Поножовщина

В тренерском кабинете висела картина: три женщины шли по заснеженной улице, прячась от снегопада под странными зонтиками — в жизни Натаниэль таких никогда не видел. Да и все на картине выглядело странновато. Одежда женщин, например, напоминала разноцветные халаты, которые были им не по размеру: длиннющие рукава болтались ниже кистей рук, а подолы волочились по снегу. И вообще, Натаниэль не был уверен, что на картине именно женщины — он решил так, потому что у них были длинные волосы, собранные в высокие прически. Лица у них были совсем некрасивые: вытянутые, с длинными носами и большими подбородками. И еще: как, спрашивается, зонт поможет от снега? Женщина слева укутала голову синим платком, а своим слишком длинным рукавом прикрывала лицо. Она нравилась Натаниэлю больше других, потому что видны у нее оставались только хитрые глаза и тоненькие брови на высоком лбу. Сначала он подумал, что она смотрит на другую женщину, ту, что была на картине справа, но чем дольше Натаниэль разглядывал ее, тем больше убеждался, что она задумалась о чем-то своем, и ни ему, ни другим женщинам с картины никогда не догадаться — о чем. В вестибюле общежития темно и пусто. Круглые белые лампы, свисающие с потолка, отражаются в черных плитах пола и почти не дают света. Натаниэль неловко стоял рядом с кожаными диванчиками посреди вестибюля, на которых, как он помнил, никто никогда не сидел. За стеклянными дверьми сыплет снег, на улице — темнота, хотя часы над входом показывают всего семь часов вечера. Внутри не было холодно, но от вида снегопада у Натаниэля по спине бежали мурашки. Он то и дело вздрагивал и поправлял туго затянутый на шее шарф. Ему было велено ждать, но чего? От стены снега отделилась и поднялась на крыльцо человеческая фигура. Система охраны пиликнула, Натаниэль поднял голову и увидел, как красные лампочки над дверьми погасли и загорелись зеленым. Двери со щелчком распахнулись, в вестибюль ворвался ледяной ветер, темный силуэт, с самого начала показавшийся Натаниэлю знакомым, шагнул под белые лампы. — Привет, ребенок. — Отдуваясь, дядя Стюарт снял шляпу и стряхнул с нее снег прямо на чистый пол. На дяде был не его обычный плащ, а коричневое пальто и серый шарф, но шляпу и морщины на лбу Натаниэль узнал сразу. Правда, он так опешил, что в голове у него ненадолго стало совсем пусто. Кого-кого, а дядю Стюарта, он встретить сегодня никак не ожидал. — Ничего не скажешь? — спросил дядя. — Ты… здесь? — Я же обещал, что мы скоро увидимся. — В феврале. Дядя Стюарт рассмеялся. — Да… Да, это верно. Прости, раньше было никак нельзя. — Он оглядел вестибюль, как будто искал что-то. — Так тебе сказали… что-нибудь? Из коридора позади Натаниэля раздались шаги и знакомый, жесткий стук. Натаниэль обернулся и вытянулся — руки по швам. Мастер остановился у входа в вестибюль, опираясь на трость обеими руками и глядя поверх его головы на дядю Стюарта. Сердце Натаниэля, едва успокоившееся после всего случившегося на третьем этаже, снова пустилось вскачь. Он глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Молчи, внутренне повторял он себе. Молчи. Не прошло и десяти минут после того, как он, Кевин и Рико бегом промчались через все здание вниз, один за другим влетели в комнату и забрались каждый на свою кровать, а Мастер уже появился на пороге. — Вы двое, со мной, — только и сказал он, словно они не нарушили только что самое строгое правило Воронов. — Ты, — Мастер взглянул на Натаниэля, и у того до боли сперло в горле. — Одевайся и жди в вестибюле. Что будет? Его выгоняют? Воображение Натаниэля тормозило и отказывалось выдумывать, что последует дальше. Пока он, ничего не чувствуя, доставал из шкафа одежду, Кевин, выходя из комнаты вслед за Мастером и Рико, оглянулся на него и разочарованно покачал головой, но ничего сказать не посмел. Глядя на дядю Стюарта, Мастер обратился к Натаниэлю: — Веснински. — Желание закрыть руками уши вдруг стало таким сильным, что Натаниэлю пришлось схватиться за резинки по краям куртки. — Полагаю, Рико объяснил тебе, чья ты собственность. — Я принад-лежу… — Натаниэль запнулся. В вопросе Мастера ему почудился какой-то подвох — как математическая задачка на логику, а не на умение считать. — Он сказал, я принадлежу господину Морияма и ему… — Дышать только через нос больше не выходило, воздух, тяжелый, горький, распирал грудную клетку. Темнота вдруг стала осязаемой, как дым, но холодный и без запаха. Натаниэль чувствовал, как она касается его щек и лба и хотел смахнуть ее, оттереть… но смотрел только на белое лицо Мастера. Оно расплывалось и теряло черты; глаза, нос и рот постепенно превращались в белое пятно… Оно двоилось, троилось перед глазами… Белые круглые лампы под потолком и в отражении черной плитки; белые лица женщин с картины, черные линии их глаз; белое лицо — не нарисованное, не старое, внимательное, белая