Sweeter than Wine / Слаще вина

Гроздья светящихся фонарей испещряют небо между зданиями, повисая меж изогнутых карнизов словно жемчужные нити. Громогласные толпы нежити занимаются своими делами: торгуют и торгуются, ругаются, торопятся и сплетничают. Призрак, за которым, словно фата, тянется длинная грива черных волос, оборачивается, чтобы огрызнуться на гуля в маске, с ног до головы покрытого подсыхающей кровью; неподалеку самый обычный на первый взгляд, человек улыбается своему покупателю, обнажая рот с бесчисленными, острыми как иголки, зубами. Хихикающие вампиры, вольготно расположившись у какого-то оживленного заведения, плотоядно поглядывают на прохожих, потягивая что-то из высоких кубков, украшенных маленькими красными зонтиками из бумаги. Странным образом очарованный всем этим, Се Лянь гуляет по ночному рынку, вертя головой во все стороны. Город ужасает, пугает, волнует и удивляет. Се Лянь много чего повидал за годы своих скитаний, но не может припомнить ни одного места, которое взбудоражило бы его так же. Он бился и побеждал многих могущественных призраков и прочих нечеловеческих созданий, но ему никогда не доводилось вот так мирно гулять среди них. Холодная рука прижимается к его боку, направляя его мимо маслянистой вязкой лужи на земле. Приличная орава щебечущих крылатых демонов склонилась над ней, с удовольствием лакая жидкость нечеловеческими длинными языками. Он с благодарностью смотрит на того, кто его провел мимо лужи — в противном случае, Се Лянь угодил бы прямиком в нее. Обычно бледная кожа Хуа Чэна в красном свете фонарей кажется розоватой. Свет смягчает остроту его черт и придает тепла выражению лица. На мгновение Се Ляню кажется, что Хуа Чэн возможно выглядел так до своего обращения. Чтобы не выделяться из толпы, он сменил свои длинные красные одежды на короткое черное облачение. Единственная яркая деталь — головное украшение с рубинами, что удерживает блестящие волосы в аккуратном хвосте и высокий воротник кроваво-красных нижних одежд, оттеняющих бледность его горла. Он безумно красив, окруженный аурой неукротимой молодости и в то же время изящества. Несмотря на эти попытки, Хуа Чэн не остается незамеченным: толпа расступается перед ним как стайка рыб перед акулой. Словно почувствовав, что Се Лянь на него смотрит, вампир переводит взгляд своих темных глаз на него и лениво улыбается, а смущенный принц усиленно делает вид, что вовсе не таращился. — Увидел что-то по душе? – мурлыкает Хуа Чэн. Поперхнувшись, Се Лянь нервно оглядывается, в попытке придумать какой-нибудь невинный ответ. — Ах, нет, я… То есть да! Твой город очень… живописный и такой оживленный, Сань Лан! Тут вокруг столько всего интересного! Хуа Чэн выгибает красивую бровь. — Да? — Ага! — Се Лянь слепо машет рукой, указывая на многочисленные лавки вокруг и продолжает. — Вот, например эта лавка — все, что здесь продается, очень вкусно пахнет! И, ой, вот там смотри, неподалеку — кто-то делает сахарную вату! Похоже на большое облако! Уклончиво хмыкнув, вампир кривит рот. — М-м-м, надеюсь гэгэ не станет пробовать все это сам. Боюсь, он будет разочарован, — отвечает Хуа Чэн и его бархатный голос опускается до заговорщического шепота. — На самом деле, то облако сделано не из сахара. Увидев недоумевающий взгляд Се Ляня, он не может удержать смешок. — Это разновидность ядовитых пауков-призраков. Их паутина на вкус… малоприятна для тех, кто еще не мертв. Рот Се Ляня округляется в удивленное «о». — А что тогда насчет этого места? — спрашивает он, показывая на вполне невинный на первый взгляд трактирчик, втиснутый между соперничающими лавками, предлагающими ремонт подгнивающих лиц для призраков. — Здесь подают лапшу с креветками и рыбой! Вполне обычная еда, не так ли? — Хмм, давай подойдем поближе, раз тебя интересует еда. Посмотри внимательнее. Се Лянь следует за ним, и они подходят к месту, откуда можно заглянуть внутрь трактира. На кухне рослый зеркальный карп-призрак, обильно потея, выдирает собственную чешую и бросает ее в большой чан с кипящим супом перед собой, изредка вытирая студенистые слезы с выпуклых глаз. К нему подползает многорукое существо, держа в руках склизкий ком чего-то, что определённо не является лапшой и вываливает ее перед карпом. Призрак, отвлекшись от чана и хрюкнув, вгрызается в эту кучу. Принц поспешно отворачивается. — Э-э-э, наверное, я ошибся. Вампир только смеется и ведет его дальше вглубь города, а его рука покоится на спине Се Ляня, направляя и поддерживая. Се Лянь усиленно делает вид, что это легкое прикосновение не прожигает его сквозь одежду. Хуа Чэн отводит его в дальний конец рынка, где толпа уже редеет и блуждающие огоньки лениво парят над скромной харчевней, где подают танхулу . Он заказывает себе и Се Ляню; прислужник едва ли не сбивается с ног, торопясь выполнить их заказ и его раздвоенный язык взволнованно мелькает между чешуйчатых губ. Наконец, он приносит им тонкие бамбуковые палочки, унизанные сладостями, зажав их между острыми белыми когтями. Вежливо поблагодарив существо, Се Лянь осторожно берет одну из палочек и недоверчиво оглядывает ее. Не то, чтобы он очень привередлив, но… Заметив нерешительность Се Ляня, Хуа Чэн заверяет его со смехом: — Не бойся, гэгэ, поверь мне, это вполне съедобно. Он игриво вертит сладость ловкими пальцами — шарики на его палочке темнее, почти черные по сравнению с ярко-красными, что у Се Ляня и выглядят скорее замороженными, а не покрытыми карамелью. Се Лянь надкусывает блестящий шарик и едва ли не мурлычет от удовольствия, чувствуя, как терпко-сладкий плод боярышника с хрустом лопается на языке. Хуа Чэн смотрит на него, прикрыв глаза и затем вгрызается в свою порцию. Конечно же, в его сладости нет никаких плодов — ну разумеется нет, понимает Се Лянь с опозданием, — они, должно быть, сделаны из крови, и это становится очевидным, когда вампир, своим теперь слишком красным языком облизывает шарики совершенно непристойным образом. Се Лянь, тяжело сглотнув, теперь пытается сосредоточиться на том, чтобы не проткнуть себе щеку бамбуковой палочкой, пока они едят.

