toi à moi aussi

Иногда Кавех злился на себя, казалось бы, без особой на то причины. На самом деле он испытывал недовольство не просто так, но типичное людское нежелание признавать свои ошибки не обошло стороной и его. Так, архитектор готов был слать мир к чёртовой матери, когда Аль-Хайтам будто специально обходил его стороной. У секретаря такое поведение возникало абсолютно спонтанно, без всяких на то причин. Он мог быть ласковым и заботливым в один вечер, но утром другого дня становился хмурым и нелюдимым, да и отвечал обрывочными фразами любому, кто к нему обращался. Кавех очень скоро привык к такому. В плохие дни он просто изолировался от Хайтама. Однако Кавех быстро начинал скучать по нему. С Аль-Хайтамом так и выходило: по нему можно было тосковать, даже когда он и так находился рядом. Кавех порой так остро нуждался в его отдаче, в хоть каком-то ответе на свои слова, кроме безразличного поддакивания и взгляда в телефон, что готов был даже выдать секретарю подзатыльник. Жаль, правда, что для этого пришлось бы залезть с ногами на диван, чтобы дотянуться. Кави плохо разбирался в своих чувствах, но в тот момент, когда его начало раздражать такое поведение соседа, он однозначно понял — у него к Хайтаму возникла нездоровая привязанность. Но Аль-Хайтам оставался настолько же непостижимым, насколько это только можно было вообразить. Невозможно было даже предположить, к чему это всё ведёт. Отчасти именно эта неопределённость в итоге привела к тому, что Кавех просто смирился с таким поведением и принимал его как данное, пока у него была такая возможность. Но в конце концов душой или телом он был ближе к нему, чем к кому-то другому. Все изменилось в ту ночь, когда Кавех не смог удержать в себе свои чувства к соседу и просто бездумно поцеловал его в губы. Это было одновременно и чарующим, и абсолютно глупым поступком. Хайтам оторопел и не нашёл что сказать. Весь оставшийся вечер он косился на Кави и даже не пытался завести с ним разговор. Но одно непременно радовало Кавеха — потом Хайтам наконец взял его за руку. Возможно, именно это и дало ему повод для раздумий о том, что между ним и соседом теперь совсем другой уровень отношений. Поцелуи повторялись, и, будто этого было мало, сам архитектор внезапно начинал чувствовать себя плохо без внимания секретаря. Тот же, ничего не объясняя, притягивал его, целовал и позволял себе проявлять столько эмоций, скольких ещё никогда не было в его взгляде, но не стремился обременять себя разговорами. Кави злился, когда Аль-Хайтам резко пропадал или не считал нужным рассказать ему о том, куда собирается в ближайшее время. Конечно, парень бросал колкие слова в адрес секретаря, но внутри всё просто клокотало. Он не чувствовал себя правильно. Просто никто из них не мог сказать главного. Нужны были слова, которые подведут итог сложившейся ситуации. Любые, какими бы прекрасными или жуткими они ни были. Пусть он даже скажет: «Ты — всего лишь временное увлечение, Кави». Это будет определённо тяжело пережить, до ужаса больно, но ситуация обретёт края… Которым будет под силу вспороть всю сущность Кавеха. И когда он стал таким зависимым? В какие-то дни он сам игнорировал Хайтама. Просто не отвечал на его сообщения, не поднимал трубку, когда Хайтам звонил, или же отвечал, но старался выглядеть донельзя отрешённым, словно намекая, что этому остолопу есть о чём подумать. Секретарь же смотрел на него в ответ и явно отказывался обдумывать ситуацию. До встречи с ним Кави полагал, что его самого трудно любить, однако теперь убедился, что Аль-Хайтама любить куда сложнее. При всём при этом он продолжал ждать их перепалок и разговоров, пока однажды перед сном наконец не получил долгожданную фразу: — Да брось, Кави, ты мне тоже нравишься.