Его Высочество Канифоль

      Яркий солнечный свет пробивался через белоснежные шёлковые занавески больших окон и отражался от дорогих фарфоровых ваз с цветами, золотых рам картин и декоративных доспехов рыцарей. Длинный коридор с высоким потолком, по которому то и дело проходила прислуга, полностью заполнился золотистым светом. Казалось, что даже воздух пропах этой роскошью, сияющей из каждого уголка огромного замка в центре столицы.       Отточенные уверенные шаги разрезали воздух, оставляя за собой шлейф благородства и решительность. Каблуки стучали по мраморному кафелю, заставляя всю прислугу замирать и кланяться их обладателю, когда звук приближался.       — Доброе утро, Ваше Высочество, — в унисон бормотали служанки.       Высокий юноша даже не обращал внимания на них, проходя мимо. Белоснежная шёлковая рубаха была идеально заправлена в чёрные узкие брюки и атласный жилет, поверх которого был накинут тёмно-зелёный расстёгнутый сюртук. Пепельные волосы, хоть и были уложены без единого изъяна, всё же невольно развевались от каждого шага наследного принца.       Миновав десятки комнат и залов, он подошёл к большим дверям, и стоящие рядом дворецкие распахнули их, позволяя ему войти. Его зелёным, будто изумрудным, глазам предстал вид на большой светлый кабинет. В центре комнаты стояли две тёмно-синие софы напротив друг друга и небольшой деревянный столик между ними. Вдоль одной из стен были шкафы, заполненные книгами, и один сервант с бутылками разных вин, Бурбоном и бокалами. На других стенах — дорогие картины в золотых рамах. Под одной из таких картин был камин, который зажигали только холодными зимними вечерами. Напротив окна стоял большой дубовый стол с бумагами на поверхности. За ним, на широком стуле, обшитом синим бархатом, сидел седой мужчина в чёрном сюртуке. Он выводил буквы на листах бумаги своим пером и, услышав звук распахнувшейся двери, поднял голову.       — Хайтам, сын мой, проходи, — мужчина улыбнулся и встал с места, положив перо рядом с чернильницей. — Я и забыл, что ты сегодня возвращаешься из Академии. Я, честно, не узнал тебя сначала. Ты очень возмужал.       Король прошёл по узорчатому красному ковру к стеклянному шкафу и достал два стакана с бутылкой Бурбона.       — Доброго дня, отец, — лицо аль-Хайтама даже не дрогнуло. Он зашёл в кабинет, и слуги закрыли за ним дверь. — Прошло три года, неудивительно, что я подрос.       Аль-Хайтам прошагал по ковру к столу короля и провёл рукой по столешнице, сметая тонкий слой пыли, который служанки ещё не успели убрать. Казалось, что он не был рад своему возвращению во дворец. Юное лицо не загорелось улыбкой, в его выражении не появилось и малейшего намёка на счастье. Принц оставался невозмутимым и серьёзным, скрывая все свои эмоции глубоко внутри.       — И правда, — усмехнулся король и протянул сыну бокал с алкоголем, не наполненный даже на треть. — С возвращением домой, сын.       — Благодарю, отец, — аль-Хайтам кивнул и принял бокал, всмотревшись в его содержимое перед тем, как сделать небольшой глоток.       — Расскажи старику про Академию. Много ли изменилось за эти двадцать пять лет, что я там не был?       Король сел на софу и указал на место напротив, приглашая присесть и своего сына. Аль-Хайтам принял приглашение и поставил стакан с Бурбоном на столик, расположенный рядом. Он ещё раз осмотрел комнату, перед тем как ответить:       — Не думаю, что Академия сильно изменилась с тех времён, как Вы учились там, — он говорил чётко и достаточно громко. — Грамота, арифметика, искусство, наука — всё одно и то же. Вероятно, изменился только Верховный Профессор.       — Да, знаю. Леди Нахида сделала невозможное и стала первой женщиной во главе Академии. Она заслужила большого уважения среди других научных деятелей.       — Она лично принимала мою выпускную научную работу.       — Вероятно, это было нелёгким испытанием для тебя.       На минуту между ними наступила тишина. Аль-Хайтам редко общался со своим отцом, а потому тем для разговора найти не мог. Король часто бывал занят, и юный принц всё своё детство провёл с матерью и гувернантками. Казалось, что он вовсе и не знает своего отца, да и отца толком-то не было — одно лишь название. В первую очередь он всегда был королём, даже с матерью вёл себя так, будто она была просто служанкой. Для Хайтама это был главный страх — стать таким же, как его отец: бесчувственным королём, который не уважает никого, даже свою жену.       — Что ж, — король прервал угнетающую тишину, — мне нужно продолжать работу. Спасибо, что зашёл ко мне, сынок.       — Конечно, — кивнул принц и встал с места. — Не буду мешать.       Аль-Хайтам уже направился к двери, но услышал тихий звук глухого удара о ковёр. Он обернулся и увидел своего отца, лежащего на полу.       — Отец?       Юноша сначала и не понял, что произошло. Он осторожно подошёл ближе к королю и, пытаясь понять, что с ним произошло, склонился над ним.       — Отец? — он обратился к нему снова, но он не услышал никакого ответа — только слабое дыхание.       Осознание, что королю, вероятно, нужен лекарь, пришло в ту же секунду. Принц приподнял его и аккуратно уложил на софу. Следом подошёл к двери и распахнул её.       — Зовите лекаря, — спокойно проговорил Аль-Хайтам, обращаясь к дворецким. — Королю плохо.       Слуги тут же убежали на поиски. Принц казался таким невозмутимым, будто его и не заботило состояние отца вовсе, однако его рука сжимала рукоять двери так сильно, что костяшки на ладонях побелели. Аль-Хайтам посмотрел на короля. В его взгляде проскочили беспокойство и печаль, которые он попытался скрыть за невозмутимым выражением лица.

***

      Изящный зал с высокими потолками, золотыми люстрами и стенами с узорами был заполнен людьми. Мужчины в дорогих чёрных смокингах и дамы в элегантных платьях, сшитых из шёлка и атласа, сидели в партере и ложах. Сиденья под ними были обшиты красным бархатом. Все присутствующие наслаждались тонкой игрой скрипки в сопровождении пианино.       Юноша с идеально уложенными светлыми волосами, в шёлковой белоснежной рубахе и чёрных брюках стоял на сцене. Он прижимал скрипку к своему плечу, водя смычком по струнам. Казалось, будто всё его тело стало тем самым смычком. Его светло-карие, почти янтарные глаза были прикрыты, а сам он слабо двигался в унисон с правой рукой. Он был погружён в свою игру, в свою музыку, которой аккомпанировали звуки пианино. При взгляде на парня можно было решить, что он и вовсе забыл о том, что находится на сцене, что сотни глаз направлены на него и что все слушали его с откровенным восхищением. В этот момент для музыканта существовали только он и его скрипка, звучащая настолько идеально, что завораживала всех вокруг.       И когда его исполнение было окончено, он будто вышел из транса. Стены театра отразили бурные овации зрителей, а огромные красные шторы спрятали собою юношу и его пианиста сразу после поклона и его очаровательной улыбки.       — Ты снова ускорился в середине первой части фа минора, — пробурчал недовольный Аято, спускаясь со сцены.       — Это мой сольный концерт, — самодовольно улыбнулся Кавех, идя перед ним. — Я имею право иногда добавить собственную изюминку в композицию Вивальди.       — В следующий раз постарайся предупреждать меня, когда захочешь импровизировать, — пианист был готов рычать на зазнавшегося скрипача. — Тяжело поспевать за твоим темпом, когда я не знаю, что ты выкинешь в следующую секунду.       — Аято, ты слишком узко мыслишь, — блондин лишь махнул рукой в его сторону, открывая дверь своей гримёрки. — Ты должен чувствовать музыку, а не играть по нотам.       — Теперь я понимаю, почему от тебя сбежали все пианисты.       — Хочешь последовать их примеру?       — Если бы я только мог… — с этими словами Аято скрылся за поворотом узкого коридора за сценой.       Кавех усмехнулся и закрыл дверь гримёрной. Стоило ему оказаться в абсолютном одиночестве в небольшой комнате, освещённой тусклыми свечами на туалетном столике с большим зеркалом, он тяжело выдохнул и его ухмылка пропала. Блондин подошёл к красному креслу и убрал скрипку в футляр, оставленный на нём.       