* * *

После их первой вылазки в город, Хуа Чэн настаивает на том, чтобы Се Лянь приходил и уходил из поместья, когда ему будет удобно. — Гэгэ, ты мой гость, — говорит он на следующий день, после завтрака, лениво вертя в руках красную бусину, вплетенную в его волосы. — Гость, а не пленник. И я вполне серьезно говорю тебе, чтобы ты считал это место своим домом, равно как и все мои владения. Он предлагает, чтобы Се Ляня в прогулках по городу сопровождал Инь Юй, когда сам Хуа Чэн бывает занят, и принц не может скрыть улыбки, видя, как вампир деланно дуется от одной лишь мысли, что гостю может быть интересно исследовать город без него. К неудовольствию вампира, это становится все более неизбежным, когда его начинают все чаще вызывать разбираться с беспорядками, вспыхивающими во владениях. Часто Хуа Чэн успевает вернуться прежде, чем догорит одна палочка благовоний, но иногда он отсутствует почти до полудня. Это начинает нарушать устоявшийся порядок их жизни, разлучая каждые несколько дней. По возвращении, вампир всегда уверяет Се Ляня, что ему не о чем беспокоиться, и он просто разбирается со всякими мелкими неурядицами, отказываясь от помощи принца. — Я бы никогда не стал утруждать гэгэ такими скучными делами, хотя не сомневаюсь в том, что он бы замечательно с ними справился, — говорит он, хищно улыбаясь. — Этот вампир предпочтет, чтобы гэгэ больше отдыхал и заботился о своих ранах. Неожиданной стороной частых отлучек Хуа Чэна явилось то, что его способность менять облик стала еще более заметной: ему не всегда удается скрыть изменения от проницательного взгляда Се Ляня. Вампиру, очевидно, больше нравится принимать облик стройного юноши, когда он рядом с Се Лянем и щурить два черных глаза в хитрой улыбке — но иногда Се Лянь сталкивается с Хуа Чэном, когда тот возвращается в поместье и в других обличиях. Временами он возвышается над окружающими на целую голову, а иногда вампир настолько неприметен, что легко мог бы смешаться с любой тенью, если бы не излюбленные красные одежды. Лишь однажды Се Лянь замечает стоящего за углом Хуа Чэна в его истинном обличии — с кожаной повязкой, выглядывающей из-под красиво упавших на лоб локонов — увидев принца, он тут же опускает голову, словно разглядывая что-то на полу. Черты его мгновенно размываются, и он приветствует Се Ляня криво улыбнувшись и глядя на него уже двумя глазами. В спешке вампир забывает изменить свой рост, оказываясь гораздо выше принца, а тот вежливо делает вид, что ничего не заметил. В глубине сознания Се Ляня зарождается мысль. Он уже какое-то время подозревал, что Хуа Чэн принимает облик, который как ему кажется, Се Лянь найдет приятным и наименее пугающим, и определенно, это не его истинное обличие. Не то чтобы Се Ляню это не нравилось — наоборот, ему очень даже нравилось! Просто… он гадает, с чего бы такому могущественному существу требуется скрывать свой истинный облик. Особенно от Се Ляня — скромного монаха-оборванца, который, конечно, не имеет никакого права судить его. Когда Хуа Чэна нет, Се Лянь проводит время в прогулках по обширному поместью, тренируется и медитирует в вечно цветущем саду и бесцельно листает объемные трактаты в библиотеке. Он заранее попросил показать ему поместье, чтобы потом не беспокоить Инь Юя и ходить везде самому, но подозревает, что молчаливый слуга всегда неподалеку. Поместье огромно и похоже на лабиринт. Время от времени, поддавшись любопытству, Се Лянь пробует заходить в новые комнаты; иногда он оказывается в пустом кабинете или большом зале, а иногда ручка двери ему не поддается — значит комната заперта. Он даже набрался храбрости и попросил у Хуа Чэна разрешения пользоваться его кухней, если вдруг ему захочется что-нибудь приготовить; вампир же просто показал, где она находится и убедил его, что нет нужды спрашивать каждый раз. Се Лянь быстро подружился с кухонной обслугой — большинство из них оказались обычными смертными, что поначалу его удивило. Потом, после некоторых размышлений он понял, что вряд ли у немертвых существ получится приготовить что-либо съедобное, если учесть, что они сами веками не пробовали человеческой еды. (Все слуги, кстати, вежливо отказывались есть то, что готовил Се Лянь и он относился к этому с пониманием). Совсем скоро раны Се Ляня заживают и исчезают без следа, оставляя его кожу гладкой и безупречной; он совершенно к этому не привык, потому что с момента его низвержения не проходило и недели без какой-нибудь царапины, раны или ушиба. Кажется, пребывание рядом с Хуа Чэном существенно повлияло на его удачливость или же… на время обезоружило госпожу Неудачу.

* * *

По мере того, как дни превращаются в недели и первые зимние холода захватывают окрестности поместья, Се Лянь ловит себя на том, что уже не хочет покинуть поместье при первой возможности. Он все время находит отговорки, чтобы погостить подольше, отводя глаза в сторону и тихо бормоча что рана на его боку заживает дольше чем предполагалось. Хуа Чэн же никогда не уличает его в этой лжи. Он не чувствовал себя так хорошо, тепло, сыто и… что ж, счастливо с тех пор, как был маленьким мальчиком. Щедрое гостеприимство Хуа Чэна и его искренняя дружба стали ясными лучами, осветившими его долгую одинокую жизнь. Се Лянь понимает, что жаждет присутствия вампира и скучает по его нежным поддразниваниям и хитрым улыбкам, когда того нет рядом. Честно говоря, его немного пугает то, как быстро он привык к жизни рядом с вампиром; и как он окончательно убедился в том, стоит ему уйти, как внутри появится незаполнимая ничем пустота. Одна мысль о том, что ему придется скитаться одному среди зимы, в компании злого мороза, кусающего за пятки, наполняет его тревогой и болезненным чувством одиночества — ощущения, на которые он научился не обращать внимания. Теперь же они кажутся ему совершенно невыносимыми. Поэтому Се Лянь пытается не думать об этом. Так же, как он пытается не думать о тяжелом комке, подкатывающем к горлу, когда видит несколько теплых, опушенных мехом одежд, что неожиданно появляются рядом с тончайшими шелковыми облачениями в его шкафу. Внутри поместья в них нет необходимости - оно зачаровано оставаться теплым, но это безмолвное внимание порождает мысль, что поселяется в его разуме и мучит его. Вампир заботится о нем. Когда падает первый снег, Хуа Чэн находит его сидящим на подоконнике и наблюдающим за медленно белеющими окрестностями. — Гэгэ может замерзнуть, если не будет осторожен, — тихо говорит Хуа Чэн, как бы между прочим выуживая откуда-то покрывало и укутывая им плечи Се Ляня. Се Лянь благодарно улыбается. — Наконец пришла зима, — уныло вздыхает он, глядя как пушистые снежинки отлетают от невидимых чар, окружающих поместье. — Я надеюсь, в этом году она не будет снежной… потому что по глубокому снегу трудно передвигаться. По его опыту, тяжело найти сухие дрова, для того чтобы развести костер и согреться, когда все вокруг почти полностью промокло от постоянных дождей и заморозков. И не то чтобы у него есть место, где он может оставить их просохнуть; обычно Се Лянь надеется, что кто-нибудь сжалится и по доброте душевной одолжит ему пару сухих поленьев. Хуа Чэн смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Подавшись вперед, он поправляет покрывало, запахивая его у подбородка Се Ляня. — Хм… Может быть тогда гэгэ следует просто остаться здесь, в тепле, рядом со мной. Се Лянь гадает, имеет ли в виду вампир, что ему следует оставаться здесь до весны, до оттепели или же на неопределенное время. Он не позволяет себе надеяться на последнее.

