Три

Он долго думал, почему всё-таки сказал «да». Были ли виной те три предательства, как три аксиомы или незыблемые постулаты? Немо не знал. Немо знал только три вещи. А лампа горит раздражающе жёлтым, ровным и ярким, который совершенно отличается от родного света в казарме. Короткий вздох. Он не любит войну. Ему не нравится привязанность. Он хочет сбежать, но не знает как. Эти три истины твердил про себя Немо, как молитву. За такое сравнение его можно было хоть сейчас отправить на расстрел. Но чужой взгляд привлекал внимание и бил под дых, брал за шею и давил, давил до посинения, до фиолетовых пятен и до последнего вздоха. Как только тот будет готов сорваться с обескровленных губ — давление исчезнет, а на губах появится ни с чем не сравнимое ощущение сухости и жёсткости наждачки — чужих губ, которые с готовностью компенсируют причененную боль. Как кажется. Немо бежит. Бежит от чувств и невзаимной привязанности. Трещины расходятся под ногами, но лёд крепкий и обещает выдержать. Только беги к берегу — не останавливайся и не думай — там ждут друзья из спец отряда, мнимое прошлое и, возможно, дорогие люди в нем. Там те, кому можно доверять и не рисковать собой. Так почему ты намеренно не бежишь туда? Побег от себя вдоль берега не несёт прояснения ни тебе, ни им. Предательство бьёт под дых и закручивает вокруг шеи виток невзаимности. Омут в чужих глазах двигается и живёт. Губы растянуты в ухмылке. Маска спущена. Кулак подставлен под голову. Немо слишком явно и долго смотрит. Мелькнувший блик в чужих глазах намекает на понимание. Горящие огни чужих медовых глаз невольно согревают — и Яков дергается, сбрасывает руки и выходит из-за стола. Никто не обращает на это внимание. Для чего были те разговоры о побеге? Чтобы на утро все забылось снова? Эмоциональные качели доводили до сомнений, подпиливающих опоры у аргументов, выращенных с трудом и в сомнительных условиях. Немо не верил себе. В живот Дорис вонзается колено — она пронзительно кричит, слезы брызжут их глаз, сжатых до боли. Девушка складывается пополам, кашляет страшно и судорожно. Кулак мажет по скуле, задевая нос. Противный хруст разбивает реальность на осколки. Дорис кричит громче, отплевывается от крови, силясь противостоять, но ее действия нерешительные и неуверенные, и этим она подписала себе приговор. Немо задыхается. Сжимает шею, трет, трет глаза, силясь почувствовать воздух в лёгких. Тело будто атрофировалось, в грудь бил ожесточенный страх. Видение было настолько ярким и реалистичным, что от этого хотелось взвыть ещё больше и выдрать щипцами из пыточной эти воспоминания из мозга. Такие операции вообще проводят? Иначе как объяснить внезапную амнезию? Чужие губы накрывают его, сминают, кусают, не щадя. Срывают постыдные стоны, вынуждая поддаваться и доверительно приоткрывать рот. Немо грубо прикладывают к стене, разворачивая спиной. Все последующее действо слилось в единый ком смазанных, но ослепляюще ярких чувств. Алые засосы не сходили больше недели. Хруст трения льдин усиливался и смелел. Действия повторялись изо дня в день. Сближение. Секс. Отторжение. Пустые будни. В темноте Немо пытался рассмотреть темнеющие пятна на груди и шее, чтобы удостовериться, что все это был не сон. Язвительные ухмылки шли вразрез с пустыми глазами. Яркие искры пылающих глаз не могли осветить бездонный омут. А тот замер, будто бы затаившись. Взгляд неживой и потерянный, ведь почти не выражает того, что рвется из недр души. Гробовая тишина, нет намека на жизнь. Затягивающий омут гуталина, в который хочется взглянуть ещё раз, зная, что тебе ответят, усмехнутся под маской, вопросительно поднимая брови, уже зная вопрос, написанный на лице юноши. Нога скользит в сторону больше обычного, грозясь неестественно подвернуться, но скользит в снег, тормозя. Все обходится. На этот раз. На этот раз он сам прижимает Якова к стене где-то у шкафов архива и вынуждает его себя трахнуть. Тот не раз поминает этот случай, сваливая всю ответственность на «шпиона». Яков часто провоцировал, срывая мнимую пелену всеобщего идеала. Он предпочитал смотреть в глаза голым недостаткам, не требуя напускного веселья и натянутой улыбки. Этим он привлекал. Сильней, чем нужно. Выстрел мажет мимо мишени в молоко, он разочарованно смотрит на Якова, со дна глаз которого поднимается недовольство, вперемешку с