Пособие «Как научиться любить»

Лёгкий прохладный ветерок слабо бьёт по лицу, несмотря на то, что он был здесь холоднее. Широкое зеленеющее поле, полное мелких и крупных цветов, густой тёмный лес вдали и скрытые под туманом горы — это всё казалось таким нереальным. Фриск оглядывается по сторонам, не спеша идти дальше. Свежий и чистый воздух приятно очищал разум, что ранее был полон мыслей. Она улыбается всему увиденному. — Тебе здесь нравится. — больше как утверждение, чем вопрос, прозвучало от парня. Она усмехается, прежде чем коротко взглянуть на Джуна и кивнуть. — Здесь очень красиво. Не была тут раньше. — Достаточно далеко, не так ли? — спросил тёмноволосый парень, идя дальше. — Но, как видишь, это того стоит. Фриск последовала за ним, мельком рассматривая чудесный пейзаж. Она старалась привыкать к новым людям, потому не отказала себе в возможности прогуляться с новым знакомым. Девушка уже успела узнать, что всё детство Джун прожил с отцом и сестрой, вдали от цивилизации. У него было немного увлечений, ведь из-за проблем с финансами он в детстве был вынужден помогать отцу по работе. Имя сестры он почему-то не называл, однако, если разговор заходил о ней, он говорил мягким и тихим голосом, будто бы перед ним была она сама, а не Фриск. Тем не менее, сейчас юноша учился на психологическом факультете, и учёба там шла неплохо. Джун остановился, и Фриск последовала его примеру, осмотревшись, чтобы отыскать глазами причину остановки. Не найдя её, она спрашивает: — Почему мы остановились? Парень ответил на это улыбкой, растягивая паузу так, словно ему было в удовольствие недоумение Фриск. — Ты знаешь, зачем я привёл тебя сюда? — спросил он девушку, и она отрицательно покачала головой. Вместо ответа он достал из сумки фотоаппарат, демонстрируя его Фриск. Первое время она молчаливо похлопала на это глазами. — Ты хочешь сфотографировать это место? — Почти угадала, — усмехнулся он, повесив ремешок на плечо. — Но меня интересуешь ты. Девушка не смогла скрыть удивления. А затем смятения в придачу с недоумением. С каких это пор она стала той, кого захотят запечатлеть на фотоплёнке? Внешность её вовсе обычная и ничем не примечательная, а с Джуном она общается только пару месяцев. — Зачем…зачем тебе это нужно? — спросила она наконец, оставшись на том же расстоянии. — Во мне же нет ничего особенного. — Вот именно, — кивнул Джун, идя навстречу Фриск, сокращая расстояние между ними. — Не пойми меня неправильно, просто ты идеально подходишь к…одному делу. — Делу? — Фриск очень встревожило подобранное слово, но она, по привычке, не выдаёт этого. — Ты знаешь, на самом деле сейчас я подрабатываю на подобные фотографии, и самое главное в них — неприметная внешность, — он вздохнул, прежде чем пояснить. — Простыми словами, они не для меня. Для художников. Ведь знаешь, не все могут найти свою музу, а на такой композиции они могут опираться на твою внешность, но добавлять свои черты. Своего рода шаблон. — Вот как, — выдавила девушка, задумавшись. Она бы никогда не подумала, что станет опорой для картин неизвестных художников. Звучит потрясающе, но сама она не могла принять этого. Всё-таки не видит она себя очень красивой. Пустой. — И что нужно делать? Я никогда в таком не участвовала. Но она решила дать себе шанс. Конечно, она пыталась быть естественнее, как ей советовал Джун, но могла ли она быть такой? Она всю жизнь только и выражала фальшивое безразличие к окружающим, потому что её так научили, и она считала это правильным. Единственное, что её всегда выдавало — это взгляд. Взгляд, полный жизни. Эти золотистые глаза, смотрящие с фотоплёнки, поведуют о том, о чём молчит она сама.