* * *

— Сань Лан, — выдыхает Се Лянь после одной особенно удачной тренировочной схватки на открытом заднем дворе, утирая пот с бровей и жадно разглядывая оружие вампира. — Я все думаю о том, как ты можешь вот так запросто держать серебро? Мне казалось, что… Хуа Чэн издает короткий смешок, от чего сердце Се Ляня внезапно пропускает удар, а вампир, изящно крутнув в воздухе посеребренную саблю, церемонно убирает ее в ножны и откладывает в сторону. Кажется, ему больше по душе коварно изогнутые клинки, чем прямые мечи, что выбирает себе Се Лянь, хотя Хуа Чэн владеет любым оружием с одинаковой легкостью и ловкостью. — Гэгэ, не все слухи что ходят о нас, правдивы, — дразнится он, плутовато улыбаясь. — Серебро не причиняет мне никакого вреда. — Да? Сань Лан настолько могущественен или это верно для всех вампиров…? — Хм, по правде говоря, серебро может обжечь более слабых вампиров и раны от таких ожогов будут заживать медленнее, но я просто довольно древний. Уже много столетий как серебро не вызывает у меня ничего, кроме щекотки. Хуа Чэн усмехается, небрежно убирая с лица прядь волос, что выбилась из косы, в которую он заплел волосы перед их тренировкой. — Так что я использую это как преимущество. Представь себе ужас этих недалеких идиотов, когда на них надвигается вампир с серебряной саблей. Се Ляню этот страшный образ хорошо известен. Он прочищает горло. — Сань Лан, это так коварно! Владелец поместья смеется. Се Лянь продолжает расспрашивать, в попытках утолить любопытство, что владеет его разумом уже какое-то время. — Не хочу показаться грубым, но… если ты не против, то расскажи, как давно ты стал вампиром? Иногда что-то в том, как Хуа Чэн говорит, как он сражается и какие истории рассказывает… пробуждает в Се Ляне подозрения что возможно он мог жить в те времена, когда… — Мм-м. Несколько столетий. Достаточно долго, чтобы научиться кое-чему, — неопределенно отвечает Хуа Чэн с хитрой улыбкой. На его лице воцаряется отстраненное выражение и после недолгой паузы, он продолжает: — Я умер… нет, был обращен, будучи юношей; безымянным солдатом в кровавой войне, на грани смерти — и которому повезло, когда вампир, рывшийся среди мертвых тел на поле битвы решил, что было бы слишком глупо позволить мне умереть. «Слишком отчаянно хочешь жить» — сказал он. И был уверен, что я, обратившись свирепым призраком, буду преследовать его, если он меня не обратит. Хуа Чэн невесело усмехается. — Вероятно, он был прав. Се Лянь не спрашивает, что за война, и что за поле битвы, слишком ослепленный вспышкой боли, пронзившей его сердце, когда он думает о том, что Хуа Чэну пришлось умереть, чтобы стать вампиром. И умереть таким юным. Умом он понимает, что это необходимо, для того чтобы встать в ряды нежити — не упокоиться с миром, обменяв жизнь на бессмертное существование и питаться кровью других, чтобы выжить. — Так значит… ты и не хотел этого. Что-то в глазах вампира меняется, словно голос Се Ляня вернул его из воспоминаний и взгляд, став пронзительным, пригвождает принца к месту. — М-м-м. Нет. Но… я не хотел просто умереть. Оставалось нечто дорогое моему сердцу и что привязывало меня к этому миру; то, что я хотел защитить любой ценой. Отдать жизнь, чтобы обрести возможность сделать это, было самым легким решением, что я когда-либо принимал. — Дорогое сердцу? Се Лянь гадает, что могло быть настолько важным для вампира, раз он согласился обменять жизнь на такое чудовищное существование. Он слышал, что первые годы жизни вампиров полны безумных страданий и невыносимой жажды. И ему слишком хорошо известен вкус проклятия вечной жизни. В глазах Хуа Чэна клубится пламя, что внезапно опаляет Се Ляня жаром изнутри. — Да. Самое драгоценное, что есть среди трех миров. Он не уточняет что именно, а Се Лянь не решается выпытывать дальше, хотя и отчаянно хочет.

* * *

Ночи становятся длиннее, а дни короче — надвигается солнцестояние. Се Лянь решает побродить по городу один. Это кажется хорошей затеей: день выдался на удивление теплым, и безумный ветер, что буйствовал за пределами поместья, улегся. Утренняя изморозь почти вся растаяла от лучей послеполуденного солнца. В последние несколько недель Хуа Чэн и Инь Юй много раз сопровождали Се Ляня в город — часто, чтобы найти ту или иную приправу для его стряпни или просто так — и теперь принцу кажется, что он достаточно хорошо успел изучить улицы. Достаточно, чтобы самому решить пару дел. Се Лянь думает, что это полезно и правильно — делать что-то в одиночку, он не может ожидать, что Хуа Чэн будет всегда рядом, чтобы направлять и помогать. И Се Ляню, в конце концов, придется уйти, прежде чем его настигнет прошлое. Сегодня вампир и его помощник вызваны на дальнюю окраину владений, так что Се Лянь уходит, как только ему удается стереть обеспокоенное выражение с лица Хуа Чэна и заверить его, что с ним ничего не случится и он вернется целым и невредимым. Закутавшись в теплый плащ, чтобы не замерзнуть, Се Лянь выходит, стоит солнцу начать медленно катиться к закату, окрашивая жидким золотом тропинку под его ногами. Ясно, что жители города обожают, почитают и часто боятся Хуа Чэна. Куда бы ни пошел Се Лянь, он везде слышит тихие разговоры о достопочтенном градоначальнике; шепотки о его недавней победе или схватке; невероятные слухи, полные гордости, восхищения и радостного ужаса. Се Лянь стоит в лавке, рядом с известным в городе заведением, где подают закупоренные кувшинчики с подозрительной мутной жидкостью и с сомнением оглядывает собрание трав и пряностей без названий. Позади него, в паре шагов вспыхивает небольшая перепалка и отвлекает его внимание. — О-о-о, да завали свое хлебало, уродливая тварь! На кой тебе это сдалось? Красный тебе все равно не идет! Неужели ты не знаешь, что никто не носит красный лучше, чем наш Чэнджу?! — гневно выплевывает замученная швея, обращаясь к визжащей скелетине-невесте, вырывая из ее костлявых рук пестрые одежды. Злобно щелкая челюстью, скелетина срывается с места, в отчаянии вырывая клочки жестких волос и бросая их себе под ноги. Се Лянь не знает, плакать ему или смеяться от этой картины и позабыв про травы, выходит из лавки, пробираясь через толпу и внимательно оглядываясь, чтобы ненароком не наступить на чьи-нибудь оторвавшиеся пальцы или зазевавшиеся щупальца. Путь его лежит к главной площади. Маленькие ракообразные духи ползают по скользким камням мостовой, жадно слизывая капельки крови и подбирая всякий мусор, что оставляют горожане. Крики лавочников, что настойчиво расхваливают свой товар, теряются в многоголосом гуле рынка. — Настоящая хурма! Брызжет соком! Здесь вы не найдете никаких дешевых подделок! Выбирайте между спелыми и пережеванными! — Только три серебряных за эту удивительную живность! Совершенно нетронутая и даже ногти в целости! Невероятная редкость! — Зубы! Купи себе зубы здесь! Потрясающе хрустящие резцы и маринованные коренные! Се Лянь только остановился, чтобы рассмотреть получше разложенные на одном из лотков ножи, вырезанные из странно изогнутых костей — человеческих костей? — когда кто-то резко дернул полы