гладкая рука… Натаниэль быстро добавил: — Я принадлежу Воронам!.. У него слегка кружилась голова, но он стоял прямо, широко расставив ноги и держась за куртку. Когда Мастер опустил на него черный взгляд, Натаниэль удивился, что не раздалось дробного стука: казалось, глаза Мастера должны были падать и падать, как крупные блестящие бусины, стуча о гладкий пол, а потом и он весь должен был рассыпаться на тысячу черных и белых гладких камешков… — Это хороший ответ, Веснински, — сказал Мастер. Плечо вдруг сжала жесткая рука. Натаниэль через силу хлебнул воздуха, отчего у него навернулись слезы… зато картинка перед глазами снова стала четкой. — Интересный вопрос, сэр, — заметил дядя Стюарт. — Господин Морияма позволил тебе провести следующие двадцать четыре часа вне Эвермора, — сказал Мастер, прежде чем снова посмотреть на дядю Стюарта. — Будьте осторожны, мистер Хэтфорд. — Спасибо! — Натаниэль поклонился, и рука дяди соскользнула с его плеча. Но Мастер смерил его тяжелым взглядом. — Помни свой ответ, — напутствовал он и ушел. Значит, его пока не выгонят. Но что бы ни случилось в течение следующих суток, от заслуженного наказания это его не спасет, а лишь отсрочит неизбежное на несколько часов. Он подумал о Кевине и Рико. Что ждет их? — Идем, — дядя потянул его за собой. — Эй, куда?! Как только шаги Мастера стихли вдалеке, Натаниэль бегом помчался обратно в жилую часть общежития. Золотая шпилька привычно легла в ладонь, хлипкий замок чужого блока поддался без усилий. В темноте, на ощупь, Натаниэль, торопясь, откопал плеер и наушники в ворохе вещей, накопившихся тут почти за целый год. Потом, уже почти приладив паркетину на место, снова поднял ее и вытащил первую попавшуюся под пальцы кассету. Ему нравилось то, как легко открылась дверь, как бесшумно он крался по гладкому полу в комнате (хотя никакой нужды в этом не было: общежитие сейчас пустовало), как просто оказалось зайти и выйти незамеченным… Правда, когда он осторожно закрыл за собой дверь и направился к вестибюлю, где-то позади раздался глухой стук, будто в одной из комнат упало что-то тяжелое. Возможно, он задел в темноте какой-то предмет?.. Натаниэль вернулся и присел перед дверью, вытряхивая из внутреннего кармана шпильку, которую только что туда с трудом засунул — орудовать одной рукой, когда вторая занята плеером, было неудобно, — но тут в начале коридора показался дядя Стюарт. Натаниэль вскочил и спрятал руки за спину, потому что позади дяди, словно из воздуха, возникли еще две фигуры — мужчины в черных костюмах. Оба аккуратно придерживали его за плечи. Натаниэль попытался припомнить, видел ли он охранников в вестибюле. Откуда они взялись? Неужели, правда, из воздуха?.. Дядя Стюарт развел руками. — Время деньги! — крикнул он через весь коридор. — Или мне не стоило приезжать? Невозможно было поверить, что они действительно смогут покинуть Эвермор, пока выпрыгнувший на них из белой в черных дырах пелены шлагбаум не поднялся и не пропустил их вперед. После Натаниэлю все казалось, что дядя собьется с пути, черный асфальт шоссе вдруг исчезнет, и машину занесет в кювет. Он не мог отвести от дороги глаз, каждую секунду испытывая облегчение, когда она не пропадала, а продолжала стелиться гладкой полосой перед оранжевыми круглыми пятнами света от фар, а в следующую снова пугаясь: сейчас! вот сейчас она не появится, и они разобьются! Но дорога неизменно ложилась под колеса дядиного «мерседеса», салон которого с февраля пропах сигаретным дымом и душистым ароматизатором — прозрачный флакончик болтался на веревочке под зеркалом заднего вида. По дороге лобовое стекло постоянно заметало мокрым снегом, дворники работали без передышки, а радио то издавало квакающие звуки, то шипело, то резко вскрикивало, то затихало — и тогда шум непогоды снаружи автомобиля становился громче. Натаниэль вспомнил, что не надел наушники, только когда машина замедлила ход, а потом и вовсе остановилась. Радио в последний раз кашлянуло и замолчало. Стало тихо-тихо. Натаниэль посмотрел на свои руки — те так крепко сжимали плеер и коробочку кассеты, пока он следил за дорогой, что на ладонях остались красноватые следы. Дядя, хмурясь, поднял его голову за подбородок и что-то сказал. — А? — Тут же вернулись звуки: рокот мотора, удары снега и свист ветра, заглушаемые стеклом. — Ты бледный как не знаю что. Хорошо себя чувствуешь? — спросил дядя, вертя Натаниэля туда-сюда. — Ага. — Он отдернул голову и всмотрелся в метель: вдалеке просматривались смутные очертания предмета, по форме похожего на прямоугольник. Нет, не предмета. Здания. Натаниэль снова посмотрел на дядю Стюарта. — Это все? — Все? Натаниэль посмотрел ему в глаза и вздохнул, надеясь, что дядя поймет, но тот молчал. — Пойдем-ка. Каждая минута на счету. Они остановились на большой парковке между двумя длинными приземистыми зданиями, стоящими по обе