Герой на час

Каждый сходит с ума по-своему. ©

Киёми была примечательна не внешне, а внутренне. Внутри у нее, собственно, не ржавел несгибаемый стержень. Если чего-то хотела — получала: необязательно шла к цели напрямую, зачастую в обход, но никогда не сдавалась. Дазая восхищала эта черта характера, если не приходилось иметь с нею дело лично. Посмотреть со стороны — одно. Другое — схлестнуться с этим характером в нещадной битве. И не то чтобы страшно не справиться. Просто лишняя нервотрёпка ни к чему. А с такими людьми приходилось повозиться. Киёми, когда он, заглянув в глазок, открыл дверь, пожаловалась, что его было непросто найти, бесцеремонно вошла в квартиру и попросила закурить. Дазай, проводив ее ироничным взглядом, под которым спряталась растерянность, подал сигарету и зажигалку. Киёми закурила и сказала, что беременна. Именно сказала. Не объявила торжествующе, типа, ну чо, горе-папаша, как будем выкручиваться, а поставила перед фактом. Дазай выдержал паузу, и Киёми, воспользовавшись его заминкой, добавила, что от него требуется всё прилагающиеся — обеспечить ее безопасность. Дазай лукаво спросил, от кого ее прятать. Она раздражённо попросила не придуриваться. Догадалась же — из мельком подслушанных разговоров, резких вызовов посреди ночи — что Дазай занимается не вполне законными делами. А такие дела, как правило, влекут за собой последствия в виде недоброжелателей. Некоторые из них настроены весьма агрессивно и добираются до жертвы через родственников. Если кто-то прознает, что от мимолётной связи с Дазаем девушка понесла — ни ей, ни ребенку несдобровать. Дазай не мог в полной мере описать свои чувства в связи с оперативной сообразительностью Киёми: то ли рад, то ли недоволен, что недооценил ее. Подумать только! У него будет ребёнок. Серьезный промах с его стороны. Не то чтобы досадный. Его это не огорчило. Скорее прибавило хлопот. А это другое. С Киёми страшно повезло: она не только была сиротой-одиночкой, не привязанной к нынешнему месту жительства, но и, казалось, жаждала перемен. На задворках сознания Дазай даже стал подозревать ее в запланированной беременности. Мало ли какие она там отвары пила и средства применяла. Впрочем, вскоре выяснилось, что таблетки, которые она глотала перед сном — успокоительное. Киёми работала воспитателем, и нервы у нее были ни к черту. Из района Йокогамы она перебралась в Минато, сменила паспорт со всеми личными данными, но наотрез отказалась менять имя, устроилась на новую работу и была довольна текущим порядком вещей. Все за счёт Дазая, разумеется. С чего бы ей не быть довольной? Кто-нибудь из бывших коллег портовой мафии, например, Чуя, точно бы пренебрежительно фыркнул: «Слишком суровые меры предосторожности. Параноишь. Кому ты, на хрен, сдался? И дети твои — уж тем более». Но у Дазая нашлось бы сто аргументов в свою пользу. Лучше перестраховаться, чем остаться в дураках. Вернее — с кровью собственного ребенка на руках. Дазай был кем угодно, но не ебаным убийцей младенцев. Киёми убиралась каждый день и в ее новой квартире не было ни соринки. Дазай даже завидовал такой чистоплотности. Хватает же у нее сил после второй смены на домашние обязанности. Он выкраивал время на неделе и периодически навещал Киёми, предварительно удостоверившись, что за ним нет слежки — не хватало ещё оставить за собой след длинной в комету. На столе во фруктовнице всегда соблазнительно лежали груши, бананы и яблоки. Киёми, сама того не ведая, приучила Дазая к фруктам. Поначалу было неловко с ней заговаривать. До рождения ребенка, когда все дела решены, их ничего не связывало. Однажды он только кольнул ее вопросом об аборте, на что она категорически ответила: «Нет», таким тоном, словно он всучил ей кюретаж, предлагая провести операцию самостоятельно с риском для здоровья. Киёми любила забраться на кровать с ногами с какой-нибудь книгой — чаще всего это были объёмные романы. Наверное, когда родится ребенок, у нее не будет времени на книги. Может, нанять ей няню в помощь? Она без работы завянет. Уж он-то успел изучить ее трудоголизм как следует. Странно жить холостяцкой жизнью, думать только о себе и внезапно принять ответственность за кого-то. Кого-то, у кого есть шанс подобраться близко-близко, обжечь дыханием сердце, которое — порой не верится даже — все ещё бьётся и жаждет доброго слова вместо бесконечных проклятий. Однажды Киёми спросила, что Дазай в ней нашел. Он ответил, что заботится, потому что в ее чреве цветет частичка него самого. Она фыркнула и бросила в него полотенце. Он не увернулся. Не то чтобы считал, что заслужил, просто глаз не мог отвести от лица Киёми. Мимолётная горечь, промелькнувшая в ее поджатых губах, объяснила все: влюблена она в него, бедная. А какую неприступную скалу строила из себя все это время! И вот — не выдержала. Ну, как все женщины. Другого от нее не ожидалось. Со временем, проникнувшись к нему доверием, Киёми стала говорить — много, но