Акварель в глазах

Из больницы веет холодом: в венах застывает лёд. Осколками проникает прямиком в сердце, разрывает сонную артерию, расползается звёздными кровоизлияниями под кожей. Смертельно душит, стягивая бледную шею до онемения эмоции радости. Всё-таки смерть имеет власть над жизнью. Над временем. Над ним. Хёнджин, подобно прохладе в венах, застывает на пороге. Шагнуть за грань – всё равно, что в пропасть прыгнуть. Самолично предать себя истине. Больница – именно то место, которое напоминает о неизбежном. Выходя за её пределы парень словно поворачивает время вспять, не давая дотронуться до святого существования. Обитель смерти же перекраивает миры в однотонное полотно и держит в памяти, указывая на настоящее. Пока ещё нетронутое. Шагнуть за порог – узреть утекающие сквозь пальцы секунды. Вдохнуть воздух – дать себе утонуть в акварели, пустить цветастую слезу на могилу утерянного счастья. Увидеть конец, даже если не свой, – напомнить себе о неизбежной кончине.  Правильно ли это, разделять момент потери, являясь ценностью не меньшей, но такой же безвозвратно угасающей? Правильно ли созерцать её, смерть, когда она уже стоит на пороге твоего сознания и выжидает подходящего момента, чтобы войти без стука и украсть душу в свои покои? Холодно. Безумно холодно находиться вблизи необратимого. Но судьба берет за руку. Бережно, словно собственное дитя, и ведёт по коридору к палате. Врачи не обращают внимания, будто не замечают Хвана, пока у того, кажется, леденеют внутренности при каждом новом шаге.  Палата 131 подобна гробу чувств, надежд и обещаний. Хёнджин выдыхает, собираясь с силами, когда из комнаты доносятся негромкие голоса, пытающиеся подбодрить. У Хвана тут же спирает дыхание, а рука так и застывает над ручкой двери. Ни зайти, ни сердце унять не может. Только слёзы на глазах еле сдерживает. Цветастый туман застигает глаза, смешиваясь с солью. А стоит ли… вообще заходить?  Хёнджин осознаёт в полной мере тяжесть последствий только сейчас, когда, стоя у приоткрытой двери палаты, внимает беспокойным голосам, и ни одному, который принадлежал бы Феликсу.  Он ведь не такой. Не как они, он подобен обречённому ‘вопреки’. Он ведь знал. Точно знал, что всё непременно этим закончится. Так почему же поступил так опрометчиво, привязавшись? Почему позволил привязаться ему?  Глупый Хван Хёнджин. Он так рвался обрести своё счастье, что упустил из вида последствия чужого. Так ведь нельзя – касаться души, а затем рвать её в клочья.  Дверь скулит и приотворяется. Не от собственных действий – на пороге Чан с красными от слез и напряжения глазами. Замирает и смотрит неотрывно, словно наконец дождался чего-то свыше. То ли спасения, то ли смерти. Хёнджин не моргает. Стоит на пороге и внимает всеобщему хаосу, ужасу, поселившемуся во всеобщем сознании. Проходит всего ничего, а потом интуиция подсказывает, почему Чан не двигается с места. Боится?… Внутренности будто перемалывают в мясорубке, ведь оно не ошибается. Ему бы тоже было страшно.  Как бывает страшно заплутавшим в горах путникам: ни дороги не найти, ни сдаться. А конец всё ближе подбирается и морозом обдает кожу. Снова холодно. Чан бы не сдался, точно нет. Но явить важное тоже не решается. На помощь приходит Джисон. — Эй, ты чего? — касается плеча друга, устремляя взгляд вперёд.  Отчего-то спокойный фиолетовый Джисона при касании вспыхивает неоново-синим. Всего на секунду, а Хвану кажется, будто время поменяло ход. Непривычно. С этими ребятами всегда так: сначала Феликс растёкся акварелью по горизонту, после решив и вовсе оттенки сменить, теперь Джисон. Забавно, с остальными же всё не так. За год с небольшим парень заметил закономерность. Первое: то, что приобрело цвет ранее, больше его не меняло. Второе: истекать краской могли все живые и неживые, разницы нет. Третье: цвет не зависел от изначальных факторов. С ними же всё по-другому.  По-другому?  