Неблагонадёжный элемент и пидорас

      Звонок выдёргивает его из постели в четвёртом часу. Никто в здравом уме не будет названивать в такое время, так что Андрей мысленно желает неизвестному абоненту добрых снов и отворачивается на другой бок, вознамерившийся чужую настойчивость проигнорировать.       Но кто-то на другом конце провода оказывается не просто настойчив — упёрт в высшей степени, и не собирается проигрывать Андрееву желанию отоспаться. Телефон не замолкает, и у Андрея не остаётся выбора.       Чертыхаясь, он слепо нашаривает трубку, принимает вызов, не утруждая себя тем, чтобы тон сделать хоть сколько-нибудь бодрым и приветливым.       Три-сорок утра. Он даже доброго утра желать принципиально не будет.       — Да? — хрипло буркает он, ещё раз вглядевшись, на всякий случай, в цифры номера. Точно неизвестен.       — Князев Андрей? — на проводе голос мужской, глубокий, а тон такой, что ничего хорошего не предвещает. Андрей медлит, садится на кровати и свободной рукой трёт глаза.       — Слушаю. С кем имею честь говорить?       — Юрий Михайлович Горшенёв. Мы встречались с вами, когда моего сына…       Андрея будто током прошивает, он дальше не слушает. Сонливость растворяется в щедрой дозе адреналина. Звонок кажется совсем отвратительным предзнаменованием. Андрей о Мише ничего не слышал уже… месяц? Может быть даже чуть больше.       — Чем могу помочь? — Андрей следит за тем, чтобы тон его голоса был ровным.       — Я продиктую вам адрес. Моему сыну нужна ваша помощь.       Даже сквозь помехи связи слышно, что Юрий Михайлович каждое слово цедит, словно зубы сжимает так, что эмали — хана.       Андрей с кровати подрывается, слепо шарит по столу в поисках тетради, пока Михин отец диктует адрес. Только потом, проснувшись окончательно и в моменте осознавая происходящее, Андрей понимает, что здесь что-то не так. Хотя бы потому, что они с Мишей не имеют ничего общего больше месяца, а Мишиного отца Андрей один раз видел, тогда же, когда и Миху у бандитов отбили. До этого ни слова хорошего о нём не слышал — Миха то побитый приходил, то проклинал его в голос. Так что он задаёт самый естественный вопрос, который может задать человек, выдернутый в три утра из кровати:       — Что случилось?       — Это не телефонный разговор. Но если хотите помочь — приезжайте.       И бросает трубку.       Андрей не выдерживает, срывается, пинает тумбочку ногой, а потом бредёт собираться: несессер, сменная майка, зарядка, куртка, деньги — схема отработанная, каждый тур одно и то же, только теперь он едет в деревню, к человеку, с которым он уже месяц нарочно не пересекался.       Андрей Князев — король своего слова. Сказал, что с Михой у них всё кончено, сказал и как отрезал. Сказал и едет в четыре утра за сотню километров от дома, чтобы человеку, с которым никогда больше не пересечётся, помочь.       Злится и едет, потому что не может по-другому.       Тут вот какая штука.       Андрей, когда Миша в группу пришёл, решил, что будет за ним приглядывать. Три года уже прошло, а тот день как вчерашний помнит. Просмотр на роль второго вокалиста группы шел тогда с самого утра, и Князь уже успел пожалеть о своём решении. Среди претендентов не случилось еще того, которому, после многозначительной и единодушной игры в гляделки не было бы озвучено: «спасибо, мы вам перезвоним», время близилось к вечеру, они уже успели перессориться между собой и решить, что всё нужно как есть оставить, когда Миша Горшенёв (– Можно просто Горшок, ё-пта!) появляется перед ними.       Во-первых, Миха был пиздюком. Зубасто-клыкастым, с понятиями и вездесущим мнением, которое до последней капли крови был готов отстаивать, но всё-таки пиздюком. У них с Андреем разница в возрасте — четырнадцать лет, а это нихуя не мало, когда ищешь творческого партнёра.       