Кардиоида* ангела

Пусть никто никогда не полюбит его, Пусть он никогда не умрет. И. Кормильцев Убийство бывает разным – продуманным, запланированным или спонтанным, случайным. Кроваво жестоким или тихим и незаметным. Зверски несправедливым или вполне заслуженным. Но в любом случае это убийство – лишение жизни себе подобного существа, представителя твоего биологического вида, разрушение целого мира, созданного в душе человека, мира единственного и неповторимого. А ещё, выражаясь идиотскими юридическими терминами, убийство – это причинение смерти. Вот так – жил себе человек, строил жилище, взращивал сад, воспитывал детей, трахался с женой, мужем, с кем-то еще, ходил на ненавистную работу, зависал в баре, ездил на рыбалку или сейшен. С трудом вставал с кровати по утрам, с отвращением смотрел вечерами новости, материл власти, обстебывал народ, о чём-то мечтал, чего-то желал, с понедельника обещал себе начать новую жизнь, а во вторник осознавал, что новой жизни не будет никогда. Страдал, мучился, влюблялся, болел, ругался с соседями, глушил алкоголь, рассуждал о вечности и бессмысленности всего сущего – да мало ли что он ещё делал?! И вдруг ему причинили смерть – и всё, и ничего… Смерть – странная штука, очень странная. Она ожидает всех и каждого, но никто о ней толком ничего не знает, придёт обязательно, но непонятно, когда. Можно, конечно, и самому, не ожидая, пока сроки выйдут, отмеренные песчинки в нижнюю чашу часов соскользнут, безголовый петух прокричит, мойры нить перережут, темнокрылый ангел присядет на постель и скажет мягко: « Всё, пора…». Или хирург занесёт при пустяковой операции в рану хрень такую, что сгоришь за несколько дней жалкой щепкой, брошенной в пылающую печь. Или сорвавшаяся с крыши – как её там? – а, сосуль – продырявит башку не хуже средневекового дротика. Или ебанат водила на четырёхколёсном лихом звере размажет по асфальту так мастерски, что не разберёшь, чем ты являлся до этого трагического момента. Есть ещё вариант мирной спокойной смерти от старости. Это когда и жизнь надоела до крайности с её болью, усталостью, безнадежностью, и ты жизни и всему ближайшему окружению опротивел окончательно с твоим маразмом, дурным запахом, непобедимыми пролежнями. Лучше всё-таки поставить точку самому, пока можешь выбрать момент и обстоятельства, вполне тебя устраивающие. Но это дело вкуса, я свой взгляд в таком интимном моменте, как выбор путей собственного ухода, навязывать не собираюсь. Короче, смерть наступит обязательно в той или иной форме, вот только наступление её с чужой помощью мыслится не очень правильным. Пусть каждый человек разбирается с собственным миром, своими звёздами и тараканами, родными и близкими, а не лезет разрушать чужой, каким бы неуместным и отвратительным он ему ни казался. Слишком большой груз ответственности берёт он этим действом на себя, слишком непомерную ношу взваливает на хрупкие плечи своей души – может её и сломать, и раздавить. Я не убивала – меня убили не так давно, и я помню ужас и боль в глазах своего убийцы. Мне было жаль его в тот момент. Мне и сейчас дико хочется ему помочь, спасти от пустоты и темноты, на которые он себя обрёк, но это не в моей власти. Даже если он мог бы меня видеть и слышать, то и тогда он предпочёл бы подумать, что я ему кажусь, снюсь или что он сошёл с ума. В жизни я не всегда понимала его, теперь же я изучила и рассмотрела со всех сторон каждую крохотную чёрточку его больной души. Я вижу, как он вздрагивает во сне и как боится открыть глаза по утрам, замечаю, с каким омерзением вглядывается в отражение в зеркале, чувствую, как его неудержимо тянет пойти на то место. Я внимательно следила за ним на кладбище, когда мой труп опускали в глинистую, склизкую землю, и он, чувствуя чей-то пристальный взгляд, не мог поднять головы. Я свидетель тому, как он уничтожал всякую мелочь, связанную со мной – фотки, видео, смс-ки, переписку в соцсетях, безделушки, подаренные ему, даже зубную щетку и кружку. Но у него не получается вычеркнуть меня из памяти. Прикосновение холодной простыни вызывает приступ нервного озноба, а резкий звук доводит до исступления. Он не может находиться рядом с людьми, но и одному ему быть невыносимо. Он