Несоблюдение субординации

Драка во дворе, Ставлю мобилу на беззвучный. Я отпизжу всех! Мамин звонок будет пропущен.

***

      Не то чтобы она грубая. Она ненавидит рассказывать о своем детстве. Ненавидит жалость к себе. Сочувствие. Это слабость.       — ... Ну, в общем, как-то так.       Грейс слышит тихий вздох Фроста. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, спина и плечи напрягаются. Она уже чувствует, какой ответ последует за этим.       — Да... Мне жаль тебя. — чуть ли не односложный ответ, но все же наполненный эмоциями. Эмоциями, презираемыми Агатой.       Агата глубоко дышит, опустив голову. Ее брови сводятся ближе к переносице. Все тело начало зудеть. Она бы с радостью зашила ему рот, разбила его череп и прорезала несколько новых извилин в его мозгу собственными ногтями, чтобы тот подумал, прежде чем бросаться такими словами. Эти желания начали обретать новые обороты после еще одной фразы штаб-сержанта.       — Слушай... Если хочешь выговориться подробнее, я могу выслушать.       Она медленно поднимает голову. Ее голубые глаза метают молнии, готовые сжечь адским огнем абсолютно все, находящееся в радиусе нескольких миль.       — Да ты не ахерел случайно? — выплевывает Моралес. Правая рука, давно сжатая в кулак, оказывается в воздухе и молниеносно, неумолимо движется на рожу Вестбрука.       Удар. Едва слышный хруст. Крик. Фрост держится за сломанную переносицу двумя руками, сгибаясь вдвое. Агата потирает побелевшие костяшки и стряхивает багровую вязкую жидкость.       Она переводит взгляд на Фроста. Ранее нахмуренные брови подлетают вверх, зрачки расширяются до такой степени, что не видно цвета глаз.       — Блять...       Моралес наклоняется к нему. Аккуратно, будто спрашивая разрешения, кладет ему руку на плечо. Осмелев, поглаживает.       — Фрост, прости... Прости, прости, прости...       Неизвестно, сколько еще раз она бы извинилась, если бы Фрост не скинул — слишком грубо, как Агате показалось, — ее руку с его плеча, буркнув:       — Все в порядке.       — Тебя, может, довести до санчасти?       — Я сам.       Вестбрук разворачивается и уходит. Моралес краем глаза замечает еще одну фигуру, заходящую в корпус. Высокая, с широкими плечами. Сзади, на черной толстовке, выгравировано белой, слегка потрескавшейся краской «L. T. Riley».       Она не обратила на это внимания и некоторое время просто стояла на одном месте, коря себя за свое поведение.