***

Её рождению не были рады, но поняла это она лишь спустя долгое время. А пока росла, Фриск не подозревала, что что-то идёт не так, как принято в обычной семье. Девочка никогда не ощущала на себе поцелуев матери, объятий со стороны отца или просто обыкновенных поглаживаний по голове. Всё это было недоступно ей, но она никогда не интересовалась, было ли нормальным желать этого? Или семья не должна выражать любовь? Когда она встала на ноги, родители поддерживали её ещё пару лет, пока Фриск не стали в столь раннем возрасте учить самостоятельности. Ей было всего семь, но выживать она должна была сама, без чьей — либо помощи. Если она была голодна — она должна была накормить себя сама. Это было бы проще, если бы её этому научили. Но девочке ни разу этого не показывали. Для начала она ограничивалась фруктами, перекусами и простыми бутербродами, пока с возрастом не стала понимать, что не наедается. Да, перекусы забивали голод, но не избавляли полностью. Тогда Фриск поняла, что пора идти к большему. Готовка не сразу стала любимым занятием. Скорее, опасным. Она, будучи ребёнком, понятия не имела, что может быть опасным, а что — нет. Она получала ожоги, могла порезаться или просто напросто заработать отравление. Но никто не подсказывал ей, как избежать подобного. Жизнь воспитывала её на ошибках. Единственные моменты, когда она могла поесть, это в гостях. Родители же ничем не кормили, говоря, что она не маленькая и может уже многое сама. Ошибались. Ближе к школе она впервые попала на медосмотр, где медсестра почти сразу обратила внимание на её следы от ожогов, мелкие порезы и даже синяки. Вежливо попросив её родителей покинуть комнату, она тут же спросила девочку: — Они тебя обижают? Обижают? С чего бы? Она практически не общалась с ними, чтобы держать обиду. Так ведь все дети общаются с ними, верно? — Нет, не обижают. — покачала головой Фриск в ответ. — Тогда почему на тебе столько ран? — Я их сама получаю, когда готовлю. — Готовишь? — она выглядела более чем удивлённой. Не каждый же семилетний ребёнок занимается подобным. — Ну…да? — неуверенно выдала она, не понимая, чем ошарашена медсестра. — У меня не очень получается, но родители уверены, что я смогу сама себе помочь. Медсестра выглядела обеспокоенной, но Фриск не могла понять причину. Что не так? Неужели неправильно то, что происходит? Она слышала детей, которые обсуждали пищу и говорили, что это делают их родители, но девочке не казалось это странным, ведь раньше заботились и о ней. Не так, как в других семьях, но она была всё равно благодарна. После осмотра медсестра протянула ей то, что обычно дарят детям врачи — иногда это были наклейки или игрушки, но Фриск досталась раскраска. Забавно, ведь она не очень любила рисовать, однако приняла подарок. Только раскрыв его дома, она нашла вырезки из газет, приклеенные к бумаге поверх рисунков. Мелкие символы были понятны ей, ведь ради своего же благополучия девочка рано научилась читать. Медленно, но верно. Из пары строк поняла, что ей дали рецепты, которые могут пригодится при готовке. Интересно, когда их успели приклеить? Неужели пока она сдавала кровь? Глупости какие. Но такую доброту она не забудет. Со временем у неё простые блюда стали получаться. Первое время это были завтраки, но даже этим она гордилась, что чему-то научилась сама. Фриск прекрасно помнила, как она с впечатлениями рассказала об этом родителям, но те даже не обратили на неё внимания. Лишь после паузы она услышала голос Амелии: — И что ты хочешь услышать? На это ответа не последовало. Девочка ощутила, как её накрыла растерянность. А ведь правда, почему она пришла рассказать о таком? Всё было словно на эмоциях, что она не задумалась об этом. Её ли это ошибка? Чем старше становилась Фриск, тем больше ощущала, как её отношения с родителями становились более холодными. Не то чтобы они когда-то лелеяли её, но теперь в голосе матери она слышала презрение. Девочка извинялась, боясь, что сделала что-то не так, потому к ней так обращались, но это не делало лучше. Дальше было хуже. Потому что её стали учить установке, подразумевающей полное отсутствие реакции на что-либо. Приятное, неприятное — без разницы. Фриск нельзя было проявлять эмоций, как и её родителям. С чего родилась такая идея — она будучи ребёнком не понимала. Но нарушать это правило стало считаться позором. За любой эмоциональный взгляд или жест она могла быть наказана. Это было невероятно сложно, особенно в такие моменты, когда эмоции выражались не по собственной воле. Но ей хотелось быть выше в глазах родителей, чтобы Амелия и Тайлер гордились ей и могли обратить наконец внимание на её успехи. Только казалось, что её мать видела только