Какая-то невероятно важная мысль появляется в сознании буквально на секунду. Хван не успевает ухватиться за неё – парня вырывает из мыслей касание чьей-то руки. Пахнет меланхолией, значит, Джисон. — Наконец-то ты здесь. Я ждал, — марает черникой белые руки Хёнджина, затаскивая в кабинет. У того ноги не слушаются и дыхание всё никак не восстановится. Зачем он это делает? Парни, всей компанией находящиеся в палате, поднимают шесть пар глаз на одно измученное существование. Второе такое же сидит в углу, поджав ноги под себя, и, кажется, совсем не ощущает реальный мир. Взгляд запечатан закрытыми веками. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Чанбин не особо дружелюбно. Его можно понять: Хван и сам толком не знает. Он потерялся в сомнениях и времени точно так же. Поэтому зла не держит, но и не отвечает – тупо нечего.  — Это я ему позвонил, — говорит Джисон, будто заступается. — Не спрашивай зачем, это будет звучать крайне глупо. Ты и сам прекрасно понимаешь, какое влияние он оказывает на Феликса, — Со опускает взгляд в пол под одним пристальным джисоновым. Обычно тот не выбирает чью-то сторону и держит нейтралитет, но в ситуации с Хваном всё иначе: заступится и защитит, если надо. Таким Джисона не видели уже очень давно. Некоторые могут счесть подобное поведение за выходящее наружу чувствовать вины и окажутся неправы. Ведь есть нечто сильнее стыда и вины – осознание потери. — Сейчас он даже не надежда, — горько усмехается себе под нос, ведь парадокс на лицо. — Он – спасение. Больница внемлет хрустальному голосу, натягивая тишину до предела. Тихий голос подобен звуку разбитого стекла о мёртвое молчание.  Хван оглядывается: семеро парней в комнате и пустующая кровать. Он не успел. Или же пришел вовремя? Разминулся с беспощадной гибелью и вывернул на тропу жизни. Думать об этом сейчас не получается, ведь всё внимание забирает себе хрупкая, сжатая в комок боли фигурка в углу.  Хван не здоровается ни с кем из ребят, даже взгляда своего на них не поднимает. Ноги сами ведут к родному. Хёнджин останавливается в нескольких сантиметрах от парня, присаживается на корточки и едва сдерживает слёзы, когда видит: Феликс увядает. Прямо как в тот день, когда на могиле Хо вылились чистейшие откровения, а позже взгляд прилип к холоду феликсовых глаз. Ситуации разные, а итог один – от Феликса не осталось ни капли того тепла, что сияло в нём раньше. Он будто застыл, он будто не дышит. Путник, который, сбившись с пути, не стал искать верной дороги. Ли замёрз насмерть от отчаяния.  — Эй, Феликс, — говорит с переломанным горлом нежно, непривычно для себя же ласково. — Ликси, — голос начинает предательски дрожать, как увядающие листья на ветру дрожат по осени. Тёплыми руками касается феликсовых холодных. Рвано выдыхает, перенимая из его ладошек смерть в свои, когда отнимает руки от лица. Глаза в глаза… А во взгляде напротив даже зима похоронила бы свою бессмертную душу под слоем ледяной горечи. Ведь та намного суровее самого страшного холода. А в глазах пляшет снежная буря. Хван размыкает губы, не в силах вымолвить ни слова. Ведь так быть не должно, это не правильно. Феликс же не такой. Он тёплый. Феликс про надежду и простоту. Он про радость и самоиронию. Ли Феликс подобен волшебству, но далёк от искусства. Он не должен быть поломанным и потерянным. Не должен быть холодным. Феликс не должен страдать. — Прости… — всё, на что хватает сил и совести. Хван и сам до конца не осознаёт, за что именно просит прощения. За то, что не оттолкнул в самом начале, за то, что влюбился, за то, что явился сюда, прекрасно осознавая последствия. Губы предательски дрожат, а из груди рвётся крик отчаяния. Прости.  Прости прости прости прости прости. — Джинни, — Феликс моргает пару раз, сбивая с застывшего взгляда снежинки. Руками тянется к шее и носом утыкается в плечо. Тогда одного единственного вздоха хватает, чтобы дать волю эмоциям и разрыдаться. Слезы льются ручьем вины. Старается сдержать хотя бы всхлипы, но один тихий всё же вырывается наружу, заставляя грудную клетку трястись под напряжением. — За что ты извиняешься, милый? — шепчет Феликс куда-то в плечо. Рукой поглаживает розовые волосы и вдыхает родной запах. А Хёнджину так хочется ответить, сказать, в чём именно он так сильно виноват перед ним, но слёзы сдавливают горло удавкой, и выразить свои мысли становится чем-то вовсе нереальным.  — Феликс, — рваный вдох. — Я люблю тебя. — Я знаю, — изчученно вторит чувствам парень. И ведь это не Хван тот, кто должен плакать. Но Ли выплакал всю боль ещё задолго «до». Когда сообщили о смерти, парень не проронил ни слезинки на глазах у друзей. Лишь констатировал факт безжизненным голосом. И только когда прибыли на место, дал волю своим эмоциям. Попросил парней подождать в коридоре, пока прощался с матерью наедине. Было ощущение, будто со слезами вытекает и жизнь. Силы покидали тело с новым всхлипом, а ноги перестали держать. Слёзы были не болью, они явились очищением. И это до ужаса неправильно и наверняка противоречит всем законам морали, но вместе с каждым новым вздохом, с каждой пролитой слезой находило выход напряжение и, как итог, обретала своё место в теле лёгкость. Ненависть к себе за желанное облегчение тисками сжало лёгкие. Дышать стало в разы труднее, а парень упал на колени перед койкой матери, не в силах сказать ни слова. Даже банально коснуться руки стало чем-то невообразимо трудным. А потом из уст вырвалось тихое «прости». И адресовано оно было небу.  *** В комнате темно и на удивление уютно. Хёнджин не помнит, как оказался здесь: большое пространство и скромный интерьер. Выглядит немного странно и будто наполовину пусто. Парень оглядывается: чуть сбоку от него стоит коричневый диван прямо напротив камина. Поленья потрескивают и зовут к себе, предлагают согреться. Хван делает шаг навстречу и замечает человека, сидящего лицом к источнику света. Хёнджин обращает свой взор на него и тут же замирает. Губы приоткрываются в немом шоке, а лёгкие скручивает от вмиг забушевавших в груди чувств. Он смотрит неотрывно, пока парень протягивает руки ближе к огню и по-кошачьи улыбается от ласкающего ладони тепла. Выглядит как человек, который не боится заживо сгореть. Фиолетовые волосы спадают на глаза, как бы скрывая от мира. Парень наклоняет голову немного вбок, и сережка немного цепляется за коричный свитер. В груди появляется странное чувство: как при встречи с необъяснимым и необъятным. Совершенно непонятные чувства, Хван прежде не ощущал ничего подобного. «Это он? Почему? Как это возможно? Что он здесь делает? Это видение?» — Хван не успевает прокрутить и десятка вопросов в голове, как некто очень знакомый поворачивает голову в его сторону. В момент, когда взгляды встречаются, Хёнджин чувствует, как его начинает потряхивать от происходящего. Он взгляда напротив бегут мурашки по всему телу, а душа рвётся наружу, хочет быть ближе. — Я ждал тебя, — улыбается тот. — Как ты, Джинни? Хван резко выдыхает, пытаясь сбросить напряжение. Прижимает руку ко рту и так же резко её убирает. Смотрит и смотрит, не моргая. — Я что, умер? — вырывается первое, что пришло в голову. Паренёк усмехается и облокачивается подбородком на руку.  — Пока нет, — улыбается дружелюбно и следит за реакцией. — Присядь, — кивает на свободное место на диване. Все его движения кажутся выполненными в замедленной съемки. Он двигается плавно, мягко. Даже простая улыбка на губах смотрится нереально. Или то воспоминания застигают разум? Хван не в силах сопротивляться или спорить. Сейчас его мыслительные способности пляшут где-то на нуле, а перед глазами стоит образ человека, который некогда был самым родным из всех существующих в мире. Хван садится на несчастный диван, всё так же неотрывно созерцая невозможное. — Так разглядываешь меня, будто призрака увидел, — он что, шутит? Хёнджин находится в полнейшем ступоре. Он понятия не имеет какую эмоцию, мать вашу, на это выдать. Это буквально Ли Минхо. Минхо, которого он лишился, которого любил и кем дорожил больше жизни. Это что… очередные приколы сознания? Тогда Хван явно не фанат его юмора. — Я бы посмеялся, если бы не похоронил тебя два года назад, — произносит слегка подрагивающим голосом. Сейчас главное не потерять контроль. И, о боги! Хван даже не понимает, над чем именно. Происходящее кажется настолько абсурдным, что не понимаешь: хочется тебе, чтобы это быстрее закончилось и обратилось во что-то более ясное, или же остаться здесь навеки, рядом с ним. — Да ладно тебе, — Хо машет рукой и преспокойно улыбается. Будто не понимает чувств Хёнджина, будто его они не волнуют. — Ты слишком много значения придаешь смерти как таковой, — родной голос резонирует в барабанных перепонках, заставляя слушать, слушать, слушать. Боже, Хёнджину так не хватало этого.  