его одежд. Оглянувшись, он увидел ребенка, чьи огромные глаза были полны слез, что ярко сверкали на его призрачно-бледном лице. Сердце Се Ляня болезненно сжимается — дитя, наверное, успело прожить всего лишь шесть или семь лет. Рыдая, мальчик показывает на окружающую их толпу. Се Лянь, хмуря брови, наклоняется к нему, переводя взгляд с несчастного бледного лица на призраков вокруг. Кажется, никто не обращает на них внимания — все слишком привыкли к вою и гаму, что царит на улицах города. — Что-то случилось, малыш? Ребенок безутешно плачет; Се Лянь едва ли может разобрать что-то между его рыданиями. — Тихо, тихо. Не торопись, все хорошо. — Д…дао… даочжан, — наконец лепечет мальчик, икая. — Помоги! — Помочь? Малыш, ты потерялся? Или… поранился? Кто-то напугал тебя? Эти слова лишь вызывают новые потоки слез; он яростно трясет головой и тянется ручонкой, чтобы размазать слезы по мокрым щекам, а другой все так же намертво держится за Се Ляня, словно боится, что тот убежит или оттолкнет его. Се Лянь думает, что потом нужно будет извиниться перед Хуа Чэном за одежду; на белой ткани остались грязные следы от пальчиков, но это сейчас последнее, что беспокоит принца. Ему не удается добиться ничего больше от мальчика; ребенок лишь продолжает что-то невнятно лепетать, настойчиво дергая Се Ляня за рукав. Он мысленно вздыхает. Не в его характере отказывать тем, кто обратился к нему за помощью. Се Лянь следует за мальчиком вглубь улиц города. Они идут мимо лавок, осторожно обходя сложенный неровными стопками разнообразный товар; протискиваются через толпу слишком высоких вертлявых существ, что радостно хлопают циркачу в маске, глотающему охапки горящих мечей; быстро проскакивают мимо трактира, от которого густо несет демоническими силами, стараясь не смотреть в выпученные глаза завсегдатаев, что стоят снаружи. Завернув за угол, Се Лянь понимает, что оказался один в заброшенном переулке и рука, что настойчиво тянула его за рукав, внезапно исчезла. Не понимая, где он, Се Лянь щурится, вглядываясь в темень вокруг. Красный свет от уличных фонарей едва просачивается сюда, лишь слабо подсвечивая подмороженные кучи мусора там и сям. Подозрительно тихо, привычный шум города остался позади еле различимый. В ушах звенит от этой тишины. Мальчик куда-то пропал и единственное свидетельство его присутствия — лишь пятна на одежде Се Ляня. Страх и смятение противно скручивают живот. Неужели он потерял его в толпе, когда они завернули сюда? Или его кто-то схватил, а Се Лянь и не заметил? Но… он не слышал ничего. Не слышал его крика. Или… конечно, Се Лянь не думает, что у мальчика был какой-то злой умысел, но… — Хмм, что это тут у нас? — свистящий шепот отражается эхом от стен и звучит так близко, что у Се Ляня волосы на загривке становятся дыбом. — Маленький человечек… И совсем один? Се Лянь резко оборачивается, чтобы столкнуться взглядом с ржаво-красными глазами ухмыляющегося вампира; сальные волосы в беспорядке падают на его белое лицо. Он не слышал, как тот подошел. Как Се Лянь мог не услышать его приближения? Он инстинктивно отпрыгивает назад, чтобы вампир не дотянулся до него. Спина сталкивается с чем-то твердым и тут же вокруг него оказываются руки, пытающиеся схватить; он слепо отбивается от них, стараясь вырваться из хватки и наконец, оказавшись у стены, встает в оборонительную стойку. Жое шевелится на его запястье, чувствуя его тревогу. Его поза вызывает многоголосое хихиканье. Се Лянь мысленно ругается. Он не может сказать, сколько их там в темноте, но совершенно точно понимает, что окружен. — Ой да ладно тебе, — сладко воркует вампир. — Не глупи. Мы всего лишь хотим немного поиграть, ты ведь не против развлечь нас? Нам ведь не каждый день попадается такой свеженький и нетронутый человечек, которого угораздило забрести сюда. Вампир улыбается, опасно блестя клыками. Се Лянь морщится от отвращения. — Что ты сделал с ребенком? — Ребенком? — вампир притворно наклоняет голову, словно силится вспомнить и задумчиво постукивает по острому подбородку когтистым пальцем. — А, ты про того призрака? Не переживай, маленький монашек, мы дали ему то, что он попросил. — Только посмейте навредить ему, — предупреждает Се Лянь, стискивая кулаки. Вампир хрипло хохочет, словно не может поверить своим ушам. — А чего мне бояться-то? Он и так мертв! Снова хихиканье. Остальные все так же прячутся в темных глубинах переулка, и Се Лянь не может определить, где каждый. — В любом случае, тебе стоит больше беспокоиться о себе, крошка. Что-то меняется в воздухе. Се Лянь кривится, пытаясь удержать подступившую к горлу тошноту от знакомого ощущения вампирских чар, что окатывают его. Они совершенно не похожи на чары Хуа Чэна — те мгновенно расслабляли и одурманивали его, обволакивая ароматом тлеющих благовоний и цветов. Эти же не настолько сильны — он все еще может двигаться; но кружат голову, отвратительны, и несут с собой липкий приторно-сладкий запах гниющих фруктов и свернувшегося молока. Вязкий привкус жажды крови примешивается к чарам, когда вампиры начинают приближаться к нему, уверенные что их жертва не в состоянии отбиваться. Они окружают его, переговариваясь между собой, оттесняя все ближе к стене, что за его спиной. Се Лянь встряхивает головой, словно пытаясь сбросить чары и во рту скапливается слюна. Пытается сохранить сознание в ясности, живот предательски крутит, и он сглатывает подступившую к горлу кислую желчь. — Проклятье, он так вкусно пахнет… Что это? — В этот раз мальчишка не ошибся с выбором, посмотри на него, я почти чувствую его вкус на языке… — Эй не напирай, и до тебя дойдет очередь… Нетерпеливые руки дергают его за рукава и ворот одежд, тянут за кончики волос. Он отшатывается от ледяных прикосновений, скрипя зубами. Когтистый палец впивается в грудь и Се Ляню едва хватает сил выдохнуть: «Жое!» Белая шелковая лента вылетает из его рукава, оборачиваясь вокруг дерзкой руки и моментально отрывает вампира от Се Ляня. Еще один с глухим звуком падает, когда Жое хлещет ему по ногам и оттаскивает визжащую и брыкающуюся фигуру от остальной толпы. Другие вампиры удивленно шипят; Се Лянь, пользуясь тем, что их внимание отвлечено, слепо бьет и его кулак врезается в чью-то острую скулу с приятным хрустом. От второго удара по переулку разлетается куча обломков, а напавший вампир, проломив стену, врезается в соседнее здание. Мысленно извинившись перед беднягой, чей магазин Се Лянь только что развалил, он поворачивается, чтобы нанести третий удар, однако его внезапно хватают два других вампира и мир идет кругом, когда его затылком припечатывают об камень. Оглушенный и прижатый к стене, Се Лянь все еще пытается сопротивляться, дергаясь в железной хватке. Только не это! — Не дергайся ты так, мой сладкий мальчик, мы обещаем, что тебе будет не очень больно… — О-о-о, а мне нравится, когда они сопротивляются, — вздыхает другой вампир. — Когда вся эта горячая кровь еще быстрее бежит по жилам, ох зараза, я едва сдерживаюсь… Тухлое дыхание касается его лица, когда один из вампиров наклоняется к Се Ляню жадно вдыхая воздух. Вблизи