недостатки. С детьми у неё не было особых проблем, только лишь ощущение, что её побаивались. Но Фриск понимала, что отличается от них, потому старалась быть дружелюбнее, но не эмоциональнее. Обещание всё-таки сильнее. В один вечер она вернулась поздно по определённой причине. Тихо прикрывая входную дверь, она ощущала, как её трясло от боли. Фриск будто бы с рождения была неаккуратной и часто ранилась. Уже сбилась со счёту, в который раз она разбивает колени по своей неосторожности. Но нужно быть терпеливее, иначе вновь разочарует Амелию. Девочка долго не возвращалась, пытаясь успокоить себя как можно лучше, но с детской впечатлительностью это было непосильно. Фриск медленно обернулась и заметила знакомый образ. Страх в вперемешку с болью туманили взгляд, и она хранила молчание, пока не услышала вопрос: — Почему так долго? Не видно, что уже темно снаружи? Девочка отвела взгляд к двери, чувствуя, что ей просто не хватало сил, чтобы сразу ответить, да ещё и максимально спокойно. — Упала. — объяснила она кратко, ощущая, как её лицо тут же намокло. Слишком больно, учитывая, что ей приходилось долго возвращаться пешком. Фриск глубоко дышала. Нужно просто успокоиться, это ведь небольшая рана, чтобы из-за такой мелочи плакать, не так ли? Девочка стирала рукавом свитера слёзы, пока не ощутила, как её рука будто бы вспыхнула от секундного ожога. Но она понимала, что так будет. Она ухватилась за место, где её прихлопнули. Дрожь тут же прекратилась, но слёзы — нет. Лишь короткий шок от случившегося, что на миг замедлился их ход. Всё-таки Фриск никогда не утешали, так чего она ждала? Она не смела поднять взгляда на Амелию, ощущая лишь растущее чувство вины. — Слёзы утри и перестань реветь, — холодно, как и всегда, сказала она, смотря таким же непоколебимым взглядом. — Они тебе лучше не сделают. Только выдаёшь себя. Фриск никогда не спорила насчёт этого. Понимала, что Амелия права. Если она будет часто расстраиваться из-за ерунды — ничего толкового не сделает, так ей по крайней мере говорили. А ей бы не хотелось делать того, что ухудшит отношения. Она утёрла слёзы снова, выдавливая тихое извинение. Естественно, оно не даст эффекта, но девочка считала необходимым это делать. — Иди перевязывай. — лишь в ответ услышала она, прежде чем фигура исчезла за проходом в гостиную. Разувшись, она поплелась к себе, мельком взглянув в комнату. Всё-таки она не знала, чей взяла характер сидящих в ней взрослых. Оба были не слишком открыты. Об отце Фриск знала также мало, как и о завтрашнем дне. Тайлер говорил крайне редко, и первое время девочке казалось, будто бы он вообще не мог говорить. Всегда был спокоен, тих, но мог иногда и раздражаться. Зачастую в свободное время отец предпочитал читать в одиночестве. Иногда Фриск сидела в кресле напротив и наблюдала за ним, не издавая ни звука. Просто изучала, ведь совсем не знала его. Тайлер первое время не обращал внимания, а затем переводил холодный взгляд на ту, будто бы прося уйти. Но Фриск оставалась. И через полчаса она уже сидела рядом и тоже читала, даже если это была середина сюжета. Только так, в тишине, они и могли проводить время. Когда Фриск исполнилось десять, она услышала то, что не должна была слышать. Это произошло на семейном ужине. В гости к ним пришла женщина средних лет, с крашенными темно-фиолетовыми волосами. Любые гости принимались с фальшивой гостеприимностью, а Фриск надо было подыгрывать родителям, как воспитанный и любимый всеми ребёнок. Даже если это было не так. Просто, чтобы скрыть истинное лицо семьи. Девочка не помнила, как зовут знакомую её матери, но навещала она их часто. Детская память так ловко стирает имена тех, кто ничего не принёс в качестве воспоминаний. Женщина была очень разговорчивой особой, но, как поняла Фриск ещё ребёнком, разговоры были пустые и похожие друг на друга. Несмотря на свой возраст, за столом она могла услышать не только политику, но и разговоры о том, что знать детям в таком возрасте не следует. Только, похоже, это никого не волновало, особенно в её семье. Ковыряя в тарелке спагетти, Фриск почти не слушала разговора, но, как только разговор зашёл о семьях, она вслушалась в него, но виду не подавала. Как и всегда. — Я же говорю тебе, с этих детей одни хлопоты, — женщина отпила из бокала тёмноватую жидкость, название которой Фриск было неизвестно. — То в передряги попадёшь с ними, то в обычной рутине проблемы. — Так и есть. — ответила Амелия безапелляционно. Её взгляд переместился к дочери, словно намекая именно на живое подтверждение мысли гости. Фриск захотелось вопросительно взглянуть, но ей нужно было оставаться тихой, как бы ей не хотелось сопротивляться этому. Так будет лучше. — Хотя, честно