Чувство пустоты и неудовлетворённости собой накрыли его с головой. Погружённый в мысли, он сел на небольшой бархатный пуфик перед зеркалом, смотря на своё отражение. Тихий треск свечей давил на виски и угнетал Кавеха ещё больше. Казалось, что он достиг своего пика, что уже ничего никогда не принесёт ему удовольствия. Он был лучшим скрипачом королевства, первой скрипкой оркестра Большого Театра, давал сольные концерты. Им восхищались, его любили, его желали. Но всё это казалось пустым, ненужным и даже отвратительным. В свои двадцать три года, из которых он почти двадцать лет подарил скрипке, юноша уже потерял смысл жизни и ориентиры в ней. Ему оставалось лишь держаться за своё место в обществе и играть роль жизнерадостного и самоуверенного скрипача.       Из мыслей его вырвал настойчивый стук в дверь гримёрки.       — Войдите, — проговорил Кавех, добавляя немного напора в звучание собственного голоса, чтобы человек, кто бы он ни был, услышал его.       Дубовая дверь распахнулась, и в отражении зеркала скрипач увидел стройную женщину средних лет. Её изящное синее платье в пол, сшитое из шёлка, идеально подчёркивало фигуру, не испорченную даже годами. Длинные светлые, почти седые волосы спадали по плечам. В руках она держала трубку, над которой поднимались клубы дыма.       — Леди Нин Гуан, — пролепетал Кавех, поднимаясь с места и поворачиваясь к ней. — Какое счастье увидеть Вас снова, — притворно улыбнувшись, он сделал неглубокий поклон.       Нин Гуан была вдовой и уже давно положила взгляд на юного музыканта. Она посещала все его концерты, приглашала на собственные балы, оплачивая его выступления, и дарила дорогие подарки. Кавех не раз пытался отказаться, но она всегда игнорировала его. Для богатой вдовы это было своеобразным развлечением, и она не раз намекала на продолжение их коротких свиданий, но юноша всё же находил в себе силы отказать или улизнуть.       — Твоя игра, как всегда, изумительна, милый, — улыбнулась Нин Гуан и прошла внутрь. После уселась в кресло. В гримёрке скрипача она чувствовала себя, как дома, ведь бывала здесь не первый раз. — Это же был Вивальди, я права?       — Да, — неловко улыбнулся Кавех, стоя на месте как вкопанный. — «Времена года», — уточнил он.       — Конечно, — улыбнулась женщина.       По её глазам было заметно, что её совсем не интересовали композиция или её название. Уверенный взгляд блуждал по телу скрипача, а губы растягивались в ухмылке, втягивая из трубки новую порцию табака, проникающего в её лёгкие и немного опьяняющего сознание.       — У меня для тебя подарок, — после недолгого молчания произнесла Нин Гуан и подошла к открытой двери.       Её служанка протянула продолговатую бархатную коробку. Она взяла её в руки и, закрыв дверь перед девушкой, оставшейся в коридоре, подошла к Кавеху, протягивая подарок.       — Леди Нин Гуан, не стоило, — скрипач попытался отказаться, вытянув руки вперёд.       — Я настаиваю, — женский голос прозвучал уверено и непривычно низко.       Скрипачу ничего не оставалось, кроме как взять коробку. Его тонкие длинные пальцы, немного подрагивая, аккуратно открыли её. Внутри блеснули дорогие золотые карманные часы. Тонкая цепочка сияла на свету, а циферблат был украшен мелкими красными камнями. Глаза Кавеха расширились в изумлении. Часы были дорогими и очень красивыми, и он знал, что его будет мучать совесть, если он решится достать их из коробки и носить с собой.       — Это рубины, — прокомментировала Нин Гуан, наблюдая за реакцией юноши. — Надеюсь, они придутся тебе по душе.       — Это слишком дорогой подарок, леди Нин Гуан, — еле проговорил Кавех, закрывая коробку. — Я не могу его принять.       Он попробовал вернуть ей коробку, но женщина лишь взяла её в руки и положила на туалетный столик. Это действие позволило ей приблизиться к юноше, и её горячее, пропахнувшее табаком дыхание обожгло его ухо.       — Я не приму их назад, — прошептала она и сделала пару шагов в сторону двери. — Я бы хотела провести с тобой больше времени, но меня ждёт моя племянница, — Нин Гуан подошла к выходу из гримёрки и повернулась к Кавеху ещё раз перед тем, как выйти. — Буду ждать твоего следующего выступления, милый.       Вдова вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.       Блондин тяжело выдохнул и упал на пуфик перед зеркалом. Всё время, что она была здесь, его тело было натянуто, как струны его же скрипки, и только сейчас он смог расслабиться. Кавех посмотрел на коробку с часами и уронил голову на свои руки, уперевшись локтями в колени. Это были уже третьи часы от Нин Гуан, с которыми он никогда не сможет выйти в свет…