совсем близко подошёл к гибели и отлично понимает это. А я так хотела беречь его. Я была его ангелом при жизни и решила стать им и после смерти. Это я не дала ему броситься с обрыва прямо там, где камни забрызганы моей кровью, а небо услышало мои последние слова. Я их не запомнила, но мне пересказали. Тогда я внезапно осознала, что это конец, и я уже не спущусь с горы, а каменистая площадка в тени искореженного от старости и ветров дерева невдалеке от извилистой тропки в трех шагах от пропасти – последний данный мне на земле приют. Что всё не закончится, как обычно, синяками и ссадинами, что в моего единственного и нежного вселилось нечто страшное и неуправляемое. Что он будет бить меня и после того, как я ударюсь затылком и шеей о вылезший из-под земли корень – хрен его знает, что это было за дерево, никогда не разбиралась в нюансах местной флоры – и ниточка крови поползёт по подбородку, а ноги и руки сведёт сильнейшая судорога. Но до этого я успела прохрипеть на последних вдохах между обрушивающимися на меня ударами: «Вот и всё… вышло, как надо… ты всё сделал верно…». Он их услышал, эти разорванные фразы, но ему было похую. Он не понял их значения до сих пор, хотя каждую ночь слышит их совсем рядом, и иной раз кричит, а иногда плачет, как ребёнок. А потом он увидел мои остекленевшие глаза, и до него дошло. Вот тогда я и заметила ту смесь адской боли и животного ужаса. Он бросился ко мне, целовал меня, шептал что-то безумное, гладил по окровавленным волосам, пытался теплом своих рук отогреть моментально остывшие пальцы. Я смотрела и понимала, что всё положенное свершилось. И я знала, что сейчас любое моё желание исполнится. И я пожелала: пусть он останется безнаказанным, пусть никто никогда не узнает, что это совершил он. И только подумав, я поняла, что так оно и будет. И ещё кое-что я пожелала тогда, «в эту самую торжественную минуту бытия человеческого». Да, я не сказала о моменте, ну, о самом главном, не поведала, как оно приходит. Но об этом и не расскажешь. Смерть надо пережить самому. Но боль и вправду проходит - совсем – как будто выдернули долго и сильно болевший зуб, но только этот зуб был везде, во всём теле, вернее, тело и было этим остопиздевшим, истерзавшим тебя до одури зубом. И смотришь на него также – как на нечто необязательное, неважное, опостылевшее, хотя и бывшее только что твоей частью, но принёсшее столько мучений, что сожалений по поводу его потери нет и быть не может. Но это одна составляющая смерти, все остальные вообще не поддаются описанию или анализу. Ладно, я не об этом… Когда я поняла, что тебя не накажут, я обняла тебя за плечи и принялась нашёптывать слова утешения – что об этом ты подумаешь после, а сейчас надо побыстрее покинуть место, где произошла эта ужасная случайность. Что это вовсе не твоя вина, что никто ничего не видел, и ты сможешь быстро вернуться, а созванивались мы вчера, и мобильники, как обычно в дни наших вылазок, отключили еще дома – по ним тоже ничего не определить. Добирались мы к исходной точке нашего похода разными маршрутами, и если меня в «Газельке» мог кто-то запомнить, то на тебя, ехавшего из самого центра в автобусе, битком забитом дачниками, точно никто не обратил внимания. А по пути к вершине мы пересеклись только с несколькими отбившимися от основных групп туристами, которым явно было не до нас, да и по внешнему виду мы мало чем отличались от тех, кого в окрестностях нашего курортного городка плохо организованными стадами выгуливают заебанные экскурсоводы. И это я потом заставила тебя снять с моего тела украшения – кольца, сережки, цепочку, забрать кошелёк и телефон. Ты хотел выбросить всё вниз, в беснующуюся горную речку, но я остановила тебя. Я не дала тебе долго смотреть в мои мёртвые глаза – иначе ты бы никуда не ушёл. Я заставила тебя пристально оглядеть твою одежду и обувь, почистить их – чтоб не осталось на них ни капли моей крови. Это я подсказала тебе самый короткий и безлюдный маршрут вниз, а потом подвела к машине, водитель которой случайно оказался в этом районе, и назавтра, при опросах оперативников, его просто не могло там быть. Это я показала тебе место, где надо было выкинуть пакет с моими вещами, и тем