стороны от нее как две огромные квадратные скобки. Очертания зданий вырисовывались за пеленой снега бледно-розовым цветом. Рассовав плеер и кассеты по карманам, Натаниэль выбрался из машины и с трудом захлопнул за собой дверь. Снег тут же облепил его лицо, но все-таки он сумел задрать голову, чтобы увидеть, как над ним висит прямо в воздухе и сияет, освещая парковку и здания, огромная розовая надпись — «MOTEL». Тут его крепко схватили за локоть и потащили прочь от надписи в темноту. Натаниэль успевал только моргать и перебирать ногами, у него не было шапки, ветер сбивал с головы капюшон, а поймать его на бегу никак не получалось… но тут его вдруг подняли за ворот — ноги оторвались от земли — и засунули в ледяной салон автомобиля. Раздался хлопок, рев ветра стал глуше, потом снова зашумело, снова хлопок, и снова тишина. Натаниэль потряс головой и убрал с лица тающий снег. Они сменили автомобиль. — Это что, побег? — спросил он. Дядя Стюарт завел машину, что-то внутри нее взвизгнуло, потом стихло, и мотор заработал нормально. — Пристегнись. Несколько минут они ехали в кромешной тьме, пока автомобиль не набрал скорость. Потом загорелись фары. Натаниэль рассматривал бардачок и приборную панель, но света не хватало — желтоватые блики лишь огибали контуры автомагнитолы, отверстий для вентиляции, ручного тормоза… Эта машина была значительно выше и старее «мерседеса» — вот и все, что ему удалось понять. — Не хочешь поставить свою? — спросил дядя и постучал пальцем по магнитоле. — На всех станциях один шум. Натаниэль вытащил из кармана кассету и наклонился вперед, чтобы разглядеть надпись. На голубой бумажке маминой рукой было написано: «Satie. Le fils des étoiles». Это по-французски. — Сын… звезд, — пробормотал Натаниэль. — Что? — Ничего. Впопыхах он умудрился вытащить именно ту единственную мамину кассету, которую в феврале, уезжая из дома, случайно захватил с собой. Натаниэль перевернул ее. «Satie. Gymnopédies», — тем же почерком было написано на другой стороне. Этого слова он не знал. Натаниэль спрятал кассету обратно в карман и раскрыл плеер — внутри оказалось пусто. — Ну что? — спросил дядя Стюарт. — Ничего. Не хочу ничего слушать. Ему казалось, что дядя смотрит на него, но Натаниэль упрямо не поднимал головы, разглядывая свои джинсы. — Ладно, — наконец сказал дядя. — Можешь поспать, если устал. Ехать еще часа полтора.

***

Первым, что он увидел, открыв глаза, были огоньки. Под карнизом одноэтажного здания висели гирлянды с разноцветными и золотыми лампочками. Натаниэль отстегнул ремень и повернулся на сиденье, рассматривая в окно машины припорошенную снегом улицу. Такими же гирляндами оказались украшены и другие здания — все невысокие, в один или два этажа. Метель кончилась, Натаниэль прижался щекой к стеклу и посмотрел наверх: небо стояло черное и беззвездное. — Проснулся? — Дядя Стюарт держался за ручку дверцы. — Мы приехали? — Не совсем. Мне нужно кое-куда зайти. Подождешь? Натаниэль кивнул и снова отвернулся к окну. Дядя Стюарт вышел. Он не стал глушить машину, оставив ключи в замке зажигания. Радио по-прежнему не играло, и вскоре Натаниэль, рассматривая из окна улицу и прохожих, расслышал веселую мелодию, доносящуюся снаружи. Он огляделся: дяди нигде поблизости видно не было. Дотянувшись до руля, Натаниэль вытащил ключ, и мотор затих. Он низко натянул капюшон, открыл дверцу и спрыгнул на тротуар; земля оказалась немного дальше, чем он ожидал, отчего приземление вышло жестким, но Натаниэль сразу выпрямился, хлопнул дверью и не забыл оббежать машину и закрыть ее с водительской стороны. Затем спрятал ключи во внутренний карман куртки, где уже лежала кассета и плеер, до подбородка застегнулся и пошел по улице, прислушиваясь. Веселая мелодия становилась громче. Источником ее оказались большие колонки, установленные рядом с вывеской «RECORDS» над входом в магазинчик в самом конце улицы. Натаниэль заглянул внутрь: на ближайшей витрине стоял магнитофон и старый проигрыватель для виниловых пластинок… а в глубине магазина, высокие — до потолка, узкие и такие длинные, что не видно конца, стояли целые стеллажи, сверху донизу заставленные CD-дисками и — что самое главное — коробочками с кассетами! Музыка все играла. Хотя табличка на двери магазинчика большими красными буквами предупреждала, что здесь закрыто, Натаниэль толкнул ее, и дверь растворилась. Только он перешагнул через порог, как его окружили странные запахи: кофе, ветчина и пластмасса. Из колонок над входом (эти были поменьше тех, что снаружи) доносилась та же навязчивая песенка. Здесь оказалось гораздо теплее, чем на улице. Натаниэль подышал на замерзшие ладони, а затем тщательно потер уши и нос. За прилавком стоял продавец. Светлые волосы окружали его голову круглым пушистым облаком, тонкие усы были рыжеватые и реденькие, нос невероятно длинный, а лицо вытянутое и