Во-вторых, Миха вышел на сцену, сверкнул беззубой пастью, сказал обворожительное: «здрасьте», вытребовал себе гитару, а потом…       А потом-то Андрей понял, что они могут считать просмотр завершённым. Миха сценой владел так, что группа разом дышать перестала, загипнотизированная, покорённая происходящей перед ними музыкальной панк-рок магией. Андрею даже не нужно было оборачиваться к остальным, чтобы узнать их мнение. Тогда Андрей сказал:       — Добро пожаловать! — И группа разразилась аплодисментами Мишке Горшку, счастливому и не до конца осознавшему произошедшее.       Потом много чего было: бухали вместе, репетировали, друг к другу притираясь, знакомились, втягиваясь в поделённую на всех жизнь, потому что группа была ближе кровной родни, и нужно было всё-всё знать друг о друге, чтобы понять и принять. Однажды Горшок, пьяный, откровенный и совершенно счастливый сказал Андрею:       — Вы мне как семья стали, понимаешь? Родные прям, блин, дядьки. Хорошо с вами, будто дома.       Так оно и повелось. Андрей за Михой присматривал ненавязчиво. По-другому и нельзя было, Миха как только внимание особенное к своей персоне чувствовал — показывал зубы. Он во всём предпочитал концепцию «я разберусь сам», и никому лезть в свои дела не позволял. Никто и не настаивал, просто иногда старались оказаться в нужное время в нужном месте, провернуть незаметно что-нибудь так, чтобы Мише помочь. Ничего сложного, только братское плечо и ненавязчивое внимание.       А потом Миха на репетицию пришел крепко поколоченный, злой и принципиально для себя всё решивший.       — Я из дома ухожу, слышите? Не могу так больше. Он, сука, задрал уже, я…       Каспер был первым, кто ему предложил ночь перекантоваться, мол, утро вечера мудренее, завтра решит, что делать и куда идти.       Так пошла традиция Миху к себе по очереди вписывать, пока Алёна от Андрея совсем не съехала. Тогда он Михе прямо предложил: въезжай и живи. Просто так, потому что Андрей от одиночества на стенку лез, а Горшок своим был больше, чем жена стала.       Горшок заартачился сначала, он же сам со всем разобраться мог, и хату себе найти, и подработку, и с репетициями всё увязать. Андрей предложил аренду из Михиных гонораров вычитать, и тогда, Горшок, ещё порычав на него для вида, согласился.       Не вычитал ничего, конечно, зато Миша продукты вызвался покупать и уборку по очереди делали. Зажили как в сказках Андреевых, которые он Диане читал: без мрачняка и претендуя на счастливый конец.       А потом всё по пошло по Андреевым сказкам, которые он с группой пел. По пизде, короче.       Андрей въезжает в гостеприимно распахнутые ворота. Дом как дом, такой представляешь, когда говоришь: «я в деревню поехал», с облупившейся краской и покосившимися перилами терраски. Пока Андрей глушит машину и себя, от долгой дороги осоловевшего, из неё выскребает, на крыльце появляются двое: грузную фигуру Юрия Михайловича (у них лет разницы меньше, чем с Михой, но Андрей упорно продолжает его по имени-отчеству звать) он узнаёт сразу. За ним, наверняка, мама, она всё руки заламывает и что-то мужу шепчет.       — Что случилось? — Андрей — образец вежливости. Запоздало он думает, что имеет право на такой тон, раз примчался сюда к рассвету.       — У Миши ломка, — Юрий Михайлович тоже не тратит время на благодарности и приветствия. Он Андрею в глаза смотрит, тон разыгрывает небрежный и просто ставит перед фактом, игнорируя тихие протесты жены.       Андрей хочет уехать. Так же, молча, не прощаясь, сесть в ещё теплую машину и уехать домой, досыпать, репетировать, песни писать — что угодно.       Но врастает ногами в землю, когда слышит:       — Он звал вас очень. Просил, чтобы вы приехали. Вы уж простите, что вот так, посреди ночи, но он ни о ком другом и не говорит.       Маму Горшка зовут Татьяной Ивановной. Её слова заставляют Андрея отмереть, кивнуть заторможено, и всё для себя решить. Что бы ни произошло между ними, Миха был своим. Своих не бросают.       Андрей лезет за сумкой в машину. Татьяна Ивановна благодарно и совсем измученно улыбается, а Юрий Михайлович хмурится ещё сильнее, но пропускает его в дом. Андрей понимает, что от серьезного, мужского разговора не уйти, но он приехал не для того, чтобы лясы точить. Ему нужно Мишу увидеть срочно.       