же вечером привела к этой лавке спившегося мужика, обрадовавшегося находке так, как бродившие семьдесят лет по пустыне евреи не радовались открывшейся вдруг перед ними земле обетованной. Это я указала алкашу ближайший ломбард, поэтому вычислили его очень быстро, через несколько часов, к тому же он даже мобильник не скинул, только симку поменял. Опытному следователю расколоть его не составило ни малейших усилий, тем более, алиби у него не было – я позаботилась. Он потом, через пару месяцев, получил по полной: прокурор на процессе вдохновенно излагал подробности кровавого злодейства, не забыв упомянуть об асоциальности и деградации подсудимого. Меня же он расписывал в таких сопливо-медовых тонах, что в зале зашмыгали носами и совсем посторонние люди. Казённый адвокат даже не делал вид, что пытается спасти своего подзащитного, а просто отбывал положенное время. Ты был там, на суде, и не плакал. Ты не мог оторвать взгляда от того, кого обвинили вместо тебя - от помятого, заикающегося мужичонки, невнятно бормотавшего, что бес попутал, что водка мозги застила, и что грех на нём неизбывный. Тебе до пронзительной, почти непереносимой боли было жалко его, мне – нет. Я же твой ангел. Это я в день своей смерти сделала так, чтобы тебя во дворе увидели соседи, но почему-то каждый из них посчитал, что время было не то, часа на два раньше. А тетка, с которой ты столкнулся на лестничной площадке, скандальная, во все дыры встревающая и всё знающая с-недавних-пор-пенсионерка, та даже на настенные часы взглянула, только шагнув в коридор своей квартиры, и точно запомнила цифры, на которые указывали стрелки. Но она не знала, что ходики остановились минут за сто до этого, а завёл их вернувшийся с дачи её супруг, но его никто не допрашивал потому, что появился он дома уже вечером и сказать по существу дела ничего не мог. Это я сделала так, чтобы ты нереально захотел спать, как только вернулся домой, почувствовав еще в подъезде свинцовую усталость. Ты упал на диван и мгновенно вырубился до утра сразу после того, как принял душ и выкинул вещи, что были на тебе, в мусорку через дорогу около супермаркета – ее содержимое увозится каждый вечер. Обитатели твоей пятиэтажки обычно туда и носят раздутые пакеты - бачок, стоящий в торце твоего дома, чаще всего переполнен, так как опорожняется всего раз в неделю. Когда ты проснулся, всё, что произошло, отступило назад и стало похожим на ночной кошмар. Заскочившая навестить тебя по дороге на рынок с утра мама не смогла ни о чём догадаться - или всё же она поняла, что случилось, только взглянув в твои глаза? Я этого не узнала – да и не важно. Я по-любому не буду её ни в чём винить: она так любила, так оберегала тебя – почти как я. И пусть ты попал в первые часы после обнаружения моего трупа в число подозреваемых, но тебя в этом качестве даже допросить не успели. В любом случае, у тебя было железное алиби, к тому же настоящий злодей нашёлся в тот же день ближе к ночи – к тому времени я почти тридцать часов обживала свою смертную ипостась. Да и не было у тебя никаких причин меня убивать. Про некоторые особенности наших отношений мы не рассказывали никому, и все знакомые повторяли в унисон, с какой нежностью и ответственностью я к тебе относилась, насколько ты ко мне привязан, и как тебя подкосила эта трагедия. В кулуарах суда далеко не сентиментальные местные служащие рассказывали о том, что вечером, узнав о моей страшной гибели и пережив настоящий шок, ты поехал в морг, заплатил санитарам и прошёл ко мне. Там, под беспощадным светом ламп, сидя на затертом кафельном полу, глушил из горла ледяную водку, целовал меня и плакал, плакал, плакал. Тебя смогли вывести оттуда лишь утром, после того, как сделали успокоительный укол. Но никто из тех, кто пересказывал эту трогательную историю, не знал, что это я заставила тебя пойти в морг и бесконечно всматриваться в окоченевшую маску, бывшую ещё недавно моим лицом, и трогать ледяное тело, льнущее к тебе ещё вчера. И никто не может даже подумать о том, что это я подсовывала тебе разные мои вещицы. То, заходя в спальню, ты наступал на заколку, забытую когда-то, и она жутко хрустела у тебя под ногой, а ты начинал кричать и биться головой