Драббло-булочки со всех уголков Тейвата

      Пёрышко в руках       На закате трижды прокричал вдалеке чей-то крылатый спутник, кружа над тренировочной площадкой для полётов. Тогда Махайра начала готовить ужин.       Готовила она на совесть — как на целый полк до смерти голодных наездников на кукузаврах. Чистила початки злакофрукта и обжаривала окуня до хрустящей корочки, помешивала большой деревянной ложкой пламенное тушеное мясо, источавшее такой запах, что хотелось обглодать собственные пальцы. Время от времени Махайра задумчиво посматривала на него, но, замечая, что поймана с поличным, уходила на другую сторону крошечной кухни, искать на самом деле не нужную ей соль. Не из робости — это чувство она и чувством не считала, — а просто потому что явно следовало что-то сказать, хотя говорить ей не хотелось.       Например, что-то о том, что сейчас принимать гостей — не лучшая идея; что ей вообще неохота кого-то принимать и что напряжение в доме сравнимо с искрой, от которой занимается пожарище. Менелик бы послушал и пожал плечами, по-прежнему не сводя глаз с шаров над обсидиановым тотемом Вайоб и оценивая состояние воздушных потоков. Не из вредности — жену-то он всё-таки чуть-чуть любил, — а просто потому что, опять же, крыть нечем. Времена тревожные, Теноч куда-то запропастился и ни словом о себе не сподобился напомнить, а Тупак, великан Тупак, способный кулаками дробить горы и драконьи черепа, приползёт к ним на утёс Куауакан, повергать в шок детишек и спать под открытым небом, потому что в доме ему места нет и он с этим вполне свыкся.       Что до Махайры — так она просто воспитывалась по-старому и не в её правилах значилось закатывать пиры без веской причины. Даже если речь шла о друзьях. Даже если это были очень близкие мужнины друзья. В этом крылось что-то положительно практичное и до зубного скрежета аскетичное. Иными словами…       — Тоска.       — Ты что-то говорил? — донеслось из-за приоткрытой двери.       Нет, всё-таки слух у неё отменный — за шкварчанием масла и звоном тарелок уловить этот безнадёжный вздох.       — Ничего.       — Вот и молчи.       Казалось, что Тупак не очень торопился, и это раздражало Махайру. Она хотела как можно скорее расправиться с гостем, чтобы снова почувствовать себя в своей тарелке, спрятаться в своём гнезде, как ядовитая змея, и шипеть оттуда на недружелюбно настроенных прохожих.       Некоторые смеялись над её нелюдимостью, над тем, какую заметную печать та наложила на её лицо — красивое, впрочем, столь же, сколь и хищное, с кожей цвета красной глины. Она заплетала свои смоляные блестящие волосы в тугие толстые косы, из которых не выбивалось ни прядки. Большую часть времени она пропадала в небе вместе с Шочи — как и все, казалось бы, но всё же иначе, выискивая там что-то, понятное ей одной. Она не была его женой в самом привычном смысле этого слова. Порой Менелик считал их брак всего лишь удачной сделкой двух очень хитрых людей, и по сей день эти люди тщились обмануть друг друга, ухватить за нос, шлёпнуть по ладони, как в детской игре. А порой, как сейчас, в ясный вечер, она делала то же, что все супруги — стояла у плиты, проклиная весь свет.       — А чего он жену не прихватил? — спросила Махайра, появившись за его спиной у крыльца. — У меня бы компания была — всё лучше, чем сидеть и слушать, как вы треплетесь.       — Ты же знаешь, нет у него жены, — Менелик закатил глаза.       — Нет?       — Нет. Но бабы его любят.       Он почти затылком ощутил, как брови Махайры сдвинулись к переносице, и поспешил оправдаться:       — Я ему чуток завидую, по-товарищески. Кроме той части, где надо затылком с каждой балкой целоваться.       — Ну-ну, — она скрестила руки на груди. — А что он нас к себе не пригласит? Всё сюда шастает. Своего дома у него тоже нет?       В сгущающихся сумерках промелькнула чья-то маленькая фигурка верхом на кукузавре. Он понятия не имел, куда можно было лететь на ночь глядя, рискуя врезаться в скалу или застрять на верхушке дерева. Нгубу, если дело было не срочным, прятал голову под крыло и прикидывался ветошью, не стоило даже думать о том, чтобы вскочить к нему на спину и отправиться парить в тёплых потоках, выискивая исполинскую фигуру на дорогах. Надоело ждать. Запах пламенного тушеного мяса потихоньку сводил с ума.       