Миха выглядит хуёво. Он свернулся на кровати, неестественно вывернув суставы, надрывно и часто дышит, (Андрею кажется, что за шумным дыханием он слышит скулёж), он крупно дрожит и весь вымок.       Андрея тошнит.       Татьяна Ивановна понимающе кладёт ему руку на плечо.       — Андрей, вас никто не заставляет…       Андрей сам себя заставляет. Он глубоко вдыхает через нос, улыбается, как может, чтобы хоть как-то поддержать Татьяну Ивановну в ответ.       — Всё хорошо. Идите, отдохните лучше. Я с ним посижу.       — Князь? — Миха хрипит, голову поднимает с подушки, пытаясь мутным взглядом найти источник знакомого голоса, — ты приехал?       — Здесь я, — отзывается и рядом с Мишей на кровать опускается, чтобы сбившееся одеяло поправить.       Андрей не спрашивает Мишу, как он себя чувствует, он течение ломки знает как собственные песни, по нотам расписать может. Сейчас холодно, потом больно. Где-то между ознобом и тошнотой полетит к чертям сенсорика, всё на коже будет грубым ощущаться, а вокруг всё будет нестерпимо громким. Это первый предвестник настоящей ломки, а не тех молоточков, от которых Миха сейчас по кровати мечется.       — Таз нужен. Пару литров воды питьевой. И бельё сухое на смену.       Татьяна Ивановна кивает, шаркает к лестнице, не задав ни одного вопроса. На её месте у Андрея их был бы ворох, потому что опыт в таких вещах — хуёвый показатель добропорядочности. Хотя скорее этим будет интересоваться Юрий Михайлович.       Миха спиной жмётся к его ноге, всхлипывает-вздыхает, возится, пытаясь к нему лицом повернуться.       — Дрюх, ты прости меня, я тогда хуйню сделал и сказал тоже, ты…       Андрей опускает руку на Мишин горячий лоб, осторожно зачёсывает волосы назад, чтобы в глаза не лезли.       — Мы всё обсудим, когда тебе лучше станет. Хочешь чего-нибудь?       Миша молчит какое-то время, только дышит шумно. Наконец, вцепляется в рукав Андреевой толстовки, в глаза ему заглядывает так, что Андрей перед ним совершенно безоружен остаётся, и говорит:       — Холодно, Дюх.       Андрей кивает. Осторожно двигает Миху, чтобы освободить себе место, стягивает с себя чёрт-знает-где побывавшие штаны и ложится рядом, позволяя Михе к себе прижаться, обвить ногами и уткнуться носом в бок. Сам он остаётся полусидеть, запускает ладонь во взмокшие Мишины волосы и успокаивающе прочёсывает, пока Миша не расслабится у него под боком.       Вошедшая Татьяна Ивановна застанет их, друг в друга вжавшихся. Миша дремлет беспокойно, его от метаний удерживает только Андреева рука. Это недолгое затишье, Андрей знает, что когда Миша проснётся, будет только хуже, но им обоим нужны силы. На Татьяну Ивановну он глаз не поднимает, сгорая от стыда, только благодарит за принесённые вещи.       День обещает быть долгим. Это Андрей понимает, когда проснувшийся Миша особенно громко кричит от боли и вцепляется зубами в подушку.       За окном рассвело, солнце светит, и лето врубает своё румяное очарование на полную.       На втором этаже дачного домика Миша вцепляется в запястья Андрея так, что синяки остаются и кровавые лунки от ногтей, кричит до хрипа, до сорванного голоса, и плачет от бессилия. Андрей тоже хрипнет от общих песен, которые поёт и придуманных на ходу историй, которые рассказывает без умолку, чтобы Мишу отвлечь. От обещаний, которые в любом другом случае никогда бы не дал и не исполнил, потому что Андрей — разумный человек, а Миха — пацан, придумавший себе великую любовь.       Только оказывается, что не один Миха себе невозможное выдумал. Новая волна ломки выворачивает Мише суставы, а Андрей его к себе прижимает и горячечные плечи целует.       Миха никак на него реагирует, только руки Андрея терзает и твердит, чтобы Андрей его не оставлял. Андрей бы при желании сделать этого не смог, потому что Миша вцепился в него как в спасительный круг, проплакал всю толстовку и зубами порвал плотный рукав.       (Уж лучше его, чем перьевую подушку)       Андрей Мишу одного ни за что не оставит. Потому что знает, как это страшно — остаться один на один с ломкой.       