о стену. Это я несколько раз подбрасывала тебе стразы с футболки, в которой была в последний день – темно фиолетовые, ярко красные, черные. И каждый раз, когда ты находил очередную стекляшку – у себя в кармане, на полу в ванной, на туалетном столике – тебе хотелось забиться в угол, схватиться за голову и качаться из стороны в сторону, будто земля уходит из-под ног. Иногда ты так и делал. Это я распыляла свои духи, и, почувствовав их терпкий сладковатый запах на одежде или подушке, ты содрогался, словно заглянул в глаза бездне. Это я заставляла без конца пересматривать фотки и видюшки, перечитывать чаты и смс, а когда ты, не выдержав, уничтожил их, я сделала так, чтобы ты прокручивал их в мозгу бесконечное количество раз, чтобы не смог забыть ни одного кадра, ни единого слова. Это я разбрызгивала на простыни свежую кровь перед тем, как ты собирался лечь спать, и когда твой взгляд падал на страшные пятна, мгновенно их стирала. Это я шептала тебе на ухо свои предсмертные слова – и ты затыкал уши, плакал или кричал: «Нет, нет, нет…». Это я появлялась в зеркале рядом с твоим отражением в короткий миг, когда ты не думал обо мне, и в течение бесконечных секунд с улыбкой растворялась в зыбких глубинах, а ты чувствовал, как волосы шевелятся на голове, а руки и ноги сковывает смертельный холод… И я знаю, что сейчас ты тщательно уберешь со стола и пропылесосишь, вынесешь пакет мусора, а потом войдёшь в ванную с почти ополовиненным пузырем Jameson. Ты пустишь воду, зажжёшь аромолампу – ты не хотел ее когда-то покупать, я настояла, и хотя ты до сих пор не научился ценить подобные удовольствия, но сейчас ты сделаешь всё, как нравится мне. Ты включишь режим «полет» на айфоне, поставишь на повтор «Since I’ve been loving you». Это далеко не самая твоя любимая песня «Led Zeppelin», да и ради такого случая ты бы, скорее всего, включил что-то из « Pink Floyd», «The Who» или «King Crimson». Но так вышло, что из всего старого рока, без которого ты не мог жить, я, любительница эмбиента, дрим-транса и прочей электронщины, была способна переносить лишь несколько композиций. А «Since I’ve been loving you» единственная среди них, которую я переслушивала десятки раз. Ее напряженная, на грани истерики музыка, ее почти заклинающие слова показались мне настолько подходящими к нашей истории, что я иногда безотчетно называла песню «нашей». Поэтому именно ее ты сейчас включишь. Ты достанешь с полки опасную бритву - я помогла разыскать её на антресолях среди дедовских вещей. Месяцами ты мечтал шагнуть с балкона и присматривал крюк, куда можно приладить верёвку, но я слишком люблю твоё тонкое нервное лицо, чтобы позволить тебе разбить его вдребезги о тротуарную плитку или наблюдать, как оно будет безобразно синеть и пухнуть от удушья. Вот ты уже входишь в ванную. Я рядом, я пройду твой последний путь, не отстранившись ни на шаг, ни на миг не оторвав взгляда… И ты пока не знаешь, что всё это повторялось и повторится бесчисленное множество раз, что я пожелала – в тот день, когда умерла в самый первый раз, да и во все последующие – чтобы мы никогда не расставались. Но нас не соединили там, в смерти – говорят, что это слишком жестокое наказание даже для убийцы – вечно видеть рядом того, кого убил, а у нас, у ангелов, жестокость не практикуется. И мне было позволено повторять тот кусок нашей жизни, когда мы были вместе, столько раз, пока я ни буду готова отпустить тебя и себя. Но этого не случится - я не устану любить тебя никогда. И снова, и снова глаза наши встретятся, и мы поймём всё сразу, с первой встречи. И закрутятся с неимоверной быстротой дни наших первых свиданий. И будем мы сходить с ума и осознавать, что подобного с нами не происходило, и что встретились мы не случайно. И снова мы будем любить друг друга так, что все мои прежние представления о сексе окажутся ничего не значащей херней, хотя познакомилась я с тобой далеко не в девичьем возрасте и думала, что обладаю неплохим опытом в данной сфере. И снова все, кто нас увидит вместе, заметят особенный свет в наших глазах, который нельзя спутать ни с чем. И буду я слушать твои рассказы о войне, о тех, кого ты убил, о том, как ты их не можешь забыть – каждого. Ты об этом никому не рассказывал, а мне почему-то решился. И меня не пугали твои сбивчивые монологи после нескольких принятых стопок. Наоборот, я старалась не пропустить ни одного слова и чем дальше, тем больше стала ощущать, что мне нравятся эти истории, что они меня возбуждают. И снова ты меня ударишь впервые, когда я оброню какое-то неосторожное слово, и я прощу тебя – и тогда, и потом, каждый следующий раз – а их было много. Ведь ты так целовал меня после этого, шептал такие нежные слова, так умолял простить – стоя на коленях, держа руки за спиной – уговаривал бить тебя, бить, бить.