Дикое зеркало

Разбитое зеркало отражает только реальность, а не то, что скрыто под её тонкой кожицей. Намного тоньше апельсиновой корки, от которой руки ещё долго будут приятно пахнуть, стоит раздавить ту пальцами, продираясь к сладкой сердцевине, истекающей соком. Раздавленные зеркала, как правило, ведут в пустоту и могут пропитать пальцы лишь кровью. Лэйдлоу не боится экспериментов, как не боится сложной работы. Несчастное зеркало в руках, в который раз треснувшее от переполнившей его силы, кажется до скуки привычным, но у мастера слишком много способов сделать свою работу, чтобы хоть раз повториться. Осколки всегда чуть отличаются, а блеск в них — один. Если раскалить воздух слишком сильно, гладь растечётся подобно ихору, но если нагреть ихор — он сам станет гладью. Лэйдлоу играет с потусторонними материями в своей мастерской, и оплата ему нужна разве что для обновления сломанных инструментов. Если очень стараться, то из сломанного можно получить необходимое, но никогда нельзя сделать этого без жертв. Великая сила требует разрушений, как разрушения требуют великой силы, чтобы найти баланс, становящейся ровно горящим огнём. В большинстве случаев зеркало — это просто зеркало, в исключительных случаях это окно. В нём тоже видно отражение, но за ним есть нечто большее, целый другой мир за тонкой плёнкой. Гладь становится дыбом, блеск вызывает недоумение в глазах, отражение заставляет забыться. Зеркало любуется в смотрящего, как само в себя, забываясь. Иногда в нём мелькают образы, застланные чересчур ярким светом знаний, размытые в своей чёткости пятна бродящих за спиною подсказок — Хинтов. Они могли бы проскользнуть в этот мир и убить стеклом, но не могут выдержать ответного взгляда. Сложно сказать, что вызывает в Лэйдлоу больший восторг — выполненная работа или же дикие образы, что можно в ней рассмотреть. Огонь, прошедший мироздание и руки мастера, превращается в свет, обращая вспять само время. Заживают трещины, боль притупляется экстазом её возникновения, и мир смотрится по ту сторону, разглядывая себя в осколках чужих зрачков. Всё растворяется в радости, и сама радость тоже, будто рука неосторожно плеснула карборановой кислоты. Эти руки не бывают неосторожными, только чересчур ловкими и увлечёнными делом. Палец легко проходится по поверхности, и отражение за ним следует, прижавшись по ту сторону холодной и прочной ширмы. Дикое зеркало лучится светом и силой, как новое, отчасти так и есть — пройдя через огонь Кузни оно обновилось до нереального, потеряв свою суть и обретя её вновь. Возможно, корабль Тесея тоже в какой-то момент сгорел в потустороннем огне, чтобы вновь стать самим собою и одновременно чем-то совершенно иным. Парадокс, терзающий умы многих, был не сложнее книг о пламени, что безжалостно изменяет. К чему отвечать на вопрос, если можно перековывать его до того, что он вновь вернётся к исходному смыслу? И всё же ответ — те слова, от которых сгорают губы. Как никто другой Лэйдлоу знает, насколько изобретательность ограничена, но всё не может нащупать ту грань, за которой идеям и силам приходит конец. Ему кажется, что нет ничего, что способно выжечь его дотла, не оставив даже искр восторга. Поделки, изобретения, ранее невозможные вещи — мастерская полнится ими быстрее, чем можно представить, и освобождается от них с той же скоростью. От первых искр к остывающим углям, от холодных углей к яркому пламени, снова и снова, без устали. Завораживающая гармония созидания и разрушения, дающая новые вещи и отбирающая старые. Взгляд, что устремлён на зеркало, не менее дикий, чем оно само. Несколько минут они играют с Лэйдлоу в гляделки, но только на мгновение кажется, что отражение того, что внутри, подмигивает тому, что снаружи. Чувства растворяются в этом безумном взгляде. Удар — зеркало вновь разбито, не выдержавшее силы, что на него обрушена. Лэйдлоу улыбается воодушевлённо, берясь за работу вновь. Времени — до первых лучей солнца, идей и энтузиазма — до бесконечности.