заостренное к низу. Ничего вокруг не замечая, он с отсутствующим видом жевал сэндвич, вторая половинка которого лежала на салфетке, рядом с фиолетовой кепкой, каким-то блокнотом и дымящейся кружкой. Продавец взял кружку и громко отхлебнул, а песенка в этот момент как раз доиграла… и включилась с начала. Тогда он, проглотив очередной кусок сэндвича, тяжело вздохнул и снова отпил. Натаниэль сморщил нос, когда кофе в кружке протяжно хлюпнуло. — Что это за песня? Продавец вздрогнул, поперхнулся и грохнул кружкой о прилавок, расплескав кофе. — О, черт! Пацан, мы уже закрыты! — он хмуро глянул на дверь и недовольно забубнил себе под нос: — Когда сделают хренов колокольчик? Звони им — не звони, проси — не проси... — Эта песня, кто ее поет? Продавец раздраженно уставился на него. Натаниэль терпеливо уставился в ответ, и несколько секунд они играли кто кого пересмотрит, пока продавец наконец не хмыкнул, как Натаниэлю показалось, с сомнением. — Джингл беллз? — он покрутил кружку и придвинул ее ближе к краю прилавка. — Шутишь? Никогда не слышал Синатру? — Фрэнка Синатру? Его я знаю. — Натаниэль подошел ближе и увидел, что на кружке была напечатана фотография улыбающегося мужчины в черной шляпе. Карточка с таким же фото была вставлена в качестве обложки в одну из его собственных кассет. — И ни разу не слышал «Джингл беллз»? — Нет. Так она называется? — Ну да, — продавец откусил от сэндвича и продолжал с набитым ртом: — Рождефстфенская классика. Ее фсе знают. — Я не знал. — Сайлент найт? Лэт ит сноу? Натаниэль отрицательно покачал головой. Продавец пожал плечами: — Теперь знаешь. В любом случае мой рабочий день кончился, касса закрыта. Хочешь — приходи завтра, за Синатрой или еще кем. Натаниэль поглядел через плечо на стеллажи. Так много кассет он в жизни не видел! Мама всегда сама покупала ему новые и в магазин с собой ни разу не брала. — Можно посмотреть? — он махнул на полки. — Что? Нет! Я же сказал… Эй!. Но Натаниэль уже не слушал. Он направился к ближайшему стеллажу, ступая осторожно, будто кассеты с музыкой могли ни с того ни с сего растаять в воздухе или, например, сбежать от него, как напуганные животные. — Так, слушай, чувак, я просто надеюсь, ты не заблудился, и мне не придется, типа, тащиться с тобой в полицию… — донеслось ему в спину. — Так что можешь пошататься, пока я ужинаю, а потом я запираю двери! И не трогай там ничего!.. Продвигаясь к дальней стене магазинчика, Натаниэль гладил ладонью воздух в нескольких сантиметрах от рядов кассет: не смел касаться. Иногда ему попадались знакомые имена и названия, но большинство из них он никогда прежде не встречал. Как, оказывается, много есть в мире музыки, которой он не слышал!.. А этот парень за кассой, наверное, может слушать все это целыми днями… На полке, помеченной 1987-м годом, его внимание привлекла картинка на одной из кассет. Светловолосая женщина смотрела куда-то вдаль сквозь запотевшее голубоватое стекло в дождевых каплях. Он не удержался и взял кассету с полки. Женщина на ней выглядела немного печальной. «Alison Moyet», — было написано на торце кассеты. Он успел позабыть о продавце магазинчика, как тот вдруг появился в начале ряда. У него оказалась не только дурацкая прическа, но и смешное телосложение: он был длиннорукий, высокий и тощий, и даже уперев кулаки в бока, ухитрялся сутулиться. — Ты что делаешь? — Смотрю. — А я ухожу домой. Так что давай топай. — На нем, действительно, уже была зеленая стеганая куртка и вязаная шапка с «косами», из-под которой двумя округлыми пучками торчали светлые волосы. Он указал пальцем на дверь. Натаниэль, не споря, быстрым шагом прошел к двери магазина, на ходу стараясь охватить взглядом и запомнить как можно больше всего. На пороге он остановился… и продавец налетел на него со спины: следовал за ним по пятам. — Ну что еще? — А как тебя зовут? — Слушай, чувак, моя смена реально все на сегодня. Я мог сразу тебя выгнать, так что скажи спа… — Я Нейт! — Натаниэль протянул ему руку. Нахальные малолетки продавцу захолустного музыкального магазинчика с безликим названием «RECORDS» попадались частенько, но вот десятилетки, слушающие всего, кроме рождественских песен, Синатру и предпочитающие знакомиться за руку, ему не встречались. — Джо, — он с опаской пожал маленькую холодную ладонь. — Это от Джонатана? Джозефа? Дж… — Э-э, полегче! Слушай… Но тут дверь — которую следовало бы запереть с самого начала — распахнулась, пустив в магазин морозную ночную свежесть. — Господи, ребенок, никогда так больше не делай! — Дядя Стюарт, тяжело дыша, стоял у входа, протягивая Натаниэлю руку в кожаной перчатке. Второй он прижимал к боку длинную черную сумку. — Простите, — обратился он к Джо, — не углядел. — Да ничего… — ошарашенно проговорил Джо, когда странная парочка ушла далеко вниз по улице, крепко держась за руки. На следующее утро он и думать о них забыл.