говоря, — продолжила она, отведя взгляд от девочки. — И она не должна была родиться. От такого Фриск едва не подавилась. Неужели ей послышалось? Нет. Точно нет. — Но это случилось, — сказала на это женщина, перебивая на миг дальнейший ход мыслей девочки. — Нежелательная беременность всегда приносит сюрпризы, верно? Дальнейших разговор Фриск не слышала. Будто время с той фразы остановилось. Она замерла, ощущая, как её захлестывает поток мыслей. Что всё это значит? Неужели то, что она могла не существовать? Что она могла никогда не просыпаться, не общаться со сверстниками и самостоятельно учится? Или то, что даже не могла сидеть за этим столом сейчас? Получается, родители никогда не были рады её появлению? Она всегда была им обузой? Отравляющие мысли не давали ей покоя, но внешне она сдерживалась как могла. Фриск как можно скорее затолкала в себя остаток ужина, прежде чем убрать посуду, вымыть её будто в прострации, и, вежливо попрощавшись с гостьей, убежать к себе. Захлопнув дверь, она спустилась по ней на пол, ощущая лишь давление и постепенно намокающее лицо. Лучше бы она этого не слышала.

***

Фриск не могла первое время не думать о случившемся. У неё было слишком много вопросов без ответа. Почему Амелия сказала это при ней? Неужели это была очередная проверка её стойкости? В таком случае, её девочке не хватило. Теперь она понимала, почему к ней так относились. Они растили её лишь потому что им это пришлось делать. И явно эта деятельность не нравилась, раз уж говорили Фриск поменьше на всё реагировать. А ведь действительно: с детства она ходила с короткой стрижкой, когда ей бы хотелось быть с длинными волосами, потому что нельзя выделяться. Однако Амелии, с крашенными светлыми волосами, это было разрешено. Они говорили ей быть холодной и отчужденной, потому что эмоции принесут неприятности. Но в то же время Фриск понимала — это лишь часть лжи. Её превращали в незаметную тень, потому что не были рады её существованию. Тем не менее, единственное, что радовало Фриск, так это то, что родители всё-таки не оставили её после рождения и дали всё для её жизни. Всё, не считая любви и поддержки. Ей это подарил другой человек. Девочка очень мало что знала о своих родственниках, но на каждый день рождения ей приходила посылка, в которой обязательно была мягкая игрушка. Так было каждый год, начиная с её появления на свет. На тот момент у неё собралось около двенадцати игрушек, что заменили ей тех, кто выслушает и не осудит. Некоторым она дала имена. Одна из любимых был плюшевый заяц тёмно-зелёного оттенка, которому она дала имя Базилик. И все эти игрушки ей дарила бабушка, которую она смогла увидеть лишь на своё тринадцатилетие. Гостей ждали, потому Фриск, будто по выученному сценарию, уже знала, как следует их встречать. Подойдя к двери, она распахнула её и безразличным взглядом окинула свою бабушку. Мягко-голубого цвета глаза сразу привлекли внимание. Но они были такими тусклыми, что в них было трудно различить искры жизни. Фриск сделала пару шагов назад, зная, что позади неё будет уже стоять Амелия и Тайлер. Всё как всегда. — Надо же, как выросла, — первое, что услышала Фриск про себя от гостьи, заинтересовало её, но она также хранила молчание. — Время ведь не стоит на месте, не так ли? — Не стоит. — ответила Амелия, тем самым будто бы разрывая диалог. Девочка оставалась на месте и молчала, хотя, будучи ребёнком, ей многое хотелось бы рассказать и спросить. Но это часть её обещания, которое ей лучше не нарушать. Фриск вздрогнула, ощущая прикосновение к её голове и замерла. Она ощущала их очень редко, но это было…приятно? Странное тепло опалило в груди, и она подняла взгляд на свою бабушку. Слова застряли в горле, пока глаза будто бы наконец загорелись лишь от обыкновенной тактильности. — Не успеешь оглянуться — вырастет добрым человеком. Фриск всё не спускала взгляда с родственницы, пока не услышала: — Фриск, иди к себе. У нас есть разговор. Девочка осторожно отступила, разрывая приятную ласку, которой ей так давно не хватало. Она кивнула и послушно ушла к себе, закрыв дверь. В конце концов, ей разговоры взрослых неинтересны и она села на постель, полную мягких игрушек. Занятно, что родители не запрещали её бабушке дарить что-то девочке. Но Фриск была рада и такому. Даже через закрытую от шума дверь она прекрасно слышала разговор. –…она ведь ещё совсем ребёнок, так к чему ты втягиваешь её в свои принципы? — Не указывай мне, как поступать. Я прекрасно знаю, как ей будет лучше. Фриск подошла к окну и распахнула его, чтобы шелест листьев за окном заглушил этот диалог. Слышать не хочется. Она взобралась на подоконник, свесив ноги наружу, но крепко придерживаясь