отвращением. Это ранит, больно и надолго, заставляя сжимать губы сильнее и сдерживать подступающую к горлу обиду. Промахнулся. «Ты больше не идеальный стрелок, Немо» — глупость имеет значительную ценность. Яков всегда говорил, что чувствует ложь. Яков беспрекословно понял, когда Немо начал меняться. Второй виток предательства давит на ребра, стискивая до оглушительного хруста. Нога провалилась, но первичный импульс вывел тело в равновесие. Бег продолжился. Трещины глубокими бороздами расходились от каждого касания. Яков рассказал всем. Немо молчал, о том, что Яков не любит войну, привязанность и хочет сбежать, став дезертиром. А Яков не молчал о тайном задании Вагнера. Пустые глаза смотрели продолжительно, руки скрестились на груди. Омут застыл, будто в ожидании, топя малейшие намеки на блики. Руки в тонких перчатках. Вразрез с глазами, теплые. Губы, сухие и повреждённые. Синяки, сгустившиеся под глазами нависающими тучами. Немо молчит, покачивая головой. Яков уходит. Немо бьёт себя по лицу ладонью с силой, чувственно, не сомневаясь ни на миг. Он не мог никак повлиять на события, происходящие вокруг него. Лишь массовка немого кино — он правда думал, что играет главного героя? Ни одно из действий не принесло нужного результата. Привязанность несла нескончаемую боль и редкое, но яркое и всепоглощающее возбуждение. Звонкий шлепок повторяется — щека раскалена, ее жжет от боли, пока Немо медленно поднимается на ноги. Яков пытается выведать откуда удар. Немо задыхается, чувствуя всеохватывающий холод. Конечности немеют, воздуха не хватает, сердце бешено колотится, а усталость накатывается новой волной, становясь камнем на шее, подвязанным за удавку от третьего предательства. Уходя под лёд, Немо видел перед собой лишь виноватый взгляд Якова, и это не казалось чем-то удивительным или желанным. Полное опустошения от погибшего ребенка окутывало внутренности. Во рту — фантомный привкус ледяной воды. Руки дрожат, мышцы не слушаются. Все они, весь спец отряд, его семья, которой он только начал всецело доверять, подло предали его. Немо водили за нос, умалчивая, следя за ним, как за мышью в клетке, определенной на эксперименты. Но особенно ярко металлом во рту чувствовался привкус предательства Якова. Туман затмил будущее, которое постепенно становилось настоящим. Отец, амнезия, бункер, лаборатория и долгожданная правда... Которая оказалась такой омерзительной, что не хотелось существовать в принципе. Сейчас, восседая напротив новоявленного отца, Немо, не задумываясь, ответил «Да». Он хочет послужить родине. Он хочет стать всеобщим идеалом. Он хочет исполнить волю отца. Он хочет сбежать от самого себя. Яков всегда приказывал ему думать. И это был первый раз, когда Немо не послушался. Инъекция вошла в кожу и жизнь навеки покинула хрупкое тело... Чтобы уступить ее более сильной личности. Что он находил в специальном отряде? Смотря на этих ребят уже другими глазами, Вальтер искренне себя не понимал, как и они не понимали изменений. Страх горел в глазах каждого, но Вальтер игнорировал их попытки переубеждения. Все стало ясно и просто, но от чего знакомый омут замер, со странным неверием сверля взглядом? Движение прекратилось, омут заледенел, покрывшись видимой коркой льда, на языке горел отдаленный привкус своего предательства. Что-то бьёт под дых, когда пуля входит в знакомое тело, застревая в бедре. Вальтер удивлен — нападающего не видно. Чужое лицо перекошено от боли и ненависти. Взгляд взывает — к чему? — провоцирует, вынуждая думать. Отцу нужно подчиняться, а не думать над его приказами. Яков должен поплатиться за все неосторожности и принесенную всеобъемлющую боль. Но внутренности горят огнём, Вальтер хочет прервать пытку и осмотреться у врача. Контроль перемещается, подобно бабочке на ветру. Нежелательные воспоминания морочат голову. Он не любит войну. Ему не нравится привязанность. Он хочет сбежать, но не знает как. Отец вскидывает оружие. Вальтер шагает вперёд, загораживая стоящего на коленях Якова. — Я не дам тебе его мучить. Знакомая интонация слетает с губ. Лед проламывается, вызывая высокий всплеск воды, та замерла каплями, зависнув в последнем движении. Время остановилось, он выбрался из леденящего омута и знакомый блеск мелькнул в пустых алых глазах. Позади раздался облегченный вздох. Отец напротив покачал головой.