***

Содержимое сумки подозрительно знакомо загремело, когда дядя Стюарт, отобрав у Натаниэля ключи, забросил ее на заднее сиденье. Затем он подхватил Натаниэля подмышки и так же грубо засунул на переднее. — Ты сказал, что подождешь! — воскликнул он, садясь за руль и уже привычным движением сбрасывая шляпу ему на колени. — Но ты не запрещал уходить. Натаниэль покрутил шляпу — она была легкая и совершала полный оборот, если держать ее только подушечками пальцев. Он сбросил капюшон и надел шляпу себе на голову. Та ему не подошла — сразу съехала на нос. Дядя сорвал шляпу с его головы и бросил назад. Натаниэль закрыл глаза. — Ты знаешь, что поступил неправильно, — раздался через несколько секунд тихий дядин голос. — Посмотри на меня. Натаниэль нерешительно глянул на него исподлобья. Разноцветные отсветы гирлянд раскрасили бледное лицо дяди в розовый, зеленый, желтый… — Не знаю, что бы с нами было, если бы ты потерялся. Не делай так больше. Если хочешь куда-то зайти, просто скажи. — Это значит, что ты вернешь меня в Эвермор? Дядя Стюарт моргнул и закусил губу. Потом несколько раз кивнул: — Да. В том числе. Мне придется. В этот раз. — Понятно. В сумке оружие? Дядя Стюарт вдруг расхохотался. — Да! Мы пойдем на охоту. Ты когда-нибудь стрелял из ружья? — Нет. Не из чего не стрелял. — Серьезно? Чему они тебя учили? — Ножи, — Натаниэль пожал плечами. Потом, немного подумав, добавил: — Мачете. — В стране, где любой школьник может достать себе ствол, они маются этой херней, — дядя фыркнул. — Но мы это исправим. Когда городок, в который они заехали, видимо, только ради сумки, остался далеко позади, дядя спросил: — Что это у тебя? Натаниэль прижал к груди кассету. — Ничего. — Да ладно, покажи! — дядя Стюарт оторвал руку от руля, а потом совершил какое-то легкое, мимолетное движение, за которым Натаниэль даже не успел уследить, и кассета вдруг выскользнула из его пальцев и оказалась у дяди. — Элисон Мойе, — прочитал он. — Эй, а она в пленке! Новая? Когда ты?.. — Он прервался на полуслове и негромко рассмеялся. Натаниэль вздохнул и отвернулся к окну. — И часто ты так делаешь? — Как? Смотреть там было не на что — они ехали в полной темноте, только фары иногда выхватывали из пустоты еловые ветви, исчезавшие так быстро, что Натаниэль не сразу догадался, где они едут: по лесу. — Ну, знаешь, взламываешь замки, воруешь? Натаниэль, краснея, круто развернулся на сиденье: — Он ничего не заметил! Никто не следит там за ними! Бери хоть все! Дядя Стюарт насмешливо улыбался. — То есть, бери все, что плохо лежит? — с любопытством спросил он. — А если кто-нибудь возьмет твою вещь? — Ее сначала придется поискать, — угрюмо отозвался Натаниэль и выхватил у него кассету. — Справедливо. — А? Дядя Стюарт сунул руку под пальто... и вытащил на свет зубастый кусок толстой проволоки, в котором Натаниэль узнал свою работу — отмычку, сделанную им в ту самую ночь далекого февраля. — Нашел тогда в кармане, — сказал дядя. — Неплохо. Но хочешь совет? Натаниэль с подозрением покосился на него. — У хорошего вора с собой всегда есть перчатки, — он сжал и разжал кулаки, демонстрируя собственные — из черной, матовой кожи. — У меня их нет. Только те что для экси. — Что-нибудь придумаем, — улыбнулся дядя Стюарт. — Ну что? Теперь поставишь нам музыку? Натаниэль сорвал с кассеты пленку и поставил им музыку. Глубокий, умиротворяющий голос наполнил салон автомобиля. Его почти сразу начало клонить в сон. Every word's so Every word's so fragile — А почему ты взял эту? — спросил дядя. — Не знаю. Понравилась.

***

Чем дольше они ехали, тем светлее становилось небо — из глухого черного стало синевато-серым. Вскоре показалась и полукруглая бледная луна. Примерно через час пути они свернули с асфальтированного шоссе, по обе стороны которого высились стены темных деревьев, и оказались на лесной дороге. Натаниэль проснулся. Перегнувшись через сиденье, он посмотрел назад и увидел, что лохматые еловые лапы надежно скрыли за ними дорогу — наверняка заметить съезд на нее мог только тот, кто заранее знал о его существовании. Довольно скоро машина выскочила из леса, и какое-то время они ехали полем. Оно напоминало равнину вокруг Эвермора, но было все же другим — бугристым, с редким голым кустарником. Тонкий слой снега на черной земле серебрился под луной. Дядя Стюарт остановил машину у группы невероятно высоких елей, в тени которых располагался большой темный деревянный дом с просторным пустым двором. — Приехали. Вылезай. Натаниэль забрал из магнитолы новую кассету. Снег хрустнул под ногами, когда он спрыгнул вниз. Он даже не стал натягивать капюшон: воздух был морозный, но стояло безветрие, и после горячей печки в машине кожу на лице и шее приятно холодило. Да и просто дышать здесь было… хорошо. Натаниэль прислушался — ни звука; он стоял спиной к машине и ему казалось, что он совсем один среди молчащих деревьев. От этого ненадолго стало жутко, пока дядя Стюарт не принялся хлопать дверцами машины. — Эй, ребенок, не отставай! Дядя