руками за раму, чтобы не потерять равновесие. На улице тихо, да и кто будет шуметь в такую тёплую ночь? Приятный запах трав и стрекотание сверчков щекотали слух. Она и не заметила, сколько времени просидела в таком положении. Вскоре она услышала скрип двери за собой и пулей спустилась на пол, готовая к любому замечанию Амелии насчёт её занятия. На удивление, к ней зашла вовсе не она. — Подойди сюда, Фриск. — мягким голосом попросила её бабушка, и девочка повиновалась. Приблизившись, Фриск окинула её таким же холодным взглядом, как её и учили. Она снова ощутила на себе прикосновение, не успев спросить причину визита. Переведя взгляд на голубые глаза, она вопросительно посмотрела на бабушку. — Тебе не обязательно притворяться здесь, — сказали ей, улыбнувшись. — Я ведь знаю, что ты не столь холодна, как они. Фриск не сразу осознала, с кем встретилась. Девочка первое время оставалась отстранённой, побаиваясь, что нарушит обещание. Но позднее она стала потихоньку раскрываться, подобно цветку, уже иногда улыбаясь и помахивая рукой в знак приветствия. И всё, конечно же, в отсутствие её родителей. Она узнала, что делать добро можно даже прохожим и в этом нет ничего неправильного или странного и уж точно не приносит проблем и неприятностей. Бабушка приходила к ним раз в неделю, но девочка ждала её каждый раз с трепетом. Только ей Фриск могла рассказать о том, о чём не осмелилась бы рассказать семье. Её никогда не поддерживали, а лишь советовали решать всё самостоятельно. С каждым годом Фриск чувствовала, что привязывается к ней. К этим морщинкам на щеках, к голубыми и чистыми, как в природном ключе, глазам, к седым, но невероятно густым даже в преклонном возрасте волосам. Бабушка перестала их навещать, но девочке не составляло труда приезжать к ней самостоятельно, несмотря на то, как долго она держит к ней путь. Её всегда слушали, всегда учили, всегда радовали, так почему она должна отказываться от общения? Амелии не нравилось, что Фриск стала навещать пожилую женщину. Однако девочка стала делать это тайно или под иным предлогом, после того, как ей это запретили. За эти три года её коллекция игрушек пополнилась. Последняя из них была в виде маленького котёнка с разноцветными пятнышками. Наверняка многие из её сверстников не поймут, как комната может быть богата мягкими игрушками в пятнадцать лет. Фриск не волновало чужое мнение на этот счёт. Бабушка учила и такому навыку, как прислушиваться к мнению лишь тех, кому ты дорог. — Никто не может решать, что хорошо, а что — плохо, — объяснила она, поглядывая на Фриск, но не отвлекаясь от вязания. — В этом мире есть тьма, а есть свет. Куда ты ступишь — лишь твой выбор, и никто не вправе тебя переубеждать. — Но что если это выбор окажется неправильным? — спросила девушка, наблюдая, как из ниток получается красивый вязаный узор. — Тогда только ты за него будешь в ответе, вместо того, чтобы кого-то винить. Это сложно, но люди учатся на ошибках, и при каждом выборе не забывают спросить себя о том, сможет ли он потом перенести провал. Фриск не могла больше говорить с кем-либо на подобные темы, потому всегда обращалась к бабушке за советом. Она ведь даже родителей звала по именам в их присутствии, потому что они не хотели такой привязанности с её стороны. Но девушка понимала, что не может винить их в этом, ведь её появления в их жизни никто не ожидал. Удивительно, как душа, выросшая в такой среде, научилась прощать. Фриск бы хотела на свое совершеннолетие как следует отблагодарить бабушку за то, что по-настоящему любила и заботилась о ней. Но, к сожалению, в жизни зачастую происходит всё не так, как мы хотим. Пару недель Фриск не навещала родственницу, слишком занятая школьными экзаменами. Однако, в свободный выходной, она нашла на это время. Приехав на автобусе к остановке и пройдя половину улицы, знакомый скромный дом встретил её, как старого друга. Фриск постучала по двери, но ответа не последовало. Она нахмурилась и попробовала снова. Ничего. Сердце обеспокоенность билось. Может, её нет дома или она заснула? Простояв ещё около пятнадцати минут, Фриск решила, что навестит её в другой день. Не могла она знать, при каких обстоятельствах это произойдёт. Уж точно представляла иначе, а не держа пожилую женщину за руку, вдыхая сильный лекарственных запах и борясь с самой собой внутри. Взгляд прикован к бабушке, а сердце отбивает неспокойный ритм. Состояние у той было плачевным, и это ещё мягко сказано. Фриск молчала, но изредка кивала, если та обращалась к ней. Слабый свет из окна знаменовало наступление сумерков, но она была готова пробыть в больнице хоть вечность. Только не потерять её, только не оставить её умирать в одиночестве.