вампир пахнет засохшей кровью, ржавчиной, железом и гниющим мясом; Се Лянь отворачивается, его тошнит от омерзения. Он брыкается и задевает одного, и тот с хрипом складывается пополам, ослабляя хватку. Се Лянь лягается как лошадь, извивается и высвободив одну руку из захвата и тут же обрушивает ее на другого, что удерживает его правое запястье. Темноту вспарывает яркая и свирепая вспышка серебра. Темная кровь брызгает на одежду Се Ляня и вампир, что держал принца, визжит, сжимая истекающий обрубок, что раньше был его собственной рукой. Весь переулок цепенеет. Се Лянь ошарашенно мигает, смотря на всхлипывающего вампира, что стоит на коленях в растущей луже собственной крови. Единственное движение в переулке — это Жое, что обернулась вокруг двух других вампиров, словно огромный удав, собирающийся удушить свою жертву и ярко сияющая бабочка, с призрачных крыльев которой, будто роса, срываются красные капельки. Ослепляющая жажда убийства мгновенно заполняет удушающей и безжалостной волной темный переулок; стирает все связные мысли, не оставляя после себя ничего, кроме бескрайнего страха. Она действует молниеносно — оставшиеся вампиры падают на колени, словно на их плечи обрушилась неподъемная тяжесть, и дрожат, скованные неизъяснимым ужасом. От этой мощной вспышки жажды убийства едкие вампирские чары дрогнув, развеиваются как дым. Но вспышка никак не затрагивает Се Ляня. Вместо этого, призрачная бабочка подлетает к нему и обеспокоенно кружит у лица. Изумленный Се Лянь протягивает руку, позволяя ей присесть на его указательный палец. Высокая фигура Хуа Чэна появляется из тени потоком клубящихся красных одежд и сверкающих серебряных осколков. Его невозможно ни с кем спутать, хотя сейчас он больше похож на то дикое существо, с которым Се Лянь тогда столкнулся в ущелье, чем на заботливого и игривого хозяина поместья, которого принц знает сейчас. Холодная ярость и обжигающий гнев расходятся от него волнами. Черные волосы вьются за ним дикой гривой и похожи на погасшие языки божественного сияния низвергнутого бога; его черные глаза — две бездны, полные кипящей ненависти — сверкают над заострившимися скулами. Его ошеломляющая сила не оставляет возможности к побегу и надежды на милосердие. От этой мощи воздух дрожит, словно над раскаленными углями. Беспомощно распростертые на земле, вампиры не могут ничего кроме как прикусив языки, жалко содрогаться. Се Лянь, с другой стороны, чувствует такое облегчение, что на мгновение перестает дышать. Его колени подгибаются от вида Хуа Чэна и вампир в мгновение ока оказывается рядом, поддерживая его за талию. —… Сань Лан, — выдыхает он, вглядываясь в затененное лицо Хуа Чэна; линии его челюсти и кадыка выглядят еще острее и резче, подсвеченные слабым сиянием от бабочки, что теперь сидит на плече у Се Ляня. Вампир невероятно ласково тянется к его лицу, заправляя прядь волос за ухо, прежде чем стереть капли крови с побледневшей щеки. Се Лянь краснеет и кожу покалывает от нежного прикосновения. Но воздух ощутимо леденеет, когда Хуа Чэн запахивает ворот испачканных одежд Се Ляня. — Как вы только посмели. Распростертые на земле вампиры содрогаются одновременно от его голоса. Он звенит гибельным гневом. Уничтожением. Прижимая к себе Се Ляня, Хуа Чэн обнажает проклятую саблю, что висит у него на поясе и направляет клинок на дрожащих вампиров. — Ох, дерьмо… — хрипит один из них, скосив глаза на кончик сабли. Се Лянь с интересом разглядывает оружие. До этого он видел эту саблю только в ножнах, пристегнутую к поясу Хуа Чэна, когда тот отправлялся разбираться с особенно хлопотными беспорядками. Вампир никогда не использовал ее в их тренировочных боях, но сейчас ясно, что это его основное оружие. Он держит саблю с такой легкостью, что она выглядит естественным продолжением его тела. Украшенная искусной резьбой рукоять убийственно поблескивает в тусклом свете и изогнутый конец клинка заточен так остро, что словно способен рассекать воздух. Но самое завораживающее — это яростно вращающийся кроваво-красный глаз, вделанный в рукоять как драгоценный камень. Хуа Чэн делает движение саблей и ночь прорезает дикий безумный вопль — другой вампир, что удерживал Се Ляня, теперь тоже лишен руки. Се Лянь подавляет свое желание воспротивиться такой жестокости. Как он понимает, эти вампиры использовали ребенка-призрака, чтобы заманивать прохожих; кто знает, сколько невинных людей они убили или использовали? К тому же, это владения Хуа Чэна и он правит здесь по своему усмотрению. На коже все еще живет ощущение липких вампирских чар. Передернув плечами от нахлынувших воспоминаний, он поворачивается лицом к широкой груди Хуа Чэна, вдыхая слабый дымный аромат, что всегда исходит от его одежд. Вампир в ответ прижимает его к себе сильнее. Повисшая тяжелая тишина, полная ужаса, внезапно нарушается хором вампирских голосов: они хнычут, лепечут и умоляют: — Вот же дерьмо… — Простите, нам так жаль, мы не хотели… — Будь я проклят, это же Собиратель Цветов Под Кровавым Дождем… Запах благовоний становится тем сильнее, чем жарче разгорается гнев Хуа Чэна — начиная напоминать запах губительного пожара на поле битвы, нежели сладкий аромат тлеющих углей от его чар. И все же знакомый запах разжигает жар внутри Се Ляня. Воздух вокруг потрескивает от сил Хуа Чэна. Появляется еще больше призрачных бабочек, которые с легкостью заглушают завывания вампиров. — Вы посмели тронуть его? Вы даже недостойны находиться рядом с ним, а тем более покушаться на его кровь. Се Лянь тяжело сглатывает и по спине прокатывается волна мурашек. Главарь шайки вампиров с трудом подняв голову, воздевает бледные руки в примирительном жесте. — Х…Хуа Чэнджу, — умоляюще начинает он, и глаза цвета ржавчины распахнуты от ужаса настолько широко, что кажется вот-вот вывалятся из глазниц. — Простите нас, мы не знали, что он принадлежит вам! Мы…! Серебро вспыхивает и лепет вампира смолкает, как только на его шее появляется широкий порез. Он выкатывает глаза и хрипит, пытаясь зажать рану; густая кровь, пузырясь, просачивается между его пальцев и брызгает на землю. Остальные вампиры отшатываются назад и лица их становятся еще белее. Чувствуя надвигающуюся бурю, Жое развернувшись, юркает в рукав к Се Ляню, и вампиры, которых она держала, падают на землю безвольной стонущей кучей. Несколько других пытаются уползти, брызжа слюной и изрыгая ругательства. — Проклятье…! Неземное сияние волной прокатывается по переулку, когда рой призрачных бабочек опускается на вампиров безжалостным смертоносным облаком, полностью заглушая их визги. Затем наступает тишина. Хуа Чэн одним движением вкладывает саблю в ножны, а затем легко подхватывает Се Ляня на руки. Занемевшие пальцы глубоко погружаются в шелковистые волосы вампира, когда Се Лянь инстинктивно обнимает его рукой за шею, чтобы удержаться. Сердце сбивается с ритма, и он подавляет удивленный вздох, когда Хуа Чэн прижимает его к груди покрепче, поддерживая под коленями и талией. — Сань Лан… — Держись, гэгэ, — шепчет он прежде, чем мир вокруг них расплывается полосами звездного света.

