new era

он был мертв. лежал в луже собственной крови и блевотины. но не отпускал ее горло, будто пьянный отец, приходящий под вечер, злобный и под чем-то, упивающийся своей силой, причиняя страдания своему отпрыску. оставалось только бежать, но он старше, умнее, а еще он в ее голове. он не отпускает, медленно загоняя в ловушку, перерезая пути отхода, чтобы в конце убить долго и мучительно. нет от него спасения. она тоже была мертва. маха. липкими от собственной крови пальцами она написала записку на собственной коже и осыпалась червями и фиалками, испустив дыхание, сдерживавшее это все в единном месиве. тупиковая ветвь. случайность. ошибка. на ошибках учатся, но эта не оставила ничего после себя. даже он не был таким отчаянным. он продолжил круг, а она обрезала сук, на котором сидела и улетела в пучину безвременья, не оставив даже тела для горы трупов. он приходил по ночам, жестоко проламывая лопатки, измывался, ненавидел. ненавидел черной кусучей ненавистью, колящей кончики пальцев, обжигающей расплавленным языком по хребту. он приходил в оранжевом свете заката и в таком же оранжевом рассвете растворялся, оставляя после себя заживающие раны и обожженную землю. она иногда являлась в мучительных горячечных снах регенерирующего организма, обнимала нежно, как никогда в жизни, улыбалась по-настоящему, не вымученно, звала с собой. сиреневая кожа, лиловые глаза, аметистовые волосы. стирала холодной ладонью слезы и плакала сама. ее прикосновения холодили пылающую от температуры кожу, растекались по телу вперемешку со слезами. тонкие руки кусали черные черви, заливая такой же черной гнилью цветущие фиалки, утаскивали куда-то в лавандовые сумерки. восстановившаяся тварь оставалась один на один с фантомным запахом фиалок. он ненавидел запах фиалок. когда она приходила, он бил тварь с особой жестокостью, приказывал не пускать ее, ломал хребет с апельсиновой яростью, рвал зубами с облепиховой ненавистью, проводил любовно кирпичного цвета руками по медным ожогам. — ты не должна позворять ей жалеть себя, — сказал он как-то, со странной нежностью вытаскивая из пробитых лопаток осколки раздробленных костей. — в страдании рождается совершенство. она пришла. в ее всегда грустных глазах стояла цикломеновая печаль. они виделись последний раз. — ты тянешь меня во тьму, а я стремлюсь к свету, — прохрипела своим звериным горлом тварь. — а нужно тебе оно, твое солнце? сможешь ли засиять так же ярко? оно кажется вполне справляется со своей работой, а в тебе свечения я ни разу почему-то не видела, — и она улыбнулась, обнажая черные зубы, капающие на фиалки черной гнилью. они с тихим шепотом засохли, обратив озлобленные цветки на тварь. а она схватила за горло и, прижавшись гнилым ртом к пасти твари, отрыгнула маленького червя, который, легко проскочив по пищеводу, радостно обосновался во внутренностях. тварь дернулась, срывая когти, оставляя в черных руках клочки шерсти и побежала, а фиалки злобно кусали ее за лапы. оранжевая вспышка боли и черный кошмар закончился. — я предупреждал, — в голосе безжалостная охра. — вытащи… — не в моих силах. он персиково вздохнул, видимо на прощание, и ласково воткнул пальцы в лопатки, выворачивая их наизнанку. рыжий поглотил весь мир, а когда отступил, его, никиты, уже не было. и боли не было. на спине жалкими огрызками неуверенно торчали два маленьких крыла.