Князь себя переламывал в одиночку, в подвале дачного дома родителей Каспера. Не помнит половины — из еды запасся ящиком водки и сухарями сливочными, ими блевать было не так мерзко — и это спасло его от всепоглощающегося сумасшествия тусклого подвального света, сырости и теней на стенах, поднимающих в нём волну первобытного ужаса. Был бы трезвый, вышел бы из подвала как-нибудь не по-человечески, себя на кошмары, в тетрадь нетвёрдой рукой записанные после по памяти, всего исписав до точки в конце эпитафии.       К вечеру становится спокойнее. Тишина обманчива, боль может вернуться в любой момент, но пока Миша забывается чутким сном, выпустив Андрея из спазмической хватки. Князя трясёт, Князь задыхается сам, его рвёт желчью в таз, ему не предназначающийся, ему срочно нужно на воздух, потому что иначе помощь нужна будет уже ему. На ватных ногах Андрей добирается до оставленного Татьяной Ивановной графина с водой, жадно пьёт, привалившись спиной к стене. Становится чуточку легче. Теперь пора идти вниз — курить и знакомиться с родителями.       Татьяна Ивановна спит в кресле. На низеньком столике рядом — батарея лекарств, тонкая змейка трубки тянется к жирной туше тонометра. Андрей вздыхает. Его куртка осталась в прихожей, в ней должны найтись сигареты, хотя хотелось нарыть в карманах душевных сил и уверенности в будущем. Но сигареты тоже подойдут. Рассохшиеся полы скрипят под босыми ступнями, нарочно подставляя Андрея под непрошенное внимание. Юрий Михайлович появляется в арке кухни, смотрит насуплено, губы поджимает, (репетировал что ли?) свой авторитет перед Князем доказать пытается, но его ментальная атака с элементами эффекта неожиданности разбивается о глухую оборону апостольской усталости и невысказанного «а не пойти ли вам нахуй». Так что он в ответ на провокацию он только вопросительно вскидывает брови.       Что-то не нравится? А хули звали тогда? Вот то-то же.       Андрей подозревает, что его реакция должна Юрия Михайловича только больше разозлить, но он вдруг успокаивается и кивает на входную дверь.       Чудно. Им по пути до станции заправки никотином. Поразительное единение душ.       Они не произносят ни слова, пока не окажутся за плотно закрытой дверью. Несмотря на привитую Михой нелюбовь к этому человеку, Андрей с Юрием Михайловичем солидарен, спящих домочадцев лучше не будить.       Никотин давно уже не работает, как хотелось бы. Мягко щекочет гипоталамус, разгоняет заметную дрожь в руках до терпимой и сглаживает угол обзора. Легче не становится, но становится не так гадко.       Андрей закрывает глаза и надеется, что Юрию Михайловичу хватит такта потерпеть хотя бы до первой выкуренной сигареты.       Такт — это не про встревоженных «сапогов» на пенсии.       — Какие у вас отношения с моим сыном?       — Я основатель группы, в которой играл Миша.       Юрий Михайлович хмыкает, Князь этот звук для себя интерпретирует как: «не делай из меня идиота».       — Я знаю, что вы сожительствовали.       Андрей делает ещё одну затяжку. Он сейчас не в себе, холодное бессилие и загнанный в угол страх зреют в нём грибной атомной вспышкой, после себя ничего, кроме сосущего равнодушия не оставляя.       — Когда Горш… Миша из дома ушёл, я предложил ему въехать в свободную комнату, чтобы он по притонам не шлялся и неприятностей не искал.       — Не особенно помогло.       Сука. Блять.       Теперь не поддаться на провокацию — дело принципа. Князь молчит и курит. Прямо до фильтра, самое вкусное. И глаз не открывает, потому что он сюда отдыхать вышел, и разговоры разговаривает только из большого одолжения и уважения к личности Юрия Михайловича.       (нет)       — Андрей, поймите меня правильно, я отец. Что мне остаётся думать, когда сын проводит свободное время с неблагонадёжными людьми, вместо того, чтобы учиться, а потом сбегает из дома, чтобы жить у…       — Основателя группы, в которой он играет. Играл, — услужливо подсказывает Князь, потому что жилка под глазом от одних только «неблагонадёжных людей» дёргаться начинает.       