поманил его за собой к дому, на ходу поджигая сигарету. Натаниэль с удовольствием учуял слабый душок газа от зажигалки — в здешнем чистом, словно пустом, воздухе, этот привычный запах придавал уверенности. — Я купил этот дом в начале осени, — рассказывал дядя Стюарт, водя Натаниэля по комантам и попутно включая тут и там свет — в основном, это были настенные светильники, все разной формы и сильно мигающие с характерным тихим электрическим треском. — Но он не только мой. Твой тоже. Слева от входа находилась кухня, справа — гостиная с лестницей на второй этаж. Кухню они прошли быстро, а в гостиной задержались: дядя Стюарт затопил набитый поленьями большой камин. Пока пламя разгоралось, он зажег торшер с абажуром в цветочек, и мягкий оранжевый свет разлился по комнате. Натаниэль увидел диван и кресла, обитые полосатой тканью непонятных цветов, коврик из овчины у камина, комод и тумбочку, на которых, кроме слоя пыли, ничего не было, а еще выцветшие картины в массивных деревянных рамах. «Интерьерчик тот еще, это да», — извиняющимся тоном прокомментировал дядя Стюарт, бросая пальто и шляпу на широкую спинку кресла. Второй этаж представлял собой длинный коридор с четырьмя дверьми. Три из них, как рассказал дядя, вели в спальни, четвертая — в ванную комнату, совмещенную с туалетом. — Дальнюю занял я, уж прости. Можешь выбрать одну из этих двух. — Я еще вернусь сюда? — Надеюсь. Ты, кстати, наверное, голоден? — Ага. — Тогда пойду соображу что-нибудь на кухне. — Ага. Комнаты были одинаковые: тесные, с деревянными стенами и небольшим окном. Разница состояла лишь в том, что в первой окно выходило на лес, а во второй — на двор и дорогу. Вторую-то Натаниэль и выбрал. На полу в комнате лежал толстый, коричневый ковер, в углу стояла кровать (немного шире, чем та, на которой он спал в Эверморе), напротив нее — платяной шкаф, а под окном — деревянные стол и стул. Он аккуратно выложил на стол две кассеты, плеер, наушники и дядину зажигалку, а затем снял куртку и повесил в шкаф. Кроме плечиков для одежды и маленьких пакетиков с надписью «Нафталин», там нашелся еще и большой электрический обогреватель, который пришелся здесь очень кстати: под курткой у Натаниэля был свитер, но он уже успел почувствовать, что во всем доме было едва ли теплее, чем на улице. Из коридора донесся крик: — Еда готова! Идешь?! — кажется, дядя Стюарт звал его стоя внизу у лестницы. Натаниэль бросил шнур от обогревателя и бегом спустился на первый этаж. Тепло от камина уже понемногу наполняло гостиную, и от горячей волны, лизнувшей ему щеку, когда он подошел ближе, у Натаниля побежали по всему телу приятные мурашки. Дядя Стюарт ждал его на кухне. Он не сидел, а стоял, прислонившись к столу бедром. «Едой» оказались два высоченных сэндвича и кружка горячего молока. — Не было времени приготовить что-то основательное, — сказал дядя Стюарт. — Но как вечерний перекус сойдет. Натаниэль забрался на стул и взял сэндвич, боясь как бы содержимое не вывалились после первого же укуса. На вкус дядино творение оказалось просто восхитительным: Натаниэль так и не распробовал точно, что там внутри, но сэндвич был горячий, с хрустящей хлебной корочкой и неописуемым количеством сыра, который не рвался и тянулся, пока Натаниэль не собирал его языком. Сам дядя Стюарт ел консервированную фасоль суповой ложкой прямо из банки. Мебель в кухне была старая, зато посуда и техника: тостер, кофемашина, холодильник, — выглядела совсем новой. Глядя на брошенные у раковины вафельное полотенце в цветочек и кожаную кобуру, Натаниэль допил молоко и повернулся к дяде Стюарту. — Ты что-нибудь узнал? — О чем? — О маме. Дядя отставил в сторону банку с фасолью и сел за стол. — Почти ничего. — Почему? — Она хорошо заметает следы. — Она жива? — Это, собственно, все, что я узнал. — Все?! За целый год? Но ты же… — Постой, — дядя поднял ладонь, — это не так плохо, как тебе кажется. Если я не знаю ничего о том, где сейчас твоя мама и что она делает, значит, и никто другой не знает. — Отец… — Потерпел фиаско. Мы… Я и помощница твоего отца работаем каждый своим методами, но ничего, кроме нескольких адресов и пары имен, ни один из нас не нашел. — Ты работаешь вместе с Лолой? — Нет! — дядя Стюарт с чувством покачал головой. — Нет, что ты. Она отчитывается своему боссу, а я… Тут Натаниэль еще раз огляделся по сторонам: тихий дом в глуши, никакой охраны, никаких людей с оружием, а Мастер лично передал его в руки дяди Стюарта. — Ты заключил сделку, — сказал он. — Ты… Но, действительно, что? Он ничего не знал. Не знал, что на уме у дяди. Не знал, что происходило за пределами Эвермора весь этот год. Не знал даже, что именно случилось с мамой в феврале! Натаниэль медленно встал из-за стола и попятился. Дядя Стюарт встал тоже. — Как меня отпустили? Просто так! Рико все время твердил мне, что мое место теперь только в команде, с ним. И мне ведь нельзя пропускать тренировки, а тренировка завтра!.. Он сделал еще несколько маленьких шажков к выходу из кухни. Дядя Стюарт