… И я била.… И спустя какое-то время я специально, пусть и не слишком осознанно, провоцировала, чтобы ты меня ударил, рассказывая, кто и как на меня посмотрел, что мне прошептали на ухо или крикнули вслед, как я трахалась когда-то с другими. И ты снова, и снова будешь бить меня, а после зацеловывать и умолять о прощении… А в один - я до сих пор думаю, что прекрасный - день, почти через год после нашего знакомства, мы с утра, заранее договорившись, пойдём в горы и будем дурачиться, безудержно смеяться, пить молодое вино цвета венозной крови, заниматься сексом в нескольких метрах от исхоженных до дыр толпами отдыхающих тропок. А потом на самом верху, почти над пропастью, в тени изогнутого старого дерева я прошепчу тебе на ухо то, что заставит тебя сойти с ума от ревности, что превратит тебя в бешеного зверя. Свалив ударом ноги в живот, ты будешь избивать меня жестоко и методично. И ты снова убьёшь меня там, на том самом месте. И в который раз будешь выть надо мной, как раненый зверь, не понимая, что я по-прежнему нахожусь рядом, и никуда от тебя не денусь, и даже смерть не разлучит нас – никогда. А потом я снова проведу тебя по страшному одинокому пути до этой белой двери в ванную комнату. И только всё тревожнее будет у тебя на душе с каждой нашей новой первой встречей, всё больше недоверия прочту я в твоих глазах, всё пытливее на каждом следующем витке нашей бесконечно повторяющейся love story будет смотреть на меня твоя мама. Всё более страстными и безысходными будут наши объятия, всё безумнее слова прошепчем мы друг другу, всё томительнее и отчаяннее будет моё ожидание чего-то, что я так и не смогу понять и определить. Оно так и останется лишь напряженным пульсирующим предчувствием до того послеполуденного мгновения, когда ты швырнешь меня на переплетение уродливых, как мертвые руки, корней. Лишь тогда я всё вспомню и в сотый раз смогу выстонать свои последние слова – слова постижения и восторга, слова триумфа от осознания того, что ты опять по моей воле замкнул петлю, разомкнуть которую могу лишь я. Но это всё случится позже. А сейчас ты медленно и невозможно спокойно входишь в ванную, набираешь воду, зажигаешь лампу, включаешь музыку - всё именно так, как я хотела! – достаёшь бритву и раздеваешься. И у меня ещё есть несколько самых сладких мгновений до того, как нас снова забросит в день нашей первой встречи, когда мы зацепимся взглядом и обожжёмся. У меня ещё есть те мгновения, когда ты потеряешь сознание, без мыслей и страха лёжа на спине с согнутыми ногами в розовой тёплой воде. Потом ты тихонько погрузишься в неё с головой, несколько раз слабо дернешься, едва заметные пузырьки скользнут к поверхности и торопливо исчезнут. Через некоторое время в тишине раздастся легкий треск – наушники проживут под водой дольше хозяина. А потом ты словно проснёшься – ты настоящий - не жалкое тело, лежащее в ванне. Ты очнёшься – мёртвый и счастливый – и протянешь мне радостно руки. Но в момент наивысшего блаженства полного освобождения ты вдруг с пронзительной ясностью поймёшь, что ничего не закончено, и что всё повторится бесчисленное количество раз. И в ужасе ты вглядишься в мои глаза и увидишь в их прохладной зелёной глубине красный отблеск, ты заметишь, как с моих рыжих прекрасных волос капает кровь – твоя кровь! Как моё обнажённое тело вздрагивает от наслаждения – я ведь так люблю купаться, особенно в воде, сильно разбавленной твоей кровью. И в самый сладкий миг твоего полного прозрения я, твой ангел, смертью смерть поправший, протяну к тебе холодные руки и, смеясь и ликуя, прошепчу: « Добро пожаловать в ад, любимый!..»