть проводит разок, не критично, позволил себе допустить подобную мысль Хван и пошагал дальше рядом с необыкновенным, ощущая покалывания в ладошках и тёплый серый от асфальта. Концентрация магии в глазах сегодня особенно большая. Нужно сменить тему. — Феликс, какой у тебя любимый цвет? — Чего это ты? — споткнулся Ликс о столь резкую смену в настроении. — Цвет? Ну не знаю… Жёлтый? — Тебе подходит, — Согласно кивнул Хёнджин. — А у тебя? — Бордовый.  — Тебе подходит. Хёнджин усмехнулся. Обернулся на парня, чтобы ответить, но взгляд поплыл следом за картинкой красок.  — Опять ты так смотришь… — нахмурился Ликс, ловя взгляд парня. Без злобы. Пытался понять. — Как смотрю? — Хёнджин оо неожиданности притормозил. Его первый раз ловят на этом. — Ну не знаю, как будто видишь что-то, чего не вижу я.  На том, что видит невозможное. Хван чуть челюсть не выронил. Помотал головой, видимо, пытаясь стряхнуть свое замешательство, но вместо этого в ней, наконец, проросла идея. И по логике вещей парня должна была остановить сама мысль о подобном, однако сегодня планы рушатся неумолимо, подумал он и позволил взять штурвал своему эгоизму вперемешку с желанием разбить замыслы вселенной на осколки. — Феликс, у меня будет немного странная просьба, — сказал он, заглядывая в карие глаза, светящиеся солнцем. — Не думаю, что удивишь, — закатил глаза Ликс. — Чан меня своими странными просьбами всю зиму гонял. Знаешь, сколько я ящиков для помидоров на пару с Бинни сколотил, пока в магазине ремонт шёл? — А купить не вариант? — Так я предлагал… — грустно опустил голову вниз. — Но Чанбин же у нас рукодельница.  — А ты не умеешь отказывать, да? — рассмеялся Хёнджин. — Умею, просто на руку мне это потом не сыграет. Дорога к дому укоротилась за перетекающими из одной темы в другую разговорами. Феликс, оказывается, довольно приятный в общении. Не такой слащавый, каким показался на первый взгляд: и съязвить может, и пошутить. Хёнджину такой характер по нраву. Но разве парень не понимает, что Хван болен? Думает, что несерьезно? Плохо дело, нельзя сближаться с такими людьми за — в лучшем случае — восемь месяцев до того, как сыграешь в ящик. Изначально он подумал, что Феликс провожает в качестве извинений за неловкую ситуацию. Но если он и впрямь намерен сблизиться… — Мы пришли?  Парни притормозили у небольшой многоэтажки, что расположилась недалеко от окраины города. Благо больница была в двадцати минутах ходьбы, так что необходимость тратиться на маршрутку не возникала. — Да, — Хёнджин замялся у входа. Его от идеи отгораживает лишь входная дверь и кое-какие моральные принципы. Но, с другой стороны, он же не собирается с ним сближаться, правильно? Парень бросает короткий взгляд на дверь, затем на Ликса. По сути, он живёт один уже больше года. Когда четырнадцать лет назад отец свалил, оставив «проблемного» сына на мать, та не справилась с такой тяжёлой ношей и, дождавшись совершеннолетия ребёнка, умотала строить новую счастливую жизнь к мужчине побогаче, забив на своё прошлое. Особо удивительным такой исход для Хвана не стал — та никогда не проявляла к нему должной материнской любви и считала его рождение своим наказанием.  А как же иначе относиться к нежеланному ребёнку от далеко не любимого человека? Воспоминания как всегда не в тему. Хван разминает шею и решает. — Ликс, помнишь, я говорил про странную просьбу?  Феликс кивнул. — Я хочу тебя нарисовать, — опустил взгляд вниз парень. — Ого, так ты рисуешь! — отозвался Феликс. — А я всё гадал, что же в тебе такое необычное засело. Поэтому меня рассматривал, да? — улыбнулся он, слегка вскинув брови вверх. — Неужто настолько понравился? Хёнджин усмехнулся: — Понравился, проходи, — открыл дверь в подъезд, приглашая земное Солнце пройти внутрь. В квартире у Хёнджина уютно: маленькая, но довольно светлая кухня, бежевая прихожая и просторные коридоры. А ещё потрясная комната, обклеенная разного рода плакатами и утонувшая в самодельных украшениях. На подоконнике благоухают цветы, а к потолку пригвозждена целая вселенная в виде светящихся наклеек планет.  