медленно приближался: — Натаниэль, ты должен меня выслушать, ладно? — Они не приезжали ко мне ни разу! Отец нет, и Лола тоже! Рико сказал, его отец, господин Морияма, он… главный, он… он над моим. А мой отец… он вообще не при чем. Это ты! Ты! Натаниэль рванул в коридор. Носки заскользили на гладких деревянных досках, и он на всем ходу врезался в дверь, отбив ладони. Ничего не слыша из-за стука сердца в ушах, он схватился за ручку и потянул!.. но дядина растопыренная пятерня с грохотом ударилась о дверь и не дала открыть. Дядя Стюарт, шумно дыша через нос, прислонился к косяку спиной. — Во-первых, она заперта, во-вторых, куда ты собрался в таком виде ночью посреди леса? — его голос был издевательски спокойным. Натаниэль отступил от двери, глядя себе под ноги. Если он посмотрит на дядю, то не сможет сдержаться! Как хотелось отлупить его по насмешливой, невозмутимой морде! Уговаривающим тоном дядя попросил: — Натаниэль Абрам Веснински, послушай меня. Натаниэль поежился. «Морда»! Только Лола могла такое сказать. Мама велела доверять ее брату… но мамы здесь не было, ее вообще не было уже очень давно. Он поднял голову. — Что ты собираешься сделать с мамой, когда найдешь ее? — Я надеюсь не найти ее. В противном случае, ее ждет смерть. Мне не удастся это утаить. — От кого? — Ребенок, ты сам знаешь. — Теперь Морияма твой босс? Почему? — Он мне не!.. — дядя Стюарт не договорил и устало вздохнул. — Все очень сложно. Пока я могу только играть на публику! Я уйму сил трачу на то, чтобы нравиться этим японским головорезам. — Зачем? — Чтобы присматривать за тобой, конечно. И делать вид, что усиленно ищу твою мать, а на самом деле путать им карты. Поверь, эта Лола Малкольм жаждет ее крови, кажется, больше всех, и сбить ее со следа трудно. Твоя мама, конечно, хороша в этом, но не идеальна… — То есть, ты все-таки напал на след? — жадно спросил Натаниэль, позабыв на секунду о своей злости. — Узнал что-то?! — Не так и много. Отыскал парочку людей, которые, возможно, помогали ей с документами и всем таким прочим, и только. Повезло найти их раньше Лолы. Насколько я знаю, после нее они уже не могли ничего рассказать кому бы то ни было. — Она убила их? — А сам как думаешь. — Но ты ведь знал. Почему не предупредил их? — Потому что, — дядя Стюарт скрестил руки на груди: — люди Мясника должны верить, что их действия приносят плоды! Никто не умеет исчезать бесследно, даже твоя мама. Если бы почти за целый год они ничего не раскопали, подозрение пало бы на меня. — Он сполз на пол и сел перед дверью, окончательно отрезав Натаниэлю путь отступления. — С тех пор, как я в последний раз просто нормально говорил с твоей мамой, прошло лет десять. Я никак не могу с ней связаться. И поверь, сейчас будет гораздо лучше, если она сумеет затаиться. Тогда у меня будет время убедить господина Морияма, что я не заинтересован в том, чтобы помогать ей. Он уже считает меня блудным сыном, бросившим родного отца ради спасения ребенка моей непутевой сестрицы. Хотя, наверное, это отчасти правда. Но на это ему плевать: я обеспечил ему стабильную и безопасную контрабанду товара меньше, чем за полгода… — Почему? — Что «почему»? — Почему ты приехал? Почему помог мне? Почему все так странно? — Потому что я люблю твою маму, — помедлив, ответил дядя. — Она же моя сестра. — И все? — И все. — И они просто поверили тебе, и отпустили меня? Лицо дяди стало жалобным. — Ребенок… — Можно я пойду в комнату, сэр? — Натаниэль и сам не ожидал, что вспомнит это слово, с которым раньше был обязан всегда обращаться к отцу и ко всем другим, кроме Ромеро, взрослым мужчинам. — Да, — растерянно сказал дядя Стюарт. Кажется, он был рад, что Натаниэль не стал продолжать распрашивать. — Конечно, иди. Поднявшись в комнату, Натаниэль надел наушники и поставил мамину «Satie». Как и ожидалось, музыка оказалась претоскливая. Но он все равно долго просидел на стуле, подобрав под себя ноги и слушая, пока у него не заныла спина, а нос не заледенел от холода. Натаниэль не слышал, что происходит внизу или на этаже: музыка заглушала посторонние звуки. Наконец он слез со стула и с трудом перетащил обогреватель из шкафа к единственной розетке у кровати. Как только он вставил в нее штепсель, розетка коротко вспыхнула красным, а свет в комнате погас. Стало совершенно темно, только алое пятно еще несколько секунд пульсировало у Натаниэля перед глазами. Он выдернул шнур из розетки и, стараясь не шуметь, прижался спиной к деревянному изножью кровати. Печальная мелодия не успокаивала, но у него не хватало духу снять наушники с головы. Даже поднять руки — не хватало. Нигде — ни в его спальне дома, где всегда был включен ночник, ни в их общей комнате в Эверморе, где на тумбочке Кевина стояли электронные часы с белыми светящимися цифрами, а в окно без штор ночами светила луна, — не бывало так темно. Только в комнате морга в подвале, где Лола любила его запирать. Там было так же холодно. Но даже морг был иногда освещен — когда печь для сжигания трупов работала, через