ни о чем: сплетни на работе, сетования на современных родителей, которые предпочитают родить детей, но не воспитывать, ругань по поводу политиков. Короче говоря, обычный житейский трёп. И Дазаю даже… нравилось. Отвлекало от мыслей — разъедающих внутренние органы быстрее кислоты. Как, наверное, здорово всю жизнь посвятить каким-то будничным вещам: злословию, коррупции, готовке. Вот Киёми готовила много, на выходных — сразу на следующую неделю. Дазай впервые у нее познакомился с корейской и французской кухней. Иногда у нее случался нервный тик, и она ложилась на диване, смежив веки и приговоривая, что все проблемы в мире — от расстроенных нервов. Нельзя было не согласиться. Она работала в младшей группе и зачастую терпела пренеприятные казусы физиологического характера. Во вторник, седьмого числа третьего месяца весны она была особенно раздражительной: наворачивала круги на кухне, бормоча под нос с кружкой какао в руке, из которой изредка прихлебывала. Дазай гадал, расплескает она горячий напиток по полу или нет. — В работе с детьми важна… как бы это сказать… — Стрессоустойчивость? — предположил Дазай: полусидя на подоконнике и читая заметку в газете про очередное преступление, которое анонимно раскрыл Рампо, он насмешливо поглядывал на Киёми. — Блевотоустойчивость, — сморщилась она и остановилась, словно молнией ошарашенная. Кружка выпала из ее рук. Дазай чертыхнулся и усадил ее на стул, потому что сама она не двигалась с места. Дазай собрал осколки, выбросил в мусорку и кинул тряпку на коричневую лужицу. Устало выдохнул: — Ты спрашивала, чем понравилась. Вот, пожалуй, этим. — Устойчивостью к блевоте? Согласна, крайне полезный навык. Как и неуклюжесть. — Непосредственностью. И искренностью. — И сумасшествием? — И этим тоже. — Тебе этого не хватает? — спрашивала Киёми не про сумасшествие: глядела из-под нахмуренных бровей как-то пытливо, словно от ответа зависело все. — Этого всем не хватает, — Дазай философски пожал плечами. Киёми и впрямь была малость не в себе. Очевидно, в детском доме жилось несладко. Тем не менее, она выбрала ответственную работу, и это-то удивляло Дазая больше всего — добровольное принесение себя в жертву. Во имя чего? Высоких идеалов? Редкие дети помнят своих воспитателей. Учителей — может быть. Но маленькие дети… Что в них хорошего? Капризы? Невежество? В моменты, когда об этом заходила речь, Киёми неизменно отвечала банальностью: «Все мы были детьми» или «Воспитать масштабную личность можно только заложив фундамент любви в раннем детстве. Без любви человек разрушит сам себя, как бы умен он ни был». Вторая фраза, косвенно обращенная к нему, задевала за живое. Киёми словно вскрывала старую, зажившую рану, ковырялась в ней скальпелем, и, истекая кровью, Дазай понимал: ни черта не исцелился, даже шрамы не затянулись. Тогда он провоцировал: — А для тебя это важно — взрастить масштабных личностей? Что-то я не заметил. За улыбкой она скрывала мысль на подкормке сознания: «Взращивать? Говоришь о людях как о скоте». Но отвечала Киёми как всегда невозмутимо: — Нет, но это важно тебе. Я просто говорю то, что ты хочешь услышать. — Так я и думал. Не важно, какой фундамент ты заложишь; если работу с ребенком не продолжат учителя и родители, то твои усилия будут напрасны. Одного человека в раннем детстве недостаточно, чтобы повлиять на судьбу. — Ради малейшего шанса стоит попытаться. — Идеалистка, — Дазай выплюнул это как ругательство, коротко взглянул на наручные часы и засобирался: тот факт, что он засиделся, только усугубил положение — они с Киёми пороховые бочки. Стоит коснуться спичкой острой темы — и они взорвутся. — Лучше так, чем не верить в добро, любовь и всякое такое. — Добро, любовь и всякое такое всегда поворачивается спиной к тому, кто разделяет эти ценности. — Может быть. Но оно того стоит, Дазай, — Киёми ответила с глубокой убеждённостью: она явно верила в то, что говорила. Развеивать ее веру было жалко даже. — Не бывает пути без препятствий и не бывает счастья без лишений. Если бы не телефонный звонок — срочный вызов из агентства — они бы определенно повздорили. Удалось избежать открытой конфронтации, но это не радовало, а, скорее, напротив, подавляло. Дазай упустил шанс увидеть Киёми в гневе. Впрочем, это подождёт. Она беременна. Ей вредно нервничать. Разве нет? К слову, о нервах. Нужно устранить ее от работы. Взять длительный «больничный» в связи с лжеоперацией. Продажных врачей не меньше, чем политиков и полицейских — за годы работы в портовой мафии Дазай это уяснил. И всё-таки как он ненавидел ее добродетельную жертвенность. Кто знает, если бы ему кто-нибудь вовремя протянул руку помощи, стал бы он тем человеком, которым является сейчас? Если бы кто-нибудь захотел вложиться в его воспитание и развитие он, должно быть, был бы благодарен. И жил самую обычную жизнь… где-то в сердце Токио; положим, в приёмной семье или, как Киёми, в детском доме. Дазай покачал