Менелик не ответил на вопрос. Он только поправил шляпу и поднялся с деревянной ступеньки, махнув рукой.       — Потом.       Махайра остановила его одним жестким взглядом орлицы.       — Сегодня будем делать ребёнка, так что даже лучше, если он заночует снаружи, имей в виду.       — Опять ты за своё, женщина…       — Сейчас растущая луна, идеальное время для зачатия, — не унималась она. — Иди, поищи его. Только не так, чтобы мне пришлось после искать вас обоих.       Менелик поёжился, словно за шиворот кто-то бросил маленькую льдинку. Махайра в своём отчаянном стремлении понести его не удивляла — его удивляло собственное равнодушие к данной затее.       Мерно урчали сквозь дремоту кукузавры, внизу ветер разглаживал волны густой колышущейся травы, пока он скакал по скалам, точно горный баран, всё ниже и ниже, предусмотрительно оглядев окрестности с самого высокого пика. Ум пустовал, не было, казалось, ничего радостного, но и печального тоже не было, не считая исчезновения Теноча. Всё то же, скучное и привычное, утопающее в обманчивом покое — от кряжа Тецкатепетонко до утёса Куауакан. Где-то между этими двумя точками замер в трансе Санхадж, а Сундиата уснул, едва не уткнувшись в кружку с пивом, и Ванджиру зализывает раны после стычки с кем-то сильным и устрашающим. Даже Буркина, ясное дело, опустил веки и погрузился в сон, где они с Конгамато вновь соревнуются в том, кто быстрее достанет пламегранат. Откуда бы ему знать? Но он знал, даже если сам не придавал значения тому, как это случилось. Знания эти не относились к категориям пророчеств или видений. Они просто были с ним, вот и всё.       Тупак оставался вне их. Он всегда делал то, чего от него не ждали — например, заявлялся в гости поздним вечером. Менеликом он мог бы играть в тлачтли, предварительно свернув и сжав до формы мяча, в последнюю очередь озаботившись тем, жив ли он вообще. Но Тупак не играл, потому что его участие в матче считалось бы жульничеством. Один шаг его равнялся трём шагам Менелика, один вдох — трём вдохам. Мяч, которому нужно было бы оказаться в кольце, улетал за пределы площадки с такой скоростью, что исчезал из виду. И Нгубу не смог бы за ним угнаться.       Он не стал будить Нгубу, свернувшегося в перьевой шар в гнезде, и пошёл по дороге на своих двоих, чтобы всё было по-честному — ниже и ниже, через подвесной мост, под которым резвился одинокий кохолазаврик, улизнувший от родителей. Он шёл на свет звёзд, на вспыхивающие огни сторожевых постов, где днём и ночью пылали жаровни, смотрел на растущую луну и думал об их с Махайрой первенце.       Надеюсь, Теноч не объявится с дурными вестями на хвосте до того.       А до чего?       В ночи тихонько звякнуло ожерелье из самоцветов и меховой воротник защекотал шею, когда он забрался на вершину холма — ниже, у лазурного побережья, раскинулся огромный синий шатёр, похожий на тканевый дворец, и исполинского роста человек сидел на песке в лунных лучах, вытянув ноги к волнам. Веткой он рисовал что-то на влажной земле, и ветка эта по размерам вполне могла бы сойти за молодое деревце. Тупак с иссиня-тёмной бородой, укрывшей щёки. Его объяло желанием коснуться этой бороды, точно священной реликвии. Он подумал:       Ничего не изменилось с прошлых дней.       Менелик отступил на несколько шагов, разбежался и прыгнул вникуда с обрыва, заорав во всё горло:       — Лови!!!       Он был словно маленький кукузаврик, безрассудный, упущенный из-под надзора матери. Его крик подхватили скалы, понесли дальше по всему Натлану, сначала к кряжу Тецкатепетонко и на восток, к Стадиону Священного пламени. Он бы упал и разбился, бескрылый птенец, безнадёжное дело, но Тупак, великан, двигавшийся с ловкостью кошки, изумлённо вскочил и протянул вверх руки, который подхватили его, удержав от пропасти смерти, и он утонул в их бережности, одним глазом наблюдая, как шляпа, точно пёстрая бабочка, слетела с его головы и, закружившись, присела на вкопанный у воды валун.       — Молодец, — вырвалось у Менелика обегчённое. — Молодец, Тупак…       Глаза, две янтарные точки, обшаривали его вместе с пальцами, выискивая ушибы и переломы, но не находили ничего.       — Да брось вертеться, летяга, я тебя ещё не осмотрел.       Высота была не такой уж чудовищной, однако когда Тупак наконец поставил его на землю, нахлобучив шляпу на макушку, икры сводило незнакомым доселе приятным спазмом.