***

День подходил к концу и мягкий свет заката приятно попадался на глаза. Розоватые и теплые оранжевые тона создавались сказочную атмосферу в этот летний вечер. Фриск следовала за Джуном в трепетном ожидании. Юноша заверил, что приведёт её в одно из самых живописных мест города, и девушка не задавала лишних вопросов, сама растягивая себе интригу. До её слуха доносился слабый плеск волн, гласящий о слабом ветре. Фриск нравилось у побережья, но уж точно не наблюдать за водной гладью. Может быть, её детский страх становился с годами слабее, но всё ещё напоминал о себе временами. Поэтому девушка предпочла насладиться компанией неба и музыки уличных музыкантов, чем предаваться воспоминаниям. Слабая улыбка украсила лицо. Всё-таки она не могла подумать, что её жизнь будет постепенно становилась такой желанной и насыщенной. Не зря же говорят — с правильными людьми можно без проблем отыскать смысл жизни и своё счастье. — Почти пришли. — огласил Джун, коротко взглянув на Фриск, словно бы боясь потерять из виду, а затем вернул взгляд на дорогу. Фриск кивает, наконец оторвав взгляд от красочного неба. Он почти сразу уловил деревянный мост, полный людей на нём, горящие тёплым светом гирлянды и плеск волн под ним. Девушка невольно остановилась. Внутри будто бы что-то тяжёлое и густое сжалось в области груди, от чего стало неприятно. Джун вновь обернулся и заметил Фриск чуть поодаль, стоящую и смотрящую на мост, как на нечто неприятное. Неужели это всё из-за фобии? Точно нет, ведь она и раньше ходила по подобным местам. Парень пошёл к той навстречу, осторожно обойдя прохожих, а затем, как достиг девушки, спросил: — Ты как? Фриск перевела взгляд на Джуна, полный внутренних сомнений. Всё-таки она не очень охотно делилась переживаниями, даже если хорошо знала Джуна и его отношение к подобному. Да и к чему ими портить настрой? С другой же стороны, умалчивание сделает хуже ей, и она это понимала. Фриск глубоко вздохнула, сложив руки на груди от холода. — Прости, я просто знаю это место, — она прикусила губу, выдерживая паузу. — И с ним у меня не самые приятные воспоминания. Договорив, Фриск опустила взгляд на землю, а затем вновь перевела его на мост. Смотря на него, она будто бы вновь слышала звуки, доступные только ей и её сознанию.

