Акварель в глазах

Розовые волосы, целый магазин бижутерии и маленький разноцветный рюкзак (сам разрисовал) через плечо - Хёнджин, словно волшебная коробочка, умещает все чудеса света в себе. Хван идёт на встречу с парнем, которого знает второй день. К которому нельзя привязываться. Которому нельзя привязываться.  Ли Феликс с белым маллетом, карими глазами-солнышками и веснушками в виде фейерверка. Он смотрит на обычный мир и замечает в нём прекрасное. Однажды Феликс завладел вниманием одного необычного художника. Хенджин подошел к уже знакомому магазину «Товарищ». Заглянуть внутрь не решился - без Феликса неловко. Маленькие наручные часы цвета ультрамарина отзеркалили солнечный луч, привлекая внимание парня. Стрелка рассыпалась чёрным песком на циферблате. Ровно шесть вечера, осталось лишь ждать.  Ожидание - то, что Хван ненавидел больше всего. И речь не про опаздывающих людей. Ждать любви от матери в детстве, когда надежда ещё теплится в груди, распадаясь лоскутами печали, ждать критики по поводу любимого хобби, которому хочешь посвятить всю жизнь, ждать ответа от врача и уже не плакать в подушку от знания срока - надоело ждать. У Хёнджина разноцветные серёжки в ушах, эпоксидные кольца, обвивающие тонкие пальцы, и восемь месяцев ожидания жизни в запасе. По ощущениям вечность. Хван теребил в руках сплетенные из бисера бусы, которые достались в подарок от одного человека, и наблюдал за яркостью вокруг. Рядом зеленовато-изумрудным тихо плыло дерево, на проводах выше птицы рассыпались антрацитовым. Всё не то. Хёнджин ожидал своё разноцветное чудо в веснушках. Магазинчик небольшой, и посетителей в это время крайне мало - в основном живущие неподалеку люди да дети, забегающие за разноцветными леденцами, что ютятся на прилавке. Хёнджин вновь глянул на часы.  Опоздать на десять минут можно, на двадцать - просительно. Когда прошел час, Хёнджин понял, что Феликс не опаздывает. Он просто решил не приходить.  Передумал или же изначально не собирался? Хван не мог винить парня, потому что не знал, как сам поступил бы в такой ситуации. Пресечь общение в самом начале - не такое уж и плохое решение, когда знаешь, что дальше будет только больнее. Узнать человека получше значит впустить в свою жизнь и поделиться кусочком души. Пускай, самым маленьким, но всё таким же хрупким.  Хёнджин обернулся на магазинчик, мысленно прощаясь с ним навсегда. Больше он сюда не вернётся - совесть не позволит. С благодарностью посмотрел на слегка перекошенные окна и улыбнулся мыслям о необычном парне, что подарил его жизни немного ярких красок. Пускай и всего на один день. Сделал шаг от нового навстречу обыденному и услышал скрип двери позади. Не обернуться не получилось. — Эй, паренёк, — на улицу вывалил Чан. Видимо, решил провериться. — Ты чего тут стоишь? — достал сигарету из пачки. — Я тебя ещё минут двадцать назад заметил, думал, зайдёшь. — Я тут ждал… — надо ли говорить? За этой фразой точно последует ответ. Но хочет ли Хёнджин знать, где пропадает парень? — Феликса? — славно, дальше думать не пришлось. Хёнджин коротко кивнул и, насмотревшись на Чана, тоже потянулся в карман за пачкой. — Так он не придёт, — как будто Хёнджин и сам не понял. Что ж, теперь будет знать наверняка. Чан чиркнул зажигалкой, прикуривая сигарету Джинни. — Это я уже понял, — затянулся парень, чувствуя застилающее разум спокойствие. — Неудивительно, я бы и сам так поступил. — Ты о чем? — поднял на него глаза Чан. Хёнджин уставился в ответ. Что-то здесь не то. Бан спросил не потому что не понял, а потому что знал ответ.  — А ты о чём? — ответный вопрос от парня, заставивший Чана прищуриться и издать звук по-типу: «э?» — Не знаю, можно ли тебе такое говорить, — парня явно ломали сомнения. — Знаешь, Феликс не любит делиться проблемами, касающимися семьи, с незнакомцами, — затяжка, по ощущениям, длиной в вечность.  — Но раз уж ты тут ждёшь битый час… — смерил оценивающим взглядом лицо Хёнджина, в котором блеснула тень понимания и смирения. — Его матери стало хуже. Вчера позвонили из больницы, и он сразу же помчал туда, — говорил, словно открывал тайну Хёнджину. — Мы с ребятами хотели бы его навестить, да вот только чужих туда не пускают. Лишь больных и родственников. А парень, у которого есть доступ, сейчас чёрт-те где. — Разве он сам не даст о себе знать, когда выйдет из больницы? — слова о беспокойстве за друга ударили ниже пояса. Хёнджину этого не хватало…. Над ним почти никто так не трясся. Всем словно было плевать на судьбу одного необычного мальчика, рисующего мир сквозь пелену акварели на глазах. Лишь один человек всегда поддерживал Хвана. Минхо - так звали парня, что разбился на мотоцикле в свой день рождения два года назад.  — Ты, видимо, совсем ничего о нём не знаешь, — сказал Чан без упрёка, по-доброму. — В прошлый раз его пришлось выгонять от туда почти что силой. Врачи уже боятся лишний раз звонить, и не потому что выпроводить не могут, а потому что больно на это смотреть, — Бан затянулся последний раз и потушил сигарету об асфальт. — Если бы мы могли туда попасть… хотя бы еду принести. В прошлые разы удавалось через медсестёр, но сегодня никого из знакомых на вахте нет. — Обо мне, вы, видимо, тоже совсем ничего не знаете, — сказал, усмехнувшись своим мыслям Джинни. Он не может помочь, но и не помочь тоже. Тонкую душу опять ломают сомнения о том, что правильно. Но есть ли в этом мире вообще что-то, что «правильно»? Девятнадцатилетний подросток смертельно болен, а парень, что сияет ярче солнца, засыпает у ног умирающей матери уже не первый день и даже не месяц. — Феликс вам не говорил, да? — скорее всего, не успел. Или же считает этот пунктик не самым важным в характеристике человека. — Я числюсь в той же больнице, что и мать Ликса. Там мы и познакомились. — если бы во рту Чана до сих пор сияла сигарета, то тут же упала бы прямиком на серый асфальт. Следом за челюстью.  — Ты… Числишься? — ну что за люди… Хёнджин тяжело вздохнул, а Чан прикрыл рот. — Мда, реакция у всех одинаковая, — закатил глаза парень, и, последовав примеру Чана, потушил сигарету об асфальт. Фильтр отправился в ржавую мусорку неподалёку.  — Извини, просто немного неожиданно и странно, — Чан нахмурился. — Феликсу и так трудно сближаться с людьми, а ты… — Я понимаю, — перебил Хёнджин. — Поэтому и сказал в начале, что поступил бы так же. И я совсем не уверен в правильности своего предложения, но, если вам - имея ввиду всю компанию - станет легче, я могу заглянуть к нему.  Чан потёр глаза, выбирая из двух зол меньшее. Хёнджин болен. На сколько серьезно? Он может исчезнуть прямо сейчас, избавив от ненужной боли после. А может пойти в больницу, пообещав больше никогда не появляться в жизни мальчика, чей свет в глазах пока ещё не потух под натиском скорби. Что-то подсказало, что верного выбора априори нет, и Чан доверился выбору самого Ликса в отношении Хвана с режущим ощущением того, что после сильно пожалеет. Закрыл глаза на голос разума. Обычно бывает наоборот.  — Не знаю, поступаю ли правильно… — Я сейчас принесу кое-какие продукты, — Джинни коротко кивнул и тут же пошатнулся от резкой головной боли. Чан подхватил парня с обеспокоенным видом.  — Ты как? — сказал он, почти передумав отправлять такого человека к Ликсу.  — В норме. Минуту, — достал таблетки из рюкзака и выпил все необходимые махом. Со временем парень выработал привычку брать их и бутылку воды с собой, куда бы ни шёл. Даже если планировал на денёк забыться в яркости иллюзорного мира. Хёнджин не мазохист. Боль он переносит тяжелее серости мира. — Ты уверен, что сможешь пойти? — Бан замер на входе в магазин.  — Смогу, у меня такое нечасто случается, — кивнул парень, давая понять, что всё в порядке. Пока что. Чан вынес из магазина пакетик с кусочками мясного пирога и парочкой сочных яблок. Если бы не таблетка, что уже начала действовать, парень точно увидел бы, как красиво они растекаются внутри. Хёнджин тоскливо вздохнул. — Пообещай, что не сделаешь ему больно, — твёрдо сказал Бан, задержав в руках пакет. Обещание глупое, потому что едва ли выполнимое. И хотя оба сейчас прекрасно понимают, на какой риск идут в отношении нежного феликсова сердца, почему-то ни у кого не возникает мысли отступиться от идеи, сделать спасительный шаг назад, пока не поздно. Размышления о том, что правильно, терзают души в эту самую секунду, однако ни одна не полнится мыслью о том, что неизбежно. Ни одна не принимает правила игры жестокой судьбы и ни одна не отступается от малейшего шанса на лучшее. — Обещаю, — Сказал парень, перенимая пакет в свои руки. Хёнджин давал обещание Чану, на деле же - себе. У него тоже нет «парочки хобби в запасе» по типу разбивания чистых сердец и игры на нервах людей.  Под пристальный взгляд Чана, которого уже успели утащить в магазин набежавшие дети, Хёнджин двинулся в сторону ненавистной больницы.  Конец июля обещал быть жарким. На деле же стал удушающим. Розовые волосы, собранные в неосторожный пучок, выбивались прядями сахарной ваты и липли к глазам. Видимо, пытались окрасить серый мир в сладкий розовый.  Подойдя к до боли знакомым воротам и полностью погрузившись в блёклую реальность, Хёнджин спокойно прошел мимо стойки регистрации и охраны в холодный коридор. Холодный, потому что смерть гуляет рядом. Концентрируется в одном месте, забирает души в мрачное царство теней и долгожданного покоя. Хван вздрогнул, ощутив её касание в области затылка - погладила.  Парень вернулся к ресепшену, вспомнив о том, что понятия не имеет, где именно ему стоит искать Феликса. Медсестра косо посмотрела на него, не припоминая, но номер палаты сказала - 131. Хван усмехнулся: парней не пускают сюда, потому что выглядят сильно живыми. Умирающих профессиональному взгляду видно сразу.  И всё же, Чана не беспокоила реакция Джинни на сломленного Ликса и мать, прикованную к больничной койке. Знал, что его это не тронет? Или же думал лишь про друга? Ошибочно считать, что люди, живущие бок о бок со смертью, имеют к ней особый иммунитет. Они привыкают не к смерти и не к боли. Они привыкают их терпеть.  Шёл по коридору, отсчитывая шаги до встречи с бурей. В коридоре холодало, а значит, Хёнджин уже близко.  Парень замер напротив палаты 131. На табличке было написано: «Ли Мина». Сердце сжалось от фамилии. «Забавно, первый раз встречается после его смерти» - врезалось в голову острым кинжалом. Хёнджин помотал головой, стряхивая невидимые пылинки скорби. Легонько постучал в дверь и приоткрыл, замечая, как сердце начинает болеть.  Феликс сидел возле кровати, склонившись пополам, и держал за руку женщину, которая, кажется, была без сознания. Хёнджин несмело шагнул в палату, заставляя парня приподнять голову, а затем - открыть глаза в изумлении. Не ожидал, вот уж точно.  — Я продукты принёс, Чан попросил, — объяснил своё присутствие в палате Хван. — Я лишь передам, — подошёл к столику, аккуратно ставя на него пакет. — Спасибо, — тихо сказал Ликс. — Извини, что так вышло. У меня нет твоего номера, поэтому не смог предупредить.  — Всё в порядке, не переживай, — Хёнджин позволил себе опустить взгляд на худое лицо женщины. Совсем плохо… — Если бы знал, взял бы рисунок с собой. — Без надобности, — мягко улыбнулся Феликс. — Лучше дай мне свой номер телефона. Хёнджин вздохнул: — Я… обещал Чану, что не стану врываться в твою жизнь, — сквозь ком в горле произнёс парень.  — Ты уже ворвался, так какая разница теперь? — ответил Феликс, своими словами сбив Хёнджина с толку. — Я хочу, чтобы ты меня нарисовал, — посмотрел в глаза с надеждой. Или то была мольба? — Нарисуешь, а дальше решим, что делать, идёт? — сказал, чтобы успокоить, не обещал. Хёнджин прекрасно знал это, но всё равно кивнул. В палату зашла медсестра и слегка замялась, не ожидая увидеть здесь ещё одного человека. Затем перевела взгляд на Феликса, а Хёнджин почувствовал бушующую печаль в тонкой душе. Нельзя таким добрым людям работать в подобных местах. Они сжирают чуткое сердце, оставляя на его месте лишь горстку тлеющего пепела. — Феликс, и… молодой человек, мне нужно сделать осмотр, — сказала девушка. Совсем ещё молодая. Видимо, практикантка.  — Как закончите, позовёте, — поднялся парень со стула и пошёл в направлении двери, уводя Хёнджина за собой.  Глупо отрицать неизбежное, ещё глупее - надеяться. Но люди не могут без надежды - умрут, распадутся крупицами горя, потеряют смысл жизни. Феликс уже давно не надеялся. Он знал, что однажды ему позвонят, и в трубке он услышит не обеспокоенный голос врача, а молчание - самое страшное, что можно услышать от человека. Когда люди молчат, они либо не знают, что сказать, либо как раз-таки знают и говорить боятся. Боятся сломать чью-то чистую душу и заставить свет в глазах погаснуть. Все в больнице боялись за Феликса, как за родного. Нет ничего страшнее в жизни ребёнка, чем похоронить любящую мать в столь юном возрасте. Девятнадцать лет - всего ничего. Девятнадцать лет - целая жизнь.  Медсестра вышла из палаты, давая парням понять, что смотр закончен. Неловко остановилась на пороге, сказав: — Соён попросила не сидеть до утра. Она обещает присматривать.  — Да, я знаю, — кивнул Ликс, но это не означало «хорошо», а лишь то, что парень и сказал: «я знаю». Знал, но уходить не собирался. Даже утром. Феликс не выйдет отсюда, пока его не выгонят силой. — Пожалуйста, берегите себя, — сказала девушка, удалившись. Хёнджин смотрел на притихшего парня, уместившись рядом на подоконнике. Тот, словно статуя, сидел в одной позе, не двигаясь, - погрузился во вселенскую печаль, растворился в океане слёз ещё тысячи людей, потерявших близких, и сам стал его частью. Но не плакал. Что-то подсказывало, что внутри у того бушует далеко не напряжение, подкреплённое ненавистью к миру, а любовь, смешанная с горькой болью. Феликс не умел ненавидеть, поэтому никого в своей участи не винил, но и заставить себя полюбить жизнь не мог. Так и жил - в сером «ничто», слегка окрашенном яркими вспышками веселья с друзьями.  Молчание убивает. Хёнджин прекрасно понимал парня, потому что один раз уже пережил смерть близкого человека. Тогда казалось, что встать с могильной плиты невозможно. Хотелось прорасти в ней красивым цветком и остаться с другом навеки. С единственным человеком, который понимал Хёнджина с полуслова. С которым Хван делил один танцевальный зал на двоих и мечту о собственной студии. Хёнджин любил рисовать, но однажды танцы стали важнее. Когда парень нашел человека с такими же горящими глазами, как у него и страстью к музыке, выливающуюся в плавные движения.  