* * *

Они оказываются у дверей поместья быстрее, чем это вообще возможно. Оказавшись в объятьях Хуа Чэна еще раз, Се Лянь не может не погрузиться в дурманящие воспоминания. Однако сейчас вампир молчит и мертвенную тишину нарушает только звук его быстрых шагов и ритмичный звон цепочек на сапогах. Челюсть стиснута, тонкие губы поджаты и их уголки опущены; плохо скрытое напряжение расходится от него волнами, как тепло от печи. Се Лянь надеется, что он не очень на него сердится. Занавесь из бусин расходится перед ними в стороны сама собой, когда Хуа Чэн входит в главный зал, направляясь к дивану из нефрита. Он осторожно опускает Се Ляня на подушки, так, словно тот сделан из стекла. Отступив назад, вампир выпрямляется и замирает, некоторое время оглядывая Се Ляня с мрачным нечитаемым выражением лица. Се Лянь же неожиданно заворожен и размахом его плеч, и темной дикой гривой волос до пояса, подсвеченными сзади мерцающими светильниками на потолке и тем, как в этом рослом и хищном обличии Хуа Чэн возвышается над ним. Прочистив внезапно пересохшее горло, ему наконец удается выдавить неуверенное: —… Сань Лан? Что-то меняется в глазах Хуа Чэна и резко втянув в себя воздух, он падает на одно колено, потянувшись к рукам Се Ляня, словно не в силах себя сдержать. — Гэгэ, — хрипит он, лихорадочно оглядывая Се Ляня — не ранен ли? — Гэгэ, гэгэ, ты… с тобой все в порядке? Что они… Однако он умолкает, стоит ему заметить ободранную кожу на окровавленных костяшках Се Ляня, воздух снова пронизывает темная гневная сила, и — ах, принц даже не заметил этих ран, но видя их сейчас он чувствует удовлетворение: они доказательство того, что ему удалось нанести пару хороших ударов. Се Лянь открывает было рот, чтобы заверить встревоженного вампира что с ним все хорошо, но поток мыслей обрывается, стоит Хуа Чэну скользнуть ловкими пальцами вверх по его руке. Из его горла вырывается тихий рык, когда, закатав грязный рукав, он обнаруживает синяки, что расцветают на запястьях Се Ляня. Яркие следы от пальцев усеивают и бледные предплечья. От прикосновений Хуа Чэна бегут мурашки, холодные кончики пальцев едва ощутимо скользят по испещренной синяками коже; у Се Ляня перехватывает дыхание и сердце пускается вскачь, отдаваясь глухим стуком в ушах. В мозгу предательски вспыхивает картина, где вампир прикладывается алым ртом к тому самому местечку, где он… прямо здесь… Осторожные пальцы двигаются дальше, аккуратно убирая спутанные волосы за спину и едва касаясь его шеи. Се Лянь безуспешно пытается унять поднявшуюся дрожь, но голова пустеет от близости вампира. — Сань… — задыхается он, когда Хуа Чэн убирает руку вниз и ведет теперь пальцами по его ключицам и груди. Се Лянь хватается за край дивана обеими руками в попытке успокоиться; костяшки белеют от того, с какой силой он сжимает пальцы. Ему кажется, словно он лишился опоры и вот-вот сорвется в бездонную пропасть. — Тебе больно? — требовательно спрашивает вампир, непреклонный в своих поисках. Его голос звучит низко и мрачно; опасно и немного — собственнически? — от чего сердце Се Ляня сковывает странная тоска. — Ах, нет-нет, Сань Лан, мне совсем не… Он сдерживает стон, когда настойчивые пальцы проникают под ворот его окровавленных одежд, распахивая их, чтобы вампир мог осмотреть молочно-белую кожу под ними. Воздух холодит его обнаженную грудь, но Се Ляню невыносимо жарко от обжигающего взгляда Хуа Чэна, в котором поблескивает ярость и что-то еще. Се Лянь, с пылающими ушами, сжимает бедра в тщетной попытке скрыть то, как его тело отвечает на внимание вампира. Он мысленно молится, чтобы Хуа Чэн не заметил его состояние, хотя с каждым мгновением надежда на это тает, словно свеча; вампир почти между его ног. Свободные одежды Се Ляня скрывали много грехов, но то, в каком они сейчас положении… Если бы кто-то зашел, то увидел бы полураздетого и раскрасневшегося Се Ляня, перед которым на коленях стоит Хуа Чэн, чьи руки блуждают по его телу — картина слишком уж…! Се Ляню хочется испариться, вылететь через окно, вскочить и убежать; он хочет запереться в своей комнате и утопиться в купальне. Но что еще хуже, ему хочется запустить пальцы в шелковистые волосы вампира — которые, как он теперь знает, гораздо мягче, чем он себе представлял — и привлечь его к себе, чтобы он прижался ртом к пылающей шее Се Ляня, там, где кровь бежит совсем близко к поверхности кожи. — Сань Лан! — вздыхает он с некоторым отчаянием. Хуа Чэн тут же переводит взгляд темных глаз к горящему лицу Се Ляня и его пальцы замирают. Затем он мгновенно отнимает руку и отодвигается назад, почтительно склонив голову. — Я… гэгэ. Прости меня, я… — Нет-нет-нет, все хорошо! — восклицает Се Лянь, взмахивая дрожащими руками. — Со мной все хорошо! На самом деле я… Я не… Это не… — оборвав себя на полуслове, он прячет лицо в подрагивающих ладонях, чтобы перевести дух. Ему нужно успокоиться. Становится невероятно сложным остановить нарастающий поток неуместных мыслей, что вспыхивают в голове, когда их предмет перед глазами Се Ляня и тело трепещет от его волнующих прикосновений… но столетия самодисциплины и воздержания от подобных мыслей и желаний все же помогают ему безжалостно унять возбуждение. Се Лянь напоминает себе, что вампир всего лишь осматривает его, чтобы убедиться, что он не сильно ранен, и ничего больше. Эти прикосновения порождены необходимостью и беспокойством. Они друзья. Хуа Чэн приютил Се Ляня. И он не может… он не испытывает таких чувств к Се Ляню. Немного успокоившись, он вглядывается сквозь пальцы; Хуа Чэн все также стоит на коленях перед ним, неподвижный как каменная статуя и плечи его напряжены, словно он ожидает наказания в любой момент. Руки вытянуты по швам, а пальцы так крепко стиснуты в кулаки, что Се Лянь, кажется, слышит, как протестующе трещат кости. Загадочная сабля на его боку позванивает в ножнах, словно обеспокоенная чем-то. — … Сань Лан, — тихо начинает он, опуская руки. Хуа Чэн едва заметно вздрагивает от его голоса; Се Лянь хмурится. — Я… правда, совсем не сержусь на тебя. Честное слово, со мной все хорошо. И у меня ничего не болит. Ресницы Хуа Чэна отбрасывают длинные тени на его щеки, он не отводит глаз от мраморного пола. Молчит, но на скулах заиграли желваки. От повисшего напряжения Се Лянь беспокойно ерзает на месте, чувствуя, что между ними вот-вот разверзнется пропасть. Он снова охвачен набежавшими воспоминаниями, ощущая странную схожесть происходящего с тем, что было в их первую встречу. Это невыносимо. — Сань Лан, не мог бы ты… присесть рядом? — выпаливает он, снова краснея. Хуа Чэн тут же встречается с ним взглядом, и что-то между потрясением и неверием мелькает в чертах его лица. Се Лянь быстро отводит глаза, и смотрит теперь на алую бусину, вплетенную в тонкую косичку вампира; он не может теперь смотреть ему в глаза без ощущения, что вот-вот вспыхнет. — Ну… пожалуйста? — Се Лянь похлопывает рядом с собой, в непринужденной, как он надеется, и приглашающей манере. Спустя мгновение, Хуа Чэн напряженно поднимается и послушно опускается рядом с ним на почтительном расстоянии, сложив руки на коленях и выпрямив спину, словно прилежный ученик. —… спасибо, — облегченно вздыхает Се Лянь. Видеть хозяина поместья коленопреклоненным у своих ног было слишком… Ладно, сейчас он уже способен думать более связно. Хуа Чэн фыркает. — Гэгэ не