***

Пару дней спустя Фриск ощутила себя самым одиноким человеком на Земле. Терять единственного человека, что мог тебя выслушать и поддержать — невыносимо. Вечер. Небо почти полностью потемнело, и звёзды тихо мерцали сквозь тучи. Фриск стояла на массивном мосту, оперевшись руками о перила. Взгляд устремлён во мглу, различная блики от тёмной воды. Лёгкое покраснение у глаз говорило о недавнем срыве, но от него теперь ни осталось больше следов. Волосы беспорядочно развивались по ветру, иногда мешая взору. Глубокий вздох разрезает воздух. Холодно. Она была не готова ко всему подобному. В семье ей уже не рады, как узнали о том, что она общалась с бабушкой, а истерика была подтверждением всего спрятанного ранее чувства. Фриск покачала головой своим мыслям. Нет, ей не хочется это ворошить. Сердце перестало так скоро биться и теперь его ритм более замедленный, словно оно поддается той же усталости, что и сама девушка. Скорее даже апатии. Пустота в душе, которую нельзя заполнить, не давала покоя. Вроде бы ощутимая, но притупляющаяся время от времени. Фриск знала, что это не скоро пройдёт. Ей бы хотелось сейчас поговорить, но кто теперь её будет слушать? В этом городе никому нет дела до какой-то девушки с комплексом неидеальности. Но Фриск не винила себя. Понимала, что её толком-то и не воспитали. Она сделала себя сама. «Меня здесь никто не держит». — промелькнула мучительная мысль, и она вздрогнула с неё. Бабушка ей говорила, что как бы не было ужасно плохо, она должна оставаться сильной до конца. Она наверняка хотела бы, чтобы Фриск не сдавалась. Поступить иначе было бы оскорблением её памяти. Её взгляд перевёлся на небольшую коробочку, расписанную картинами звёзд и цветов. Фриск получила её от бабушки за два дня до её смерти. Судя по мелкому рычагу, это музыкальная шкатулка. Довольно редкий подарок в такое время. Девушка неспеша раскрутила рычажок, будто бы боясь, что он отвалится, а затем отпустила его. Едва слышимая мелодия будто бы перебивала шум прибоя и ветра у моста. Умиротворенная, но по своему загадочная. Фриск вслушалась в музыку и коротко вздохнула. Красиво всё-таки звучит. На секунду музыка заедает, прежде чем играть громче. Фриск не обратила на это внимание. Её мысли были полны переживаний. Казалось, ночью обещали бурю не у океана, а у неё внутри. Иногда не понимала, почему родилась именно в этой семье. Она завидовала другим детям ещё в детстве, когда видела, как их мягко целовались в лоб их родители и утешали при малейшем порезе, пока в её случае на неё даже не обращали внимания. Вдали что-то сверкнуло. Неужели молния? Не похоже. Фриск не успела зацепиться взглядом, как с другой стороны тоже что-то вспыхнуло и тут же потухло. Сердце неспокойно забилось от тревоги. Она ощутила нечто странное, будто бы на её плечи что-то давило, от чего тело казалось тяжёлым и непослушным. Музыка со шкатулки заиграла тише, или же это она так слышала теперь. Руки слегка сжимает коробочку, прежде чем до слуха донесся скрип. Музыка порой заедала, как поняла Фриск, ведь выглядела шкатулка больно старой. Как только рука потянулась завести музыку снова, рычаг вдруг закружился, и музыка громким гулом врезала по слуху, а перед глазами вновь вспыхнуло, но совсем рядом. Мир перед глазами пропал. Это было похоже на то, будто бы она уснула, только вместо тьмы вокруг было очень светло, даже ослепляюще светло. По слуху мелодия больше не била, а лишь белый шум давил на виски. Тело казалось невесомым, а в грудной клетке будто бы сердце облили кипятком. Она упала на колени, но не ощутила физической боли. Только моральную, словно в её душу что-то вцепилось. Всё мерцает, тело отдавало то холодом, то теплом, а мысли были спутаны под шумом и гулом. Голоса, звуки и крики смешались в единое целое, а что-то тяжёлое тянет вниз, подобно рукам, не сил сопротивляться. Фриск хочется закричать, но ей будто бы не хватает воздуха. Страх неизвестности вперемешку с усталостью смешались в единое целое. Последнее, что она запомнила, прежде чем потерять сознание, это тёплые чужие руки, обхватившие её и вытащившие от этого безумия.