Хочется много чего сказать. Что Юрий Михайлович — хуёвый отец, раз сын его из дома сбежал, что «неблагонадёжные люди» ради Михи Горшка были готовы хоть грудью на амбразуру, хоть в ментовку с залогом, что Андрей сам Михе был готов отцом стать, потому что с первым не вышло.       Но говорить бесполезно, а у Андрея нет сил сейчас воздух сотрясать, у Андрея собственных демонов достаточно, они отзываются памятными передозными молотками по черепу, заставляют вены зудеть, и кратеры игольных отверстий разверзаются видениями под плотно сжатыми веками.       — Юрий Михайлович, — начинает Андрей, чтобы хоть как-то отвлечься, — что вы хотите от меня услышать? Что я и группа виноваты в состоянии Миши? Нет. В контракте, который подписывал ваш сын, есть правило, написанное крупным шрифтом. За использование наркотиков участник исключается из состава группы. Оно распространяется на всех, даже на меня. В первый раз Мишу накачали против его воли, мы учли это и сделали всё возможное, чтобы Мише помочь. Дальше Миша сам сделал выбор. На этом мы расстались.       Андрей помнит, как Миха пробрался к нему в комнату на следующий день после освобождения из заложников. Глаза стеклянные, запястья в кровь стёртые, сам белый весь, трясётся.       — Они меня чем-то накачали, Дюх. Сначала так страшно и больно было, а потом так хорошо. Сейчас опять больно, понимаешь?       Андрей тогда с ним всю ночь просидел: выхаживал, как умел, выглаживал покрытую испариной спину, целовал обескровленные щеки совсем не по-отцовски, неправильно совсем, но Миша сам его об этом просил и жался к нему так отчаянно, что Андрей раз за разом проигрывал голосу разума перед давнишним желанием, расцветшим в межреберье.       Они потом поговорили, когда Горшка попустило. Князь сутки без сна был, было время подумать и всё по полочкам разложить. Тогда он сказал ему:       — Нет, Мих. То, что случилось ночью, наших отношений не изменит. Я тебе в любовники не нужен. Я всё ещё здесь, я тебе помогу в любом случае и одного не оставлю, мы всё ещё группа, но с отношениями не выгорит ничего.       Конечно, Горшок взбесился. Мебель в квартире напереворачивал, разорался, обвинил Андрея в том, что он не лучше его родного отца, раз все решения за него принимает, напомнил, схватив за грудки, что ничья помощь ему не всралась, а потом дверью хлопнул.       Андрей знал — Миха отходчивый, погуляет, перебесится и обратно вернётся. Он и вернулся. Глубокой ночью, полураздетый, с мазаной улыбкой, зрачками-точками и свежими проколами на трогательных сгибах вен. Повис на Андрее, мазнул губами по щеке, уткнулся холодным носом в шею, а Андрей стоял и дышал сквозь стиснутые зубы. В ушах набат бубенчиковый, шутовской напев: «Вот и кончилось счастье твоё, Андрейка. Надо новое искать! Вон, Миха, молодец, Миха нашёл, может и нам…»       Когда Миху удалось уложить, Андрей позвонил Касперу и попросил у него перекантоваться. До тех пор, пока Горшок не съедет. Дальше с ним дело имела группа. Андрей Мишку видеть не мог.       — Разве у музыкантов могут быть принципы? — Юрия Михайловича спокойствие Князя наконец-то из себя выводить начинает. Андрей усмехается под нос своей маленькой победе.       — Ещё какие.       — Тогда чего же приехали, раз всё отношения разорвали? И что в группе делаете, раз сами в наркологичке прописались?       — Могли сразу сказать, что в личных делах покопались, — хмыкает Андрей, никак нападками не впечатлённый, — правило было оформлено, когда я завязался. Чтобы не было соблазна больше. Или группа, или наркота.       Андрея всё ещё мутит. Он закуривает вторую сигарету, для этого приходится открыть глаза. Догорает алый закат. В Андрее прогорает злость, оседает пеплом на легких.       — Миха заторчал, потому что сам решил. Никто этому не поспособствовал. Наркота — это выбор, поверьте мне. Если Миша решит — завяжет, а нет — сгорит. Я здесь, чтобы сыну вашему помочь. Потому что он мне дорог. Поэтому прекращайте ебать мне мозг, Юрий Михайлович. Нечего виновных в других искать.       Он поворачивается к Юрию Михайловичу спиной и бредёт к дому. Тушит недокуренную сигарету у входа, дергает на себя дверную ручку, чтобы столкнуться с Михой, вцепившимся побелевшими пальцами в косяк.       