***

      Могучая волна       В племени Повелителей Ночного Ветра он нашёл высокую красивую женщину в тяжёлых серьгах, которая не была падшей, но согласилась разделить с ним ложе без долгих разговоров. Она была одной из жриц и не ставила никаких правил. Такое случалось и раньше, Тупак просто прежде не задумывался, что предшествовало постели. Если бы его спросили, он бы развёл руками со словами «оно само так», как оправдывающийся за шалость ребёнок. Ему не нравились слова «снять» или «соблазнить», потому что ни одно, ни второе не подходило в полной мере. Просто женщины любят высоких и прославленных воинов. Просто женщины любопытны. Женщина первой окунулась в брызнувший из разрушенных гор горячий источник, прежде чем Тупак взял её сначала на камнях, а затем в воде, заглушая крики птиц. Он уже забыл её имя.       Мужчины тоже были — иногда, из любопытства, реже болезненно и чаще с игрой в «снежки». Был Менелик — слишком давно, чтобы копаться в памяти, и всё же того стоивший. Менелик, юноша с именем как у драгоценного камня или симпатичного цветка.       Он провёл с жрицей из племени Повелителей Ночного Ветра час или два, а затем снова засобирался в дорогу, не раскрывая цели и маршрута.       — Надеюсь, ты найдёшь то, что так упорно ищешь, — сказала она ему на прощание.       Но он ничего не искал. Он лишь собирался погостить.       — Я давно здесь не был.       Менелик упорно пытался следовать его широким шагам, хотя казалось, что он не шёл, а прыгал, размахивая руками.       — Ничего, ещё насмотришься на Очканатлан и… всё остальное… Притормози, а? Я за тобой не поспеваю.       Тупак хмыкнул и отвернулся. И идти стал помедленнее, пускай это никогда Менелика не спасало.       — Твоя жена нас заждалась. Что на ужин?       Его жену зовут Махайра — загорелая воительница с чёрными локонами, молчаливая, как обсидиановый столб Вайоб, неподкупная и не одурачиваемая его простодушием. Тупак бы дорого дал за то, чтобы понять, почему же он не нравится Махайре, когда прочим женщинам — ещё как. Не могла же она читать мысли.       — Пламенное тушеное мясо, суп со злакофруктом… — перечислил Менелик.       — И вулканоторт? — улыбнулся Тупак.       — И вулканоторт.       На середине пути он играючи подхватил Менелика одной рукой и усадил к себе на плечо, как говорящего попугая.       — Я давно здесь не был, — повторил он. — Кажется, что даже скалы изменились. Видел Аидзу и Санхаджа, они без устали ткут свитки в подземельях Тецкатепетонко. Дурни. Пожалуй, славно, что я их не позвал с собой.       — Махайра бы свихнулась, — ухмыльнулся Менелик, взъерошив ему волосы. — Сдаётся мне, ты много с кем повидался за эти дни, а, Мецтли? Не лги, я твои аппетиты знаю.       — Что поделаешь…       — Например, не трахать всех подряд?       — Ты просто женился и завидуешь.       — А я не осуждаю, не дуйся. Я ведь тоже когда-то…       — Вот именно, когда-то, — заключил Тупак, ловко перебираясь по уступам и даже не запыхавшись.       Менелик словно задумался, явно находя это лучшим занятием, нежели чем баюкать тревожно бултыхавшийся в животе желудок, от которого вверх к горлу ползла тошнота.       — Что, молоточку плохо с наковальней? Вольное прошлое вспоминается?       — Иди ты.       — Сам иди, — тут Тупак с усмешкой подсадил его на вершину скалы, пронаблюдав, как тот вскарабкался к первой лесенке. — Расскажи, как оно — быть женатым.       Свободные натланцы имели право приводить в свою постель кого угодно — при условии, что кандидат так же свободен от уз брака или любых иных отношений. Не то чтобы обратное жёстко порицалось или наказывалось, но в обществе на изменников посматривали с характерным неодобрением, звучавшим вслух лишь за закрытыми дверями. Тупак не мог ручаться, что все его женщины и мужчины были свободны. Как-то сложилось, что его это почти не трогало. Он так и вовсе — всегда мимо проходил.       — С Махайрой нелегко. Зато она сама — почти как герой. Такая, знаешь… Надёжная.       — Ты словно дубину свою нахваливаешь, сын кукузавровой самки.       — Порази тебя Шиукоатль, Тупак.       Они рассмеялись, как старые друзья. Они постарались заглушить проскользнувшие нотки неловкости. Они пытались не раздевать друг друга глазами.       — Ну что ещё? Что пялишься-то?       — Она тебе не подходит, — помедлив, со знанием дела заявил он.       — Да? Кому же тогда занять её место? — поднял брови Менелик.       Тупак лишь пожал плечами — как всегда случалось, когда он говорил то, что было ясно и доступно ему, тогда как для других оставалось не более чем утверждением, сказанным потому, что больше нечего сказать.       — Лучше бы ты жил один.