Самое настоящее логово мирского искусства.  Феликс рассматривает его с горящими глазами, и каждый раз, находя что-нибудь удивительное, будь то обклеенная стикерами коробочка с использованными зажигалками, разрисованными каждая по-своему, или засушенные цветы в прозрачной вазе, взгляд намертво прилипает, источая восторг. — И нормально же тебе ходить по незнакомым квартирам чёрт-те с кем? — вполне оправданно интересуется Хван. — А я бы не за каждым увязался, — Феликс рассматривает постеры на стене. — У тебя аура хорошая. «А из тебя радуга хлещет по всей квартире, и что теперь?» — пронеслось в мыслях, но Джинни прикусил язык. Парень взял в руки тонкий карандаш, несколько подходящих маркеров и скетчбук, жестом пригласив Ликса сесть на стул напротив окна. Осмотрел парня с ног до головы. Грифель начал гулять по бумаге.  У всего должна быть первопричина. У интереса к Феликсу ею являлась разнообразная палитра красок, которая плавно вытекала из того, создавая в воздухе завихрения волшебства. Беря в руки простой карандаш на улице, Джинни обычно делал наброски, а дома по памяти добавлял цвета. Главной идеей было схематично составить, как именно перевоплощаются предметы. Когда же такой предмет интереса сидит прямо перед тобой и дает себя рисовать, ситуация становится намного проще.  Парень, что жил являлся искусством, возненавидел болезнь. Однако творчество полюбил раньше. Хёнджин рисовал долгие четырнадцать лет (с тех пор, как мать, устав слушать «нытьё» и уговаривания, отвела в художественную школу). Болезнь лишь открыла новые просторы для фантазии, подарила удушающее второе дыхание. Он ненавидел болезнь ровно настолько, насколько любил акварель в своих глазах. Парень, страдающий от непринятия себя и ломающей сознание головной боли по ночам, нашел спасение в картинах. Рисовал всё, что выглядело «ненормально», и чувствовал бушующую в этих рисунках жизнь. Потому что именно он был тем, кто вдохнул её в них. Акварельные глаза смотрели спокойно, а карие пылали любопытством. Чрезмерная яркость, что изрядно действовала на нервы Хёнджину, вдруг притихла. Цвета треснули вокруг зрачка Феликса и рассыпались кучей разноцветных кристалликов, разрезая мягкий воздух. Парень моргнул, будто почувствовал. — Стой! — Хёнджин принялся рисовать то, что видел созерцал, жестом показывая парню замереть. — Не моргай… Пока что. — Я не могу не моргать, — спокойно ответил Феликс.   — Десять секунд, — откинул простой карандаш в сторону позволяя маркерам оставлять неаккуратные следы на бумаге, проецируя необычное видение мира одного обычного художника. Через несколько секунд тот кивнул. — Всё, теперь можешь моргать.  — Рисовать людей трудно? — поинтересовался Ликс, поёрзав на стуле. — В зависимости от цвета… — пожал Джинни плечами, а потом уловил смысл сказанного им же. В первый раз слова чуть не выскочили, но парень вовремя сообразил. Во второй раз мозг начал играть против него.  Забавно, а когда он был «за»? — По-моему, у меня из цветов один белый да бежевый, — точно, Феликс же не умеет читать мысли. Славно. А вообще, почему Хёнджин так парится? Ну узнает парень, что у того мир периодически превращается в баночку смешанных красок и растекается к чертям, и что дальше?  — Да, повезло мне, — парень решил забить на простой карандаш и рисовать сразу в цвете. Ластик не спасет, ну и фиг с ним. Хёнджин нахмурился, гоняя по кругу мысли о том, как преподнести новоиспечённому другу свою «особенность». И стоит ли вообще это делать. Зарисовал рассыпавшийся разноцветным песком краешек мизинца, потом добавил цвет губам, благо наброски лица сделать успел. Рисовал всё, за что цеплялся взгляд, и цеплялся за всё, что видел. Феликса рисовать приятно, волшебно. Хёнджин улыбнулся своим мыслям.  — У тебя красивая улыбка, ты в курсе?  — А у тебя цвета, — Хёнджин оторвался от своего творения и показал Феликсу. Тот припал глазами к бумаге, всматриваясь в каждую деталь, словно рисунок был сокровищем, а Феликс — кладоискателем. Трепетно и восторженно. На секунду Хёнджину показалось, что цвета вокруг поменялись. Стали более нежными и слегка сиреневыми. Под цвет искренности.  — Получается, я был прав? — Феликс засиял ярче. — Прав в чём? — спросил Хван. — В том, что видишь мир иначе, — с улыбкой проговорил Феликс, крутя скетчбук в руках, как драгоценный камень, на свету. — Отчасти… — Хван вздохнул с едва уловимой грустью. — Ликс, как думаешь, почему ты встретил меня в онкологическом отделении? — Феликс был слишком светлым для этого мира. Был и будет ещё много лет после Хёнджина. А у того сил молчать больше не осталось. — Я не глупый, Джинни, — улыбнулся парень. — И увязался за тобой, не потому что имею в запасе парочку хобби в виде страданий по близким, которым жить осталось год от силы, и рыданий по ночам в подушку, — улыбнулся тепло, доставая улыбкой до сердца. — Хотя я и не знаю твой диагноз, но, исходя из твоих вопросов, можно сделать определенные выводы. Мне просто стало любопытно. Можно сказать, ты меня заинтересовал, — пожал он плечами. — А быстро к людям я всё равно не привязываюсь — отучился. Хёнджин поджал губы. Ну конечно, Феликс не дурак. Мальчик, который навещает свою мать в течение долгого времени и знает поимённо всех медсестёр, который живёт бок о бок со смертью, никогда бы не пошёл за умирающим незнакомцем с зудящим желанием довериться. — У меня рак мозга. Есть метастазы, а денег на лечение нет, да и поздно уже. У меня немного искаженное восприятие мира, и только что я нарисовал тебя так, как ты выглядишь в моей голове, — на выдохе сказал Хван. — Ну вот, полегчало? — усмехнулся парень. — А то сидел как на иголках. Рисунок хоть подаришь? — глянул на наручные часы. — Да и мне уже пора идти, — после полного осознания ситуации столь обыденный ответ не показался странным. Скорее нормальным. А позже пришло понимание другого. Когда просишь кого-то нарисовать, потом обычно отдаешь своё творение человеку на память. Точно. Логика Хвану явно не подружка. Посмотрел на листик с красками: даже на обратной стороне ничего нет, не отмажешься. Почему-то разместившегося на страницах Феликса отдавать не хотелось. В голове засияла очередная идея. Ликсу не понравится, Хёнджину тоже. Но ничего не поделаешь, искусство всегда было важнее чувств. Этот раз — не исключение. — Может, ты придёшь завтра? Нарисую для тебя ещё один, — заглянул в глаза. Ранее плывущие цвета вернулись в исходное положение, и теперь из удивительного в зрачках были лишь солнечные блики, по яркости света не уступающие самым ярким звёздам галактики. — Не то, чтобы я жадный, но такую красоту отдавать немного жаль.  Феликс немного завис, размышляя над предложением: на одной чаше весов красивый рисунок, на другой — чья-то хрупкая душа. Выбор же очевиден. — Давай встретимся завтра у магазина? — блеснул солнышками в глазах Ликс. — Часов в шесть вечера свободен? — У меня есть всё мирское время вплоть до февраля месяца. В лучшем случае, конечно, — подмигнул Хёнджин, разрезая сердце парня пополам. Восемь месяцев чертовски мало…  — Решено, тогда в шесть на месте, — кивнул Феликс и удалился прочь, пока логово Хёнджина мирского искусства не поглотило его целиком. Он не привяжется. Ни за что.