Тут звукоизоляция ни к чёрту. Конечно же, он всё слышал. У Михи глаза большие, широко распахнутые, он на Андрея с недоверчивым осознанием смотрит, а Князю и остаётся только, что улыбаться криво.       — Папаша у тебя — кадр.       — Ты торчал.       — Ты торчишь.       Миха невесело хмыкает, жмёт плечами, мол, виновен. И, игнорируя наличие отца рядом, тянет к Андрею руки. Андрей подныривает под них, чтобы Горшка удержать, осторожно придерживает за плечо.       — Наверх?       — Там дышать нечем, давай на улице посидим.       Приходит очередь Князя жать плечами. Главное момент начала ломки поймать, чтобы Миха сам смог по крутой лестнице забраться.       Они садятся на ступенях террасы. Горшок курит, обессиленно привалившись к плечу Андрея, Андрей молчит, наслаждаясь вечерней птичьей какофонией.       — Ты из-за этого тогда мне отказал, да? Потому что нариком был?       Андрей вздыхает.       — Я старше тебя на четырнадцать лет, Мих. Я завязавший наркоман с ребёнком на алиментах. Всё это — синонимы «хуёвой идеи».       Андрей знает, что Миха всегда в восторге от хуёвых идей. Но Миха молчит, хмурится, теребит рукав кофты Андрея, думает о чём-то так напряжённо, что на виске проступает жилка. Андрею её целовать хочется. Андрей мысленно сам себе кулаком грозит.       — Андрюх, руки твои…       Андрей не сразу понимает, о чём говорит Миха. Смотрит на него, потом переводит рассеянный взгляд на собственное запястье. Миша ему его знатно подрал, даром, что ногти короткие и погрызенные.       — Нормально всё.       Помолчали. Миха носом шмыгнул, привычно так, по-родному, дернул травинку, пробившуюся в щель последней (или первой?) ступеньки и зачем-то завязал её узелочком. Потом осторожно прижал треморную ладонь внешней стороной к потрёпанной ладони Андрея.       — Дюх, я без вас не смогу. Без группы. Без тебя. Совсем никак. Я попытался, видишь? Совсем хуёво получилось.       Может Миша и прав. У Андрея был смысл, идея, за которую можно было терпеть кипящую в венах раскаленную кровь, опустившийся полог беспросветной душной серости и не замолкающего шепота, ласкового и такого пушисто-теплого, раз за разом предлагающего самого очевидное решение всех навалившихся проблем. У Михи всё это разом отобрали.       — Будешь сорок дней чистым — поговорю с ребятами. Все решения сообща принимаются, помнишь?       Миша кивает, улыбается несмело, с надеждой, и Андрею самому легче становится.       — А… насчёт того, что ты мне наверху говорил?       Помнит, шут гороховый. Даже сковозь кровавую пелену ломки запомнил. Значит свои слова брать назад нельзя. Да и не стал бы, его Михины страданья измотали в конец, одиночество вытерло о душу ноги, да столько грязи нанесло, сколько расставание с женой и за два раза не сумело бы. Андрею без Михи тоже хуёво было. Но с Мишей-наркоманом под боком вовсе невыносимо., смертный приговор обоим, без права обжалования.       — Я от своих слов не отказываюсь, Мих. Но условия те же. Меня твоё наркомство добьёт, своё не смогло, а твоему под силу. Так что поговорим ещё раз, если обещание сдержишь.       Миха снова замирает. Поднимает на него красные, широко распахнутые глаза, недоверчиво хмурится и сглатывает.       — Вряд ли эта идея — самая хуёвая в нашей жизни, — добавляет Андрей и подмигивает ещё не собравшему свои мысли в панамку Мишке. Миха несмело в ответ усмехается, а потом до него доходит, и щёки краснеют предательски.       (хоть на человека становится похож, а не на мёртвого анархиста-дедсадовца)       Они тихонько смеются, Миша молча утыкается ему лбом в плечо и только шумно дышит, всё порывается что-то сказать, рот по-рыбьи открывает, но слова из глотки не лезут, упрямые.       Так и сидят, привалившись друг к другу на закатном солнышке, Андрей Мишу по волосам спутанным гладит и игнорирует пристальные взгляды Мишиного отца.       Теперь он для Юрия Михайловича не только неблагонадёжный элемент, он наверняка еще и пидорас. Но ничего, прорвутся.