Неужели он настолько отчаялся и разочаровался в жизни, что поехал головой? Неужели, психика не выдержала и наряду с галлюцинациями в виде растекающихся красок добавила шизофрению и посиделочки с покойными друзьями? Ни разу не прикольно, Хван не оценил.  — Я не понимаю, — едва ли сдерживает слёзы, что ещё немного и хлынут из глаз. В горле ком, от которого говорить неимоверно трудно. — Что всё это значит? Где я? — безумно тянет прикоснуться, но Хван отчего-то медлит. Ли на это не меняет выражение лица, лишь спрашивает: — Как ты думаешь, почему я умер?  Почему? Хёнджин не хочет вспоминать тот день, не хочет говорить. — Ты ехал к Джисону и попал в аварию, — выдавливает из себя слова, так упорно цепляющиеся за глотку. — Ты говоришь о физическом, реальном, скажем так, — Минхо откидывается на спинку дивана. — Но знаешь ли ты истинную причину? — Хёнджин вообще ничего не знает и не понимает. Какая ещё причина? С чего он вдруг вообще решил поболтать о своей смерти? Хо хитро прищуривается, прежде чем ранить словами. — Из-за тебя, — Нет! Нет, Минхо не стал бы так говорить. Подождите… Это точно не он. Хван отрицательно машет головой, сбивчиво дыша.  Невозможно. Хёнджин с силой надавливает на глаза, желая прекратить этот ужас.  — Зачем ты так говоришь? — спрашивает отчаянно, почти задыхается от боли. — Потому что это правда, — коротко отвечает тот. — Ты виноват, хотя этого и не знаешь.  Хван больше не выдержит этой пытки, пора заканчивать с этим. — Минхо не стал бы так говорить, никогда. Скажи, я сошел с ума, да? — слегка истерично посмеивается Хван. — Ты – иллюзия, верно? — говорит так, будто разгадал чрезвычайно сложный ребус за ограниченное время. — Нет и… — задумчиво тянет он. — Почти нет. — Что, — Хван пытается сложить пазлы. Врезается взглядом в кофейную радужку. — Ты имеешь ввиду? Ты не Минхо. — И да, и нет, — пожимает плечами. — Я – ничто и всё одновременно. Меня не существует в этом мире, но я есть в каждом из вас. А если так, то в каком-то роде я и есть Минхо. Хван хмурится, переваривая информацию. Что он несёт?  — Хочешь сказать, я сейчас разговариваю с кем-то типа… — губы невольно растягиваются в усмешке. Абсурд ведь. — Бога? — бред какой-то. — Немного загнул, — и снова отрицательный ответ. Да кто он такой? Что он такое? — Я не создатель, но и не смертный, как видишь. В моей власти не сами жизни, но их суть и деяния.  — Ты же в курсе, что если будешь говорить загадками, я не пойму, да? — как-то абсурдно это выглядит. Хван всё больше склоняется к варианту, что он поехал крышей. Но отчего-то тянет узнать больше. Он решает: раз уж стал жертвой своего сознания, можно и поиграть. Всё-таки это его разум. И его правила.  — Ты сейчас так сосредоточен на том, чтобы понять, что я есть, но это не самое важное.  — И что же по-твоему важно? — Очевидно то, кем являешься ты, — вздергивает бровями, выделяя тоном последнее слово. Хван выгибает бровь. Смотреть на образ Минхо перед собой непривычно. Безумно тянет обнять. Да просто дотронуться хочется. — Что тебе от меня надо? — задаёт вопрос в лоб, чтобы не тянуть время. А есть ли тут вообще время?.. — Лично мне ничего. Уже. Но я, как бы сказать, — хмурится, будто подбирая слова. — Немного виноват.  — Виноват? — Хвана на смех пробивает резко. Онкология на последних стадиях и похеренная жизнь ещё с детства. Да уж, есть в чём покаяться. — Скажи, а ты ко всем людям с хоровой жизнью, приходишь перед смертью, чтобы попросить прощения?  — Я виноват не в твоих проблемах, а в самом твоём существовании, — поясняет нечто, развалившееся на диване. Профиль лица Минхо родной до боли в глазах. Хван скоро заплачет кровью. — Кому-то суждено страдать годами, кому-то жить в роскоши. И всё ради их конкретного предназначения. Но ты, — указывает пальцем на парня, понижая голос. — Ты не должен был рождаться.  — То есть?  — Ты – сбой в системе. Ты не был прописан в планах этого мироздания уж точно, — Хван бегает взглядом от одного зрачка к другому. И только сейчас замечает: в них же совсем нет жизни. — И как ты смог это допустить?  — Цепочка случайностей, натолкнувших людей на определенные действия длинная и тебе для понимания ненужная, но я сокращу. Сработал эффект бабочки и твоя мать, будучи совсем ещё юной девушкой, отправилась на день рождения к своей подруге в загородный дом, хотя не должна была. В тот день… что-то поменялось, — Хван слушает, не перебивая. Не то, чтобы он безоговорочно верит во все эти сказки, но сердце реагирует вопреки сознанию: сжимается при упоминании родного. — На этой вечеринке ты и был зачат, Джинни, но не по её воле, — это неприятно. Но теперь вполне понятно. Она никогда не рассказывала об этом. Никогда даже вскользь не упоминала о том, как и при каких обстоятельствах они познакомились с отцом. Глаза немного округляются, как от удивления, и Хёнджин только сейчас понимает причину: она не говорила от стыда и дрянных воспоминаний. Хвану хватает ума додумать историю и понять причину холода со стороны матери: её ведь по сути заставили. Отчего-то в груди начинает скрестись отвращение. К миру, к ситуации, к себе. — Нет-нет, — одергивает его Хо, — Не вини себя. Ты не при чем, — словно прочитав мысли, одёргивает парень. — Зачем ты всё это мне рассказываешь?   Тот устраивается поудобнее, поджимая ноги под себя. — Ты слышал о параллельных мирах? — вдруг спрашивает нечто. Затем, приоткрыв рот со звуком: «а», указывает пальцем на себя и кивает. — Точно, от него же, не так ли? Хвану неприятно. До конца не понимает, от чего конкретно. Внутри всё сильнее ощущается дереализация. Прямо сейчас. Не Минхо разговаривает с ним, не он пытается донести Хёнджину свои мысли. Хван кивает на вопрос и осторожно оглядывается. Интерес к происходящему, однако, пересиливает страх неизвестности. — Не бойся ты так, — произносит уловивший взгляд Хвана ‘Минхо’. — Я пригласил тебя сюда не с целью причинить боль. Мне интересн понять. Хёнджин хмурится и задумчиво произносит: — Слушай, ты не считаешь это чем-то странным? Ты говоришь о том, что я своим существованием нарушаю правила мироздания, но почему именно я? Хо растягивается в кошачьей улыбке и наклоняет голову вбок: — Талант не выбирает внешность, — слегка понизив голос говорит он. — А душа – тело. Человек не выбирает свою судьбу.  — Случайность, — кивает Хван. — Это если рассуждать логически и по-земному. Проблема в том, что таких случайностей слишком много для одного человека, — парень вздыхает и начинает жестикулировать. — В каждом мире существуют некие точки, соприкасаясь с которыми, душа может воздействовать на реальность. Некие ключи. Их немного и появляются они в рандомные периоды времени и в совершенно рандомных местах. Я сейчас говорю о всех тех «чудесах», про которые люди говорят ежедневно, будь то чудесное исцеление или  крупное везение. Как правило, те, кто испытал на себе нечто подобное, думают, что им помогли высшие силы, но на деле они нашли один из ключей. — И я нашел некоторые из них? — продолжает мысль Хван. — Да, только… зачастую душа, попавшая в точку, на бессознательном уровне выбирает нечто наиболее ценное для себя, — Хо усмехается качая головой. — У тебя было столько возможностей остаться в живых, но ты всё время выбираешь кого-то вместо себя. Вместо этого себя, — подсаживается ближе, замечая, как Хёнджин невольно напрягается. — В тот день, вспомни. Вы с Минхо загадали быть вместе во всех вселенных, верно? А получилось так, что ты нашел ключ. В тот день другая вселенная трансформировалась. Потом день твоего совершеннолетия, что ты загадал? — Я… — тянет Хван, припоминая. — Полюбить жизнь?  — Верно. Ещё один ключ. В этот раз для себя, но в процессе свершения желания ты встретил Феликса, который помог тебе загаданное, но ты взамен также помог Ли понять его ценность. Следующее: ситуация с Хо повторилась, только на этот раз с Феликсом. Опять ключ и опять ты рядом, — указывает пальцем на парня. — Сначала даже я не понимал, что именно не так, а потом заметил: каждый раз ты делаешь выбор почти осознанно и каждый раз пропускаешь метаморфозы через себя. Что не так? Да просто ты на уровне подсознания понимаешь схему и каким-то образом умудряешься находить ключи снова и снова. Искажая пространство и время в другом измерении, ты перенимаешь часть последствий на себя. То, что ты видишь мир по-другому – не является побочным эффектом заболевания. Но сама онкология – результат взаимодействия с чем-то в разы превосходящем структуру твоего существования. Так уж получилось, что, в отличие от других, разово касающихся неземного, ты взаимодействовал с ним слишком много и тесно, по сути дотронулся до того, до чего не должен был, и в наказание за это получил необычную болезнь. Твоё тело не выдержало, — лишь после слов об онкологии Хван понимает, что сейчас не видит ничего из того, что привык принимать за признаки болезни: цвета не плывут, голова не раскалывается от боли. Значит ли это, что здесь время идёт по-другому? — Ты оказался лишним в жизни Минхо и поспособствовал его смерти преждевременно, ведь, важно здесь не то, что он умер в пути, а то, что ехал именно от тебя. Ты не должен был появляться в жизни Феликса и вселенная мешала тебе это сделать много раз, но ты будто не замечал и шёл дальше, переписывая сценарий на свой лад. Можешь считать это парадоксом: неосознанно губить жизни других, но при этом ставить их в приоритет, — фиолетовые волосы слегка колышется от легкого ветерка, неизвестно откуда взявшегося в помещении, а Хван сидит, словно статуя, на одном месте и не двигается. Не такую правду он ожидал услышать. Не такую жизнь он хотел для других. — Только потом я понял… — добавляет тихо Ли. — Что ошибкой было само твоё рождение.  Следующие пять минут (по ощущениям) проходят в тишине. Хёнджин разом получил слишком много информации, чтобы суметь разобраться одномоментно. Парень думает о словах ‘Минхо’ и нехотя доходит до вывода. Тихий голос разрезает воздух, словно масло ножом, — так уж тут ощущается каждое движение. — Это несправедливо, — Хёнджин облокачивается головой на диван и прикрывает глаза. — Я ведь только начал ценить жизнь, — Хван распахивает глаза и впервые дотрагивается до сидящего рядом образа друга. Кладет руку на плечо и потряхивает. — Скажи, что мне нужно сделать, чтобы это исправить? — глаза в глаза. Прямо как в тот день. Минхо нежно касается руки парня. Хёнджину кажется, что он на секунду уловил грусть в его жестах. — Джинни, — он поджимает губы и машет головой.  — Ты же знаешь, да? — не унимается Хван. Кажется, будто готов пойти на всё, лишь бы больше не приносить боль другим.  — Пока рано, — сжимает руку парня в своей. — Ты же понимаешь, что я не смогу нормально жить после этого?  — Нет-нет, ты всё забудешь, — просто бросает парень, а Хван на секунду застывает на месте. — То есть? — нет, ну погодите. Что значит забудешь? Хван не для этого выслушивал все эти россказни про параллельные миры и что он — проблема сия вселенной. Очень глупая шутка сознания, и Хван, наверное, сбрендил, раз поверил в реальность происходящего, но когда времени остается пару месяцев от силы, а каждая ночь приносит с собой невыносимые боли, даже смерть перестает казаться настолько страшной. Причина, по которой он хочет верить: чувство вины и желание взять на себя ответственность. — Тебе это ни к чему, но мы ещё увидимся, — просто поясняет Хо, а у Хвана возмущение через край льется.  — Что ещё за «ни к чему»? И зачем ты тогда вообще всё это рассказывал? — Чтобы понять, как ты отреагируешь на моё будущее предложение. — Но… — Джинни, я привел тебя сюда не просто так. Я хочу помочь, — теперь Хван понимает, почему именно Минхо. Почему именно его образ. Ведь сложно не поверить родным глазам, смотрящим в самую душу. Минхо хочется верить. И так не хочется отпускать, но Хван чувствует, что время уже на исходе. Хо легонько улыбается и, щелкнув пальцами, говорит. — Ещё кое-что. После этих слов он тянется к Хёнджину и заключает парня в объятия. Тот не двигается и почти не дышит. Немного неожиданно, но так… желанно. Хёнджин тянется руками к спине друга, чтобы прижать, а затем слышит тихое «Джинни» из уст первого и чувствует, как замирает сердце. Ведь именно сейчас его имя звучит так нежно и чувственно. Так знакомо. — Минхо?… — спрашивает Хван с надеждой, а глаза начинает щипать.  — Джинни, я так скучал, — говорит парень куда-то в плечо. И Хван не выдерживает. Резко вдыхает воздух и не может унять дрожащие губы. Глаза застилает соленая пелена печали, а руки сильнее впиваются в чужое тело. Он так скучал. Он так не хочет прощаться. — Прости меня, Хо, — говорит надрывно и сильнее утыкается в него. Прижимает к себе, боясь снова сделать больно. Хо, словно маленький котёнок в руках Хвана, льнёт к нему ближе.  — И ты меня, — дрожащим голосом говорит Ли. — За то, что ушел так рано, — а затем резко размыкает руки. *** Хван подскакивает на постели, словно холодной водой ошпаренный. Дышит сбивчиво и лихорадочно оглядывается. Прикладывает руку к мокрому лбу и пытается восстановить дыхание. Руки всё ещё дрожат, как после кошмарного сна. Хёнджин тянется к стакану с водой на тумбочке и делает несколько больших глотков. Чёрт, что же ему снилось? Парень касается глаз рукой и… он что, плакал? Хмурится, силясь вырвать из памяти хоть что-то, но попытки оказываются тщетны. Хван со вздохом ложится обратно, когда в сознании всплывает яркий образ: коричневый вязаный свитер и фиолетовые волосы. Нежная улыбка, объятия. «Вот оно что» — думает парень. — «Так это он навещал меня».  Хван ерзает в постели и понимает, что заснуть теперь уже навряд ли получится. Берет в руки телефон: 08:08 горит на экране. Сообщений нет.  Со дня похорон матери Феликса прошло два дня. Ли не звонил и не писал. последнее, что он сказал Хвану было: не приходи туда, ладно? Хван не пришел. Он понимает, что такие моменты — безумно личное. И уж точно не рвется составлять компанию, когда его об этом не просят. Хенджин собирает волосы в пучок по пути к холодильнику. Черничный йогурт на завтрак, как ни кстати… Хван морщится и ставит его на стол, наблюдая, как из баночки вытекает фиолетовый. Вспоминается тот день, когда он пришел в больницу в последний раз. Как идиот, разрыдался, а когда поднял голову, понял, что никого в помещении, кроме них с Феликсом, нет. Парни просто ушли. Молча. Чтобы не мешать им. Или чтобы самим не замерзнуть насмерть в этом беспросветном аду? А затем они с Феликсом так же тихо разошлись по разные стороны. Хван предложил переночевать у него, но Ли лишь отрицательно помотал головой и, обняв на прощание, ушел к себе.  Тихо… Безумно тихо все эти дни. Словно пытка какая-то. Хван уже начинает думать, что время остановилось, ведь дни тянутся неимоверно долго, а пустота внутри разрастается с каждым разом всё сильнее.  Единственное, что напоминает о конце: акварель, вытекающая слезами прощения из глаз. Её стало ещё больше. Никакие препараты уже давно не вытесняют её, лишь слегка подавляют. Спасают, когда кажется, что ещё немного и Хван захлебнётся в красках. Это как жить в невыносимо ярком и нереалистичном сне: на первый взгляд красиво, но если видеть эту картину изо дня в день, появляется назойливое желание лишить себя зрения.  Хван опустошает упаковку йогурта и возвращается к себе в комнату, когда телефон звенит уведомлением:  от контакта «Ликси»: Приходи сегодня ко мне.  Хван пробегается взглядом по тексту, хватает всё необходимое и выходит из дома. Нет смысла тянуть. В последние дни он особенно сильно чувствует давление времени на грудную клетку, и краски, играющие в глазах, в разы ярче. А значит, времени осталось не так уж и много, Хёнджин чувствует. И, к сожалению, не ошибается.