После его смерти, Хёнджина в чувства никто не приводил. И не потому что он не позволял - просто некому было. Парень взял себя в руки сам и продолжил жить существовать. Он ел, пил, спал - делал всё то же, что и обычные люди. Но в танцевальный зал зайти больше не смог - разбился бы, словно хрустальная ваза, едва переступив через порог. У Хёнджина не было человека, который вытащил бы его из депрессии или силой отвёл бы домой в четыре часа утра с кладбища, накормив мясным пирогом. А у Феликса был Хёнджин. Который на своей шкуре прочувствовал боль утраты. Парадокс, что ломает голову и заставляет сердце болеть где-то в груди: Хёнджин умирает, но бросить потухающего Феликса около койки такой же умирающей матери не может. Поменять одну привязанность на другую не менее болезненную? - Бред. Точно, Джинни просто сходит с ума… Только вот, сопротивляться и взвешивать каждый свой шаг уже сил нет, как и нет сил смотреть на тлеющего Феликса. — Ликс, тебе надо домой, — подал голос Хван, когда короткая стрелка на часах стукнулась о верхнее деление. Двенадцать ночи. Хёнджин просидел в палате больше двух часов, утопая в собственных мыслях. Феликс пошевелился, видимо, не ожидая услышать чей-то голос рядом. Заснул? — Я думал, ты ушел… — прохрипел парень, отрывая голову от бледной руки. — Ты был здесь всё это время? — повернул в недоумении голову направо. — Я заснул, наверное, спустя час, — потер глаза парень. — Ты себя губишь, — сказал Хёнджин. — Я знаю, что тебе больно, но нельзя вечно здесь сидеть. Давай, я отведу тебя домой, прошу?  Феликс усмехнулся: — Ты не понимаешь, Джинни, — не скрывая отчаяние сказал он. — Я боюсь… что скоро больше не смогу банально дотронуться до неё. Я знаю, что она умирает, но отпустить - никак. — Она ещё не умерла, — сказал Джинни, задев словами, словно штопором, кровоточащую рану. Феликс болезненно скривился. — Ликс, Чан говорит, ты часто вот так здесь зависаешь. Давай себе возможность отдохнуть, пожалуйста, — сказал, пытаясь достучаться. — Ради неё же. Ты ещё будешь жить дальше, а… — Да к чёрту такую жизнь! — крикнул Феликс и тут же замолк. — Я задолбался каждый день видеть, как она угасает, — голос предательский задрожал. — Каждый чёртов раз, когда я сюда прихожу, она словно рассыпается, кожа белеет, а синяки под глазами становятся больше. Я устал, — слёзы покатились из глаз парня. — Я так не хочу её терять… Хёнджин наклонил белую голову, позволяя ей упасть к нему на грудь. Зелёная футболка испачкалась жгучими слезами и нервными касаниями. Феликс цеплялся за Хёнджина, как за спасение, и не мог заставить себя успокоиться. Полчаса расцвели отчаянными объятиями и тихим голосом Джинни над ухом парня, нашёптывающим сладкую ложь, в которую так отчаянно хотелось верить. Хёнджин обещал, что всё будет хорошо. Когда-нибудь обязательно будет. Когда-нибудь боль утихнет, а Феликс полюбит жизнь. Когда-нибудь, когда Хёнджина уже давно не будет на этой земле. — Два года назад я похоронил лучшего друга, — неожиданно для обоих произнёс Хёнджин. — Это было неожиданно и невероятно больно. Я ходил на кладбище каждый день и оставался там до тех пор, пока сторож не выгонял, грозясь вызвать на меня полицию. Конечно, он бы не вызвал, но я вставал и послушно шел домой, потому что пообещал сам себе не умирать. Жить за нас двоих, — Феликс притих, вслушиваясь. — Проблема в том, что жить и существовать - принципиально разные вещи. Я существовал, Ликси. Но у меня не было поддержки и любящей семьи, а у тебя есть, — посмотрел в глаза. — Они так беспокоятся о тебе и дорожат тобой, что опускать руки просто нельзя, понимаешь? Ты должен жить для себя, а они будут рядом. Не у каждого есть люди, которые готовы протянуть руку помощи. Цени их, — Феликс прикусил губу, понимая, что Хёнджин прав. Парень вытер слёзы рукой и, немного погодя, поднялся со стула на дрожащих ногах. Окинул взглядом хрупкое тело матери, ненадолго прощаясь. — Хорошо, — прозвучал тихий голос. — Отведи меня домой, пожалуйста… Хёнджин взял пакет с едой, а другой рукой поддержал ослабевшего Феликса. Когда прошли мимо стойки регистрации, парень краем глаза уловил удивление, прилипшее к лицам медсестёр. Кажется, Хёнджин первый человек, которому удалось вытащить отсюда Ликса словами. Как только вышли на улицу, полегчало обоим. Здесь воздух не такой давящий, не