за что благодарить меня. Это я должен принести извинения за то, что слишком увлекся… — Нет-нет, тебе не за что извиняться! Просто я… немного разволновался, и все. Не говоря уже о другом. Се Лянь смущенно потирает затылок. Все еще хмуря брови, Хуа Чэн качает головой. — И все же, мне не стоило… — он умолкает и переводит взгляд на ободранные костяшки Се Ляня. — Гэгэ позволит обработать его раны? — Ой, э-э-э… д-да, конечно, но они совершенно пустяковые, Сань Лан — им не удалось меня серьезно ранить, думаю, что по большей части эм… я отделался парой синяков. Некоторые я получил по своей вине, но… ах, мне все-таки удалось им пару раз хорошенько врезать до твоего прибытия, — Се Лянь сглатывает, стоит ему заметить снова потемневшее от гнева лицо Хуа Чэна. — Эти отбросы заслуживали наказания хуже, чем смерть. Я был слишком милосерден. Он кривит губы в хищном оскале и воздух было снова начинает потрескивать от сгущающейся силы, но затем вампир берет себя в руки и бросает на Се Ляня извиняющийся взгляд. Се Лянь же тем временем отчаянно пытается не думать о том, что это мимолетная демонстрация мощи заставляет кипеть его кровь далеко не от страха. — Гэгэ, — шепчет Хуа Чэн, уже более мягко, словно разговаривая с пугливым зверьком. — Я… Полностью развернувшись к Се Ляню лицом, он тянется к его окровавленной руке снова и медлит, изящные пальцы останавливаются на полпути между ними. Спустя мгновение, Хуа Чэн делает движение, как будто хочет отстраниться, но рука Се Ляня молниеносно хватает его, прежде чем он успевает что-либо сделать. Оба замирают. Се Лянь не может поверить в собственную наглость и лихорадочные извинения уже готовы сорваться с его губ, но они отступают, стоит Хуа Чэну мучительно медленно переплести их пальцы, избегая прикосновения к изодранным костяшкам. Широко распахнув глаза, они молча смотрят друг на друга. Холодные пальцы Хуа Чэна едва заметно подрагивают в ладони Се Ляня, когда они опускают соединенные руки на диван. Обсидиановые глаза испытующе изучают его лицо, словно ищут что-то. Что бы он там ни нашел, кажется, это успокаивает его, хотя Се Лянь не сомневается, что вампир готов отстраниться при малейшем проявлении неудобства. Се Лянь нарушает тишину первым. — Сань Лан, — еле слышно говорит он. — Спасибо тебе. За то, что спас мою жизнь. Хуа Чэн сильнее сжимает пальцы. — Гэгэ. Я… мне так жаль, что я не явился раньше. Я обещал, что тебе ничего не грозит в моих владениях, но ты был атакован; я подвел тебя. — Ох, нет, нет, Сань Лан, ничего подобного! Это была моя вина, мне следовало быть осторожнее… Я, эмм… я пошел за тем, за кем не стоило идти. Уверяю, мне здесь совершенно спокойно, а ты не мог знать, что я… — Пошел за кем-то? — резко обрывает его Хуа Чэн. — Э-э…я, да, это был какой-то мальчонка-призрак, которому кажется была нужна помощь. Я думаю, та шайка использовала его, чтобы заманивать людей, но он исчез, как только мы оказались в том переулке, — Се Лянь прикусывает губу. — Он был напуган. Между бровями вампира пролегает складка. — Я… как ты думаешь, может быть, они его как-то подкупили или запугали? — мягко спрашивает Се Лянь. — Мне не хочется верить в то, что он участвовал в их затее по собственной воле, но… Хуа Чэн неодобрительно хмыкает. — Вполне возможно. В городе всегда полно голодных ртов и отребья, что рады использовать их ради своей выгоды. Думаю…— он внезапно умолкает. Се Лянь наклоняется вперед, вопросительно глядя на него и ободряюще пожимая руку. — Сань Лан… расскажи мне. Пожалуйста? — Не хочу беспокоить этим гэгэ… — прикусывая нижнюю губу, Хуа Чэн медленно выдыхает. — Я пока еще выслеживаю несколько разбойничьих шаек, что орудуют на моих землях. Вроде тех, что напали на тебя. По большей части это такие же кровожадные отбросы с окраин моих владений, кому не нравится установленный мной порядок и отказывающиеся платить за свою еду, когда они здесь. Повисает тишина. — Я уверен, ты заметил, что здесь, среди уличной толпы не так уж много… эм, живых людей, но большинство из тех, кто все же остается в городе, работают под моим покровительством. Се Лянь кивает. Большинство слуг в поместье — обычные смертные, а Хуа Чэну необходимо откуда-то брать кровь для собственных нужд. Нет, он не будет об этом думать. Вампир продолжает, бессознательно выводя большим пальцем круги на ладони Се Ляня: — Мне нужно строго следить за тем, чтобы поддерживать запасы крови, иначе любой смертный, оказавшись тут, будет немедленно разорван на клочки, а тех, кто и так здесь живет, подманят и убьют. Это недопустимо и очень усложнило бы ведение дел. Тем не менее, за пределами города можно свободно охотиться, — объясняет он и хищный рот кривится в улыбке, — а горожане это понимают. Се Лянь содрогается от мысли о том, сколько вампиров всевозможных мастей устраивали бы кровавую бойню из-за каждого незадачливого смертного, которого бы угораздило забрести в город. — Но… люди, что не под моей защитой, продолжают пропадать в городе. Я уже давно знаю, что это дело рук чужаков и продолжаю охотиться за ними, но, кажется, это отребье каждый раз находит дорогу обратно. Тень от длинных ресниц ложится на его бледные щеки, когда он опускает взгляд на их соединенные руки. — Прости, гэгэ. Я знал это и все равно отпустил тебя. Ты пострадал из-за моей глупой оплошности. — Сань Лан, нет, я… просто ужасно невезучий, правда. В случившемся нет твоей вины, всякие беды и несчастья сами липнут ко мне. Он бросает взгляд на полоску ткани, скрывающей проклятую кангу, но так быстро отводит его, что Се Лянь едва успевает это заметить. — Если тебе нужна удача, то ты можешь взять мою, — шепчет он. Се Лянь не может понять, подшучивает ли вампир или же… Задумчиво хмыкнув, он прикусывает щеку, размышляя над словами Хуа Чэна. — Сань Лан, а как ты узнал, где я? — Ах… возможно мне следует просто показать тебе. Он поднимает свободную руку. Се Лянь вздрагивает, когда знакомая призрачная бабочка внезапно появляется между ними и опускается на протянутую ладонь Хуа Чэна, взмахивая сверкающими крылышками. Бабочек становится больше, и они лениво порхают в воздухе, словно пушистые семена одуванчика, подхваченные легким ветерком. Хуа Чэн прочищает горло. — Они — мои глаза. Я могу видеть через них и управлять ими, в этом мои бабочки похожи на твою разумную ленту. — Они такие красивые, Сань Лан! Се Лянь не может удержаться, чтобы не поворковать над этими существами и хихикает, когда одна из бабочек, вспорхнув с ладони Хуа Чэна щекочет ему нос. Трудно поверить в то, что эти милые крошки учинили такую кровавую расправу в переулке. — Ты можешь использовать их и как оружие, верно? — Да. Это очень удобно. Но… надеюсь, гэгэ не будет на меня сердиться; на всякий случай я послал за тобой несколько, — говорит он, умудряясь выглядеть несколько пристыженно. Се Лянь сомневается, что вампир на самом деле сожалеет об этом решении. — Я не сержусь. Я благодарен тебе, Сань Лан. Я рад, что ты нашел меня. В том переулке. В том овраге. И в этой жизни. Рука Хуа Чэна вздрагивает в ладони Се Ляня, согретая теплом его тела. Не сводя с Се Ляня бездонных глаз, вампир медленно подносит его руку к своим губам и еле ощутимым поцелуем ведет ими по паутинке вен на тыльной стороне ладони. У Се Ляня перехватывает дыхание; израненную кожу на костяшках покалывает, когда раны начинают затягиваться. — Да. Я тоже рад.