щели железной заслонки виднелись оранжевые полоски огня. За стеной раздался удар. Натаниэль дернулся и подтянул колени к груди, стараясь стать как можно меньше. Сейчас мама заберет его. Или это Лола пришла узнать, как он справляется со страхом темноты? Она ошибалась: не темноты он боялся… — Эй ребенок, ты там? — голос перекрыл музыку. — У нас помер генератор. А я до утра ничего не смогу сделать, так что, кажется, придется ночевать в гостиной у камина. Натаниэль открыл глаза: дядя Стюарт стоял посреди комнаты с ручным фонариком в руках. Желтый луч был направлен на почерневшую розетку в стене. — Да... Работы предстоит еще немало. Внизу дядя Стюарт предложил ему лечь на диване, но Натаниэль молча уселся на овечий коврик прямо перед камином. Тогда дядя вздохнул и набросил на него сильно пахнущее шерстью, вязаное одеяло, а сам уселся в кресло. — Ты боишься темноты? — через некоторое время спросил он. — Не боюсь… — Натаниэль затылком ощущал его взгляд, но упрямо смотрел в огонь. Он не моргал так долго, как только мог — пока глаза не заволакивало мутной слезной пленкой. — Просто в темноте кто угодно может прятаться. Мне не нравится, когда я… ну, не вижу. — Но ведь и ты тоже прячешься в темноте. Темнота — лучший друг любого вора. Спроси свою маму при встрече, она подтвердит. — Ты думаешь, мы еще встретимся?.. С ней. — Натаниэль сморщил нос и зарылся лицом в ворот свитера. — Я очень на это надеюсь, — послышался сзади приглушенный ответ. В камине похрустывало, и Натаниэль, глядя в огонь, думал о том, что его песня в самом деле чем-то похожа на настоящую музыку. Ему казалось, что он сидит на мягкой овечьей шкуре уже много дней, а раннее утро, когда он, Кевин и Рико выбрались из окна, кидались твердыми снежками и валялись в сугробах, случилось сто лет назад. Интересно, что там с ними? Куда Мастер отвел их? В свой кабинет?.. — Я сегодня кое-кого видел. — Кого? — Кевин сказал ему: «Добрый вечер, господин Морияма». — Ты встретил старика Кенго Морияма? Когда?! — Прямо перед тем как пришел ты. Только он был не старый. — Не старый? А какой? — Красивый. Высокий. У него такие глаза были… как нарисованные*. — Что он сделал? — Он… не дал Мастеру наказать меня. Он сказал, его зовут… — Ичиро? Ичиро Морияма? — Ичиро. — Даешь, ребенок! — будто бы с восхищением сказал дядя Стюарт. — О чем ты? — Ты встретил старшего сына и наследника Кенго Морияма. И, кажется, произвел хорошее впечатление? — Не знаю. — Постарайся ему понравиться, если столкнетесь еще раз. — Зачем? Дядя снова посмотрел на него так, словно Натаниэль не понимал какую-то очень простую вещь. — Как твои успехе в экси? — Меня всего несколько раз оставляли на дополнительные часы. — Однако номер пока так и не присвоили? — Нет… Это Рико решает. Рико, он… — Натаниэль всплеснул руками, не зная, как еще выразить то, что он хотел сказать. — Понятно, — посочувствовал дядя Стюарт. — Мой второй тебе совет: хватайся за любую возможность. Не получается расположить к себе Рико — помни, что еще есть Ичиро. Мы с тобой просто обязаны доказать Морияма свою лояльность, понимаешь? — Лояльность? — Верность. Сомневаюсь, конечно, что нам когда-нибудь поверят до конца, но сейчас мы все еще под подозрением. — Ну да! — Недоверчивое восклицание вырвалось как-то само собой. Натаниэль потупился. — А что? Нет? И не прячься, говори прямо, — неожиданно добавил дядя Стюарт. — Говоришь, они тебе не доверяют, но нас-то отпустили. Шлагбаум поднялся! И все! — выпалил Натаниэль. — А что мы меняли машину, ты уже забыл? И что я сказал, что отвезу тебя завтра обратно? — Я не понимаю. — Ты прав. Я заключил сделку с господином Морияма: в обмен на мои услуги он сохранит тебе жизнь и позволит увозить тебя из Эвермора на одни сутки раз в месяц. Я думаю, сегодня и завтра — это проверка. Если завтра в семь вечера ты не вернешься в Эвермор, люди Мясника и люди семьи Морияма развернут охоту по всему восточному побережью, а потом двинут на запад. С момента побега твоей мамы они стали внимательнее и намного, поверь мне, намного злее. Мы будем обречены. Если бы я смог увезти тебя раньше, может, ситуация не была бы такой безнадежной, но сейчас… Нам лучше вести себя тихо. Мы сменили машину, потому что за нами была слежка, я это знал. Но договор был четкий: никакого сопровождения, только ты и я за пределами Эвермора и надзора твоего тренера. Я собираюсь показать господину Морияма, что верен своему слову. Если смогу втереться в доверие, может быть, пошатну и твоего папашу. У Натаниэля вырвался смешок. — Что? Думаешь, не смогу? — Не-а. — Эх, — он закинул руки за голову и вытянулся в кресле, — зря, ребенок. Мы им еще покажем. Не я, так ты. Вот увидишь. — Так значит, ты не сдаешься? — Нет, — серьезно ответил дядя Стюарт. Он тоже посмотрел в огонь. — Пока есть надежда, я не сдамся. Той ночью Натаниэль засыпал на диване, в джинсах и свитере и в колючем шерстяном одеяле, под звуки мягко гудящего в камине пламени. Было тепло, пахло только деревом и смолой. И это было очень приятно.