такой смертельный. Спустя пять минут Феликс уже увереннее стоял на ногах, дрожь в которых постепенно утекала следом за приятным ночным ветром. Оказалось, что парню тогда всё же было по пути. Он жил в пяти минутах ходьбы от Хвана. Шли в тишине, а когда до дома остались считанные метры, Феликс сказал: — Спасибо тебе, Джинни, — благодарность вылилась шумным водопадом на чуткое сердце. — Правда, спасибо. Ты прав во всём. И в том, что нужно жить дальше, но… — Феликс сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Но иногда очень тяжело. Мне и правда повезло с друзьями и родителями, я буду стараться ради них, — Хёнджин смотрел на парня и думал о том, что впервые оказывает влияние своими словами на другого человека. Феликс нашёл в себе силы бороться. Он сильный, он справится. — Извини, что вот так раскис тут перед тобой, — улыбнулся парень, смахивая выступившие на глазах слёзы. — Всё в порядке, я понимаю, — Хёнджин и правда понимает парня. Когда-то он сам был на его месте. Когда-то, когда никого, кроме него по близости не осталось. Он пережил сильнейшие душевные страдания без поддержки, но сильным себя назвать бы не смог. Потому что жить так и не начал. А Феликс сможет, он уверен.  Сладкая тишина обволакивала больное сердце одного светлого парня, а горячая рука Хёнджина исцеляла, давая тому понять, что он не один.  Едва переступив порог квартиры, Хван почувствовал леденящий душу холод - смерть добралась и досюда. Квартира парня небольшая: две комнаты, одна из которых - Ликса, маленькая кухня и такая же небольшая ванная. Её можно было бы назвать уютной, если бы не звенящая, мёртвая тишина. Не та, что успокаивает, но та, которая давит тяжёлым грузом на сердце, заставляя мысли предательски крутиться вокруг разлившегося в её стенах несчастья. Квартира пропитана им насквозь. За несколько минут пребывания в помещении, Хёнджин успел прочувствовать гнилую атмосферу. Парень понял: Феликсу без разницы, где находиться. Что в больнице, что здесь - ситуация не меняется. Разве что, рядом с матерью спокойнее. Хёнджин закрыл лицо рукой: он привёл парня не туда. Это место уже давно перестало быть чьим-то домом.  — Феликс, пойдём ко мне, — отбросив сомнения и неловкость, сказал Хван. — Здесь слишком тяжело дышать.  В глазах Феликса блеснула надежда вперемешку с благодарностью, однако, почти сразу её скрыл густой туман печали. — Уже поздно, — махнул головой парень. — Да и, что ты родителям скажешь?  — Я живу один, — сказал Джинни, скользя взглядом по сомневающемуся Феликсу. — Если ты думаешь, что потревожишь меня, ты ошибаешься. Иначе я бы не предложил. Феликс стоял неподвижно, не в силах выбрать. Однако, хрупкая пелена сомнений развеялась, стоило Хёнджину взять парня за руку и потянуть к выходу из прóклятого места. Болеющий парень возится с ним и успокаивает, забавно. Феликс держался за горячую руку, как за чудо, кислород, который выбила из лёгких больница. И… в какой же момент розоволосый парень стал для него спасительным баллоном с воздухом, которого всё это время не было в горящем алым пламенем доме (душе)? Ли Феликс с белым маллетом, карими глазами-солнышками и веснушками в виде фейерверка. Он смотрит на обычный мир и замечает в нём прекрасное. Однажды, Феликс заметил Хёнджина. В квартире Хвана уютно и спокойно. Она убаюкивает сладким комфортом, принимает больное сердце в свои пёстрые руки и исцеляет. Едва белый маллет коснулся подушки, парень погрузился в пушистый сон, позволив телу расслабиться. Приятная чернота унесла мысли прочь из беспокойной головы и дала заветное облегчение потрепанному сердцу.   Хёнджин сидел на подоконнике, вдыхая приторный дым, и думал о разговоре с Чаном. Впервые за девятнадцать лет парень задумался, сможет ли исполнить то, в чём поклялся.