Драббло-булочки со всех уголков Тейвата

      Игла в руке Джебраила летает туда-сюда, заканчивает очередной шов. Крови, кажется, не так уж и много. Смотришь на его лицо — даже не побледнел, сидит себе, поджав губы. И не скажешь, что больно. Тирзад знает: штопать раны самому себе на деле просто невыносимо. А ещё Тирзад готов признать, что никогда бы такого не провернул. Будучи трезвым уж точно.       У него ещё трясутся пальцы, хотя эхо взрыва, пронёсшееся по коридору из песчаника, давно стихло, как и улеглась поднятая в воздух элементальными реакциями пыль. Они даже покинули гробницу, над головами у них пока ещё звёздное небо, слава Руккхадевате. Но Тирзад не может выкашлять из лёгких песок. Более того, ему чудится, что от присутствия Джебраила рядом, от его коротких реплик, от его пустынного акцента песка меньше не становится.       — Почему ты не попросил о помощи Джехт? — возмущается он, морщась от металлического запаха крови. Слабого, но ощутимого. — Разве можно так самому…       Джебраил поворачивается к нему. И, кажется, усмехается — рот у него кривится в нечто подобное.       — Пустыннику не так уж трудно зашить себе царапину. С этим любой человек справится — лишь бы сноровка была.       — Я не смогу, — качает головой Тирзад. Смотрит, как бывший выходец из «Тутмоса» влажной тряпицей стирает кровь. Пару раз проходится по торсу, по терракотовой коже, по многочисленным шрамам. Многие столь свежие на вид, что пугают. Многие застарелые, но оттого не становятся менее жуткими.       — Что смотришь? — хмыкает Джебраил.       Пустынники не отличаются особыми манерами и речь у них краткая. Скудная, как редкие оазисы в пустыне. Тирзад ищет припрятанную за походной сумкой бутылку.       — На твои шрамы, — честно признаётся он. — То ещё зрелище.       То ещё… Что за неопределённая формулировка? Он все никак не может сдержать дрожь в руках и песок царапает ему глотку до того, что трудно говорить. А Джебраилу хоть бы хны, чтоб он подавился. Ещё сильнее раздражает то, что ответно его собственным состоянием он не интересуется.       Просто Тирзад вечно забывает — Пустынники ценят дела, а не слова. И даже чувства выражают поступками.       Джебраил не мешает ему напиваться. Зато самому до шатра дойти не даёт, подхватывая на руки, как ребёнка. В ушах шумит, Тирзад знает — это шум его мыслей и чувств. Целый букет ощущений умудряется он испытать, невольно вжавшись щекой Джебраилу в грудь и не решаясь ухватиться ослабевшей рукой.       Сухая и тёплая кожа напоминает нагревшийся на солнце камень. Очень твёрдый камень, с перекатывающимися мышцами, с текущей внутри жизнью.       Вопреки всему, очки остаются при нем до самого конца. Джебраил стаскивает их, но в сторону откладывает бережно. Он всё это время непозволительно близко. То перегнется через него за своей сумкой, то стряхнёт с щеки песок. Тирзаду кажется, что с ним играют — то ли не дают, то ли не договаривают положенного. Что было бы, в целом, логично, если вспомнить события сегодняшнего дня.       Он проглатывает свой страх вместе с немым вопросом. Осоловело заглядывает в янтарные глаза Джебраила. Жёсткий тёмный волос, собранный в косичку, щекочет лоб. Близко, очень близко. Тирзад кашляет — песок рвёт ему легкие и он так хочет вернуться домой.       — Оставь меня, — лепечет он пьяно. — Ты ранен…       — Царапина, — коротко отвечает Джебраил. — Аль-Ахмар за всеми смотрит. Даже во сне.       Он говорит это, а потом целует Тирзада в губы. Затем ещё и ещё, словно упал почти замертво на берегу оазиса и в последний миг сделал живительный глоток. И вроде кажется, что это уловка какая… Но Тирзад с наступлением ночи и сам сдаёт позиции. Может быть, завтра утром они вновь сцепятся, пока Джехт не вмешается, как она любит.       Путешественница и Паймон, конечно же, будут пытаться унять его подозрительность. Но это завтра, не сейчас.       Он ловит себя на мысли, что понятия не имеет, как расстегивать ремешки Пустынников. У Джебраила их так много, длинный широкий шрам пересекает грудь от плеча до торса и тоже похож на ремешок в темноте. Тирзад почти вслепую и медленно поглаживает его, как по тонкому льду идёт. И отрывается от его губ только чтобы вдохнуть и приникнуть снова.       — Лежи, — говорит Джебраил. А вернее фигура во мраке, где даже глаза его с трудом видны. — Сам раздену, только запутаешься.       Он так хорошо и ловко вытягивает Тирзада из академских шмоток, что почти охота ревновать. И всё это время его руки, припорошенные песком, он сам, его тело… Тирзад не может перестать касаться. Он греет руки об плечи Джебраила обожженные солнцем тысячу раз. Он хочет целовать их, эти треклятые плечи, за которыми и спрятаться не зазорно — ни мужчине, ни женщине. Джебраил прикусывает ему сосок, откинув мягко на лежанку, когда Тирзада все же озаряет.       — Остальные услышат. Джехт…       Лица Джебраила ему уже не увидеть, но в его голосе он снова слышит намёк на усмешку:       — Она уже не ребёнок.       Эти четыре слова оседают в теле приятным, знакомым теплом. Его заводит то, как говорит этот человек. Как двигается, сражается, замыкается в себе и даже молчит. И то, что он совершенно беззастенчиво даёт понять о своих желаниях.       — Ты похож… — шепчет Джебраил, распаляя его методичными ласками.       Вино плещется в голове вместо мозгов. Тирзад, зажатый между ним и спальником, даже не думает уточнять, на кого же он похож. Завтра, может быть.       Джебраил оставляет несколько жарких, как красные пески, поцелуев на животе. И будто исчезает из виду. Но Тирзад, двинув бёдрами навстречу влаге его рта, чуть не теряет сознание от нахлынувшего наслаждения. Ему кажется, что Джебраил спорил с ним все эти дни, изучал исподтишка только для этого. Мысли спутываются в непонятный комок, потрескавшиеся губы на шее, влага между бёдер, запах лекарств от забинтованного плеча, и песок повсюду. Во рту, в лёгких, меж пальцами, вцепившимися в чужую спину до кровящих царапин. Он не может стонать громко — горло присыпано песком, язык тоже. Тирзад не стонет — он мычит, пока Джебраил, обнимая и беря его во тьме шатра снова и снова, говорит:       — Ты похож на неё…       Тирзад с судорожным вдохом сжимается вокруг его члена, на мгновение переставая бесцельно шарить рукой между лопаток. Он не видит, лишь чувствует — и ему хорошо от чуть грубоватой, быстрой ласки. Вверх-вниз, вверх-вниз, на пальцах вязкая влага. Он ослеплён удовольствием и не знает, получил ли Джебраил своё. Его сорванное дыхание щекочет Тирзаду ухо. Ладонь медленно растирает что-то по животу — он не успевает додумать, что именно. В сознании пустота, тело будто утопает в мягком облаке. Испарина стекает мелкими капельками по вискам, как кровь с припухших искусанных губ. Он, кажется, трезвеет — и бежит от этого мгновения, забываясь крепким сном пьяницы у Джебраила на груди.