* * *

Как лесной пожар, среди городской нежити разносится слух о том, что монаха в белых одеждах нельзя трогать; а каждого, кто осмелится даже дышать в сторону драгоценного гостя Хуа Чэнджу, ждет быстрая и мучительная смерть. Хуа Чэн не прикладывает никаких усилий, чтобы опровергнуть эти слухи. Напротив, его нескрываемое присутствие во время их редких прогулок только укрепляет молву. Однако, вампир не идет на крайние меры и не запрещает Се Ляню выходить из поместья, но настаивает на том, чтобы лично сопровождать его, куда бы тот ни отправился. Се Лянь конечно же не против, он дорожит каждым мгновением проведенным рядом с таинственным, удивительным и заботливым хозяином поместья, но все же это лишает его покоя. Необъяснимое чувство, что теснится в груди Се Ляня, лишь усиливается, когда Хуа Чэн рядом. Ему сложно сосредоточиться и удержать фантазии и желания, что он тщательно скрывает в тишине своих покоев, от того, чтобы они не просочились в их обыденную жизнь. Каждое легкое прикосновение, каждый взгляд из-под полуприкрытых век, каждое сладкое слово мучительно впиваются в его сердце все глубже и глубже. Се Ляню кажется, что еще чуть-чуть, и он взорвется. Что-то не так и с вампиром в последние дни, будто нечто кипит у самой поверхности кожи. Он успешно скрывает это, однако напряженная линия широких плеч выдает его. Затем, в один особенно морозный вечер, Хуа Чэн возвращается из города, обагренный кровью и убийственная аура потоком заполняет все вокруг, когда он врывается в поместье. Се Лянь, что как раз собирался найти уютный уголок, чтобы почитать, мгновенно останавливается с охапкой свитков в руках. Желудок крутит от вида такого количества крови — память услужливо напоминает ему о бойне в овраге — и Се Лянь открывает рот, чтобы спросить, что случилось и не нужна ли его помощь. Однако прежде, чем он издает какой-либо звук, по коридору пролетает легкий ветерок, ласково потревожив концы его волос. Мгновенно замерев, Хуа Чэн тут же переводит взгляд на Се Ляня: из-под завесы черных волос на него смотрит один пылающий алым глаз. Застывший на месте Се Лянь беспомощно смотрит, как вампир, развернувшись на месте, уносится по коридору красно-серебряным вихрем. Ему знаком этот взгляд. И Се Лянь никогда не забудет его, даже если столетия унесут за собой все остальные воспоминания. Хуа Чэн голоден. Се Лянь ищет его уже несколько часов подряд. Никогда еще поместье не было так похоже на лабиринт, как сейчас; каждый длинный коридор ведет или в пустую комнату, или к запертой двери или же возвращает обратно в сад. Он проходит по западному крылу второй раз, размышляя над тем, чтобы оставить поиски и подождать вампира у пруда с лилиями, как вдруг слышит запах. Совсем легкий, как аромат едва распустившегося цветка, но Се Лянь узнает его повсюду. Дым, мирра и расцветший ночью жасмин. Благовония, древние храмы и опавшие лепестки. Хуа Чэн. Следуя за ароматом в конец коридора, Се Лянь останавливается перед большой резной дверью, за которую ему еще не удавалось проникнуть. Обычно она была крепко заперта, но сейчас приоткрыта, и через узкую щель видна слабо освещенная комната с окнами, завешенными тонкой рисовой бумагой. В другой день он, вероятно, просто прошел бы мимо. Мысленно извиняясь перед хозяином поместья за то, что подглядывает, Се Лянь проскальзывает внутрь. Когда глаза привыкают к тусклому свету, Се Лянь замирает и воздух застревает в горле. Среди груды подушек лежит стройная женщина, ее голова безвольно повернута в сторону, а каштановые волосы перекинуты за спинку кушетки. Скромные одежды распахнуты достаточно, чтобы обнажить бледное плечо, и грудь быстро вздымается и опадает от лихорадочного дыхания. Се Лянь едва успевает узнать в ней одну из кухонных слуг, потому что слишком увлечен знакомой фигурой, что стоит позади нее, приникнув ртом к нежному местечку между шеей и плечом. Ошарашенный Се Лянь делает шаг назад, затем другой, пока не натыкается ногой на дверь. Она предательски скрипит, поворачиваясь на петлях, мгновенно уничтожая надежду на бесшумный побег. Горящий алый глаз моментально смотрит вверх, тут же выхватывая силуэт Се Ляня. Всё застывает в мертвенной тишине, словно из комнаты исчез весь воздух. Единственным звуком остаются слабые вздохи женщины на кушетке и кровь, что стучит в ушах Се Ляня, Глаза Хуа Чэна ошеломленно округляются, и что-то похожее на панику мелькает в чертах его обычно спокойного лица. Все вокруг такое красное. Его глаза, его рот, его одежда. Он медленно поднимает голову, и Се Лянь ненавидит себя за то, как все внутри него трепещет, пока он беспомощно наблюдает за тем, как двигается кадык Хуа Чэна, когда тот медленно проглатывает щедрый глоток горячей крови. Красивый рот испачкан алым, и, когда вампир размыкает окровавленные губы чтобы заговорить, удлинившиеся клыки сверкают в тусклом свете фонарей. — Гэ… — Извините! — выпаливает Се Лянь. С колотящимся сердцем, он разворачивается и убегает прочь.