***

Фриск сделала глубокий вдох, а затем следует тяжёлый выдох. Холодный морской воздух заполнил лёгкие и стало чуть-чуть легче. Тело будто бы пустое и бессильное, и она не могла первое время понять, что произошло. Открыв глаза, она видела лишь размытые блики, силуэты, и слышала отдалённые голоса. Прислушавшись к ощущениям, она поняла, что её касались, однако сил для сопротивления по-прежнему не было. — Эй, ты в порядке? — наконец разобрала девушка после нескольких попыток понять, что от неё хотят. — Да видно же, что нет, зачем ты спрашиваешь? — сказал чуть грубее второй голос. Фриск попыталась подняться, но ей мешает дрожь и слабость в теле. Однако ей помог ближайший силуэт, слегка приобняв со спины. Взгляд перевёлся вперёд. Ничего не видно, лишь размытые пятна внешнего мира. Только единственное, что она отчётливо видела, это тёмные туманы, прячущие за собой души. Она не могла разобрать их форму, но поняла, что каждая из них отличалась цветом. У каждого человека они были разные. Вот только откуда она теперь может это всё понимать и видеть? — Что…произошло? — с трудом, но спросила она, оглядывая нечеткие силуэты. На том, что помогал ей сейчас, был оранжевый оттенок, пока у второй, чуть поодаль — фиолетового, с едва видимыми розоватыми оттенками. — Ты прости, мы совсем не знакомы, но ты так сильно кричала перед потерей сознания, что мы хотели убедиться, в порядке ли ты. — ответил ей первый голос, прежде чем Фриск начала потихоньку различать окружающую среду. Она была всё ещё на мосту, а рядом с ней был парень-блондин, чуть старше её самой. Поодаль была, вероятно, его девушка с крашенными волосами мягко-розового цвета. Но теперь Фриск не видела те цвета и слабые дымки около них. Всё пропало, стоило ей моргнуть. Шкатулка лежала в двух метрах от неё, к счастью, целая и невредимая. Глубоко вздохнув, она явно не спешила ответить. — Может, мне лучше скорую вызвать? — спросила девушка, скорее обращаясь к парню, чем к Фриск. — Не стоит, здесь есть больница неподалёку. Отведём. Фриск не думала, что прохожим будет до неё дело, но она не протестовала. Чувствовала себя и впрямь нехорошо. Осторожно поднявшись на ноги, она встревожилась по поводу вещи, что ей подарила бабушка. К счастью, розоволосая девушка приметила шкатулку и взяла с собой, чему Фриск внутри была благодарна. Пока они не спеша шли, осторожно ведя Фриск за собой, та улавливала их разговор лишь вскользь. Странная пустота не давала покоя. Лишь отрывками помнит, как её спросили, не страдала ли она приступами эпилепсии, но Фриск лишь молча покачала головой на это. Она не сразу поймёт, что та шкатулка пробудила в ней то, что изменит её взгляды.

***

— Звучит весьма странно, не так ли? — спросила Фриск, наконец переведя взгляд на Джуна. — Но если ты не поверишь — это нормально. Я первое время сама себе этого не признавала. — Хочешь сказать, что с того вечера у тебя появился дар? — Джун поправил ремешок с фотоаппаратом на плече. — На фантастику похоже, но раз это так — тогда нам лучше избежать этого места, не так ли? Девушка слабо кивнула, вновь переведя взгляд на заветный мост. Казалось бы, обычное публичное место, а теперь оно ей было враждебным и чужим. Её руки невольно сжали ткань свитера, но сама она этого не заметила. Джун же приметил это без труда. — Это нормально, что у людей бывают неприятные ассоциации, ты знаешь? — юноша увидел, как Фриск вновь обратила на него внимание, и продолжил. — Есть способ их перебить приятными воспоминаниями, но если неприятно — лучше не стоит. — Я понимаю, о чём ты, — ответила девушка, кивнув и распустив хватку на одежде. — Просто иногда даже трудно поверить, что это в действительности происходило, — она на миг остановилась, опустив взгляд на землю. Внутри что-то неприятно свернулось, даже когда она не видела моста. — Только так я вспоминаю, что это не было сном. И только тогда я жалею о своих ошибках. Фриск вновь замолкла, ощущая, как с головой уходит в себя. Она лишь училась выражать эмоции, но пока это получалось слишком явно, от чего её читать было проще простого. Девушка вздрогнула, ощутив телесное тепло. Она не сразу поняла, что её затянули в объятия. Неожиданно, конечно, но с её состоянием она почти не обратила на это внимания. — Всё неприятное и болезненное со временем становится слабее, — вполголоса сказал на это Джун. — Часто же говорят, что время лечит, но я не совсем с этим согласен. Просто у нас появляются приоритеты, и мы меньше обращаем на это внимание, чем раньше. Главное не забывай, что верный путь не всегда бывает лёгким. — А раньше говорил, что сентиментальность тебе не к лицу. — немного грубо послышалось со стороны. Фриск слегка вздрогнула от постороннего голоса. Знакомого. Она сделала шаг назад от Джуна и ощутила позади себя взгляд, направленный ей в спину. Сил обернуться она не могла найти ещё несколько секунд. Сердце неспокойно било по груди, и девушка не смотрела ни на кого. После давящей тишины, Фриск всё-таки оглянулась и замерла от увиденного, не веря, что это было реальностью. Позади неё стоял Чара.