***

      Пёрышко на ветру       Клёкот кукузавров совсем стих.       Наевшись досыта, он достал из сумки тайком прихваченную сампоньо, выдав несколько коротких отрывистых нот невпопад — увидел, как осоловелый взгляд развалившегося на траве Тупака зашевелился, задержался на его лице, и всхрап, собиравшийся было подняться со дна глотки, захлебнулся в тихом вдохе.       — Заткнись, певун.       — Чёрта с два, — пьяно оскалился Менелик, прикрывая глаза.       — Дай поспать…       Видно, снилось что-то хорошее.       Махайра сегодня была паинькой — на удивление, ведь в последнее время её настроение беспорядочно скакало вверх-вниз, живя своими, одному ему понятными законами. Может быть, потому что стояла растущая луна и наступала самая пора зачать ребёнка. Но он всё ещё не вернулся домой. Он и не хотел туда возвращаться — не сегодня и не сейчас, пусть Шиукоатль хоть наложит кучу на его брак. Он сделал вдох, заиграв мелодию по-новому — мягко и негромко, трель за трелью, покачивая носком ботинка. До того, как прослыть героем Натлана, он прославился как музыкант. А Махайра ненавидела музыку, черт её знает, почему.       — Тупак.       — М… Чего?       — Ничего, не болтай… Просто слушай меня.       В третий раз он вдохнул, оживляя в руках сампоньо.

***

      Ведь я мог бы сбежать, каким бы странным или бредовым это ни казалось. Я мог бы жить с тобой у Народа Родников, купаться в горячих источниках и есть рыбу вместо вулканоторта или пламенного тушеного мяса. Не думай, что я слишком пьян, раз говорю так. Не думай, что я слишком мал для тебя, потому что, как известно, мал да удал. Я женат. Я люблю и желаю Махайру, но и тебя желаю тоже. Тупак, Тупак, Тупак — как мало нужно для счастья, всего лишь твой приход в сумерках, всего лишь длинная дорога, которую я пройду на твоих плечах, всего лишь ужин в компании той, что всё обо мне знает, всего лишь наши взгляды, которые одинаково подскажут ей нас отпустить. И поляна близ тропы, что ведёт к племени, и мягкая трава, и вино, которое мы пьём, и сладкое медовое питьё, о котором мы мечтаем, напевая друг другу колыбельные.       Тупак. Единственный, между кем и собой я готов ставить знак «равно», моё давнее наваждение, подарок, о котором я мечтал, но которого у меня никогда не будет. Тот, у кого я лежу на коленях, чья рука касается моих волос, даруя мне благословенный покой во хмелю.       Тупак. О, жизнь, не забирай его у меня так рано, ибо час его ещё не пришёл.

***

      — Махайра хочет ребёнка…       — Так дай его ей, давно пора. Сколько вы уже женаты?       — Год или… ик! Чуть больше.       Время летит быстро, как лист, подхваченный ветром. Даже в темноте он умудрился поймать этот лист, лёжа у Тупака на груди — здесь так много места, что свалиться не выйдет и во сне. Здесь тепло, как в пасти у драконов из древних сказок, ухом он прижался к сердцу, слушая, как течёт кровь.       — Будь я женщиной, ты бы сделал мне ребёнка?       — Не одного, — отозвался со смешком Тупак. — Но ты не женщина.       — И то верно…       Утопая во мраке и наблюдая за тем, как гаснут огни в племени, он снова заговорил:       — Я бы сделал тебе ребёнка, будь ты женщиной. Женщиной-великаном, женщиной на всю кровать!       — Ну, ну, — остановил его Тупак. — Мечтать не вредно. Жаль, что Махайра этого не одобрит. Она как ваши кукузавры — один партнёр на всю жизнь и не больше. Не прощает предательства.       Что он мог ответить? Тупак словно бы медленно, но верно подводил его к тому, сколь фатальным было решение о женитьбе. И выпитое, заполнявшее сейчас черепную коробку, плескавшееся в ней туда-сюда, наводило только на одно озарение: он потерял Тупака навсегда. Только сокрушаться не было сил. И не имело смысла.       Взгляд Менелика упёрся в ломтик месяца на небе.       — Растущая луна.       — Что?       — Отличное время для зачатия. Так она сказала. Сказала, сегодня ночью сделаем ребёнка.       — О как…       Тупак вздохнул то ли опечаленно, то ли с пониманием — грудь его при этом поднялась и тут же опустилась, а Менелик, как младенец в покачивающейся колыбели, замолчал.       — Ты этого не хочешь, неправда ли?       Менелик, сомневавшийся, как и Тупак, что ему удалось избежать отцовства в прошлом в принципе, сказал:       — Не хочу.       — Чего же ты тогда хочешь?       Теперь он лежал на спине, ладони Тупака медленно массировали ему живот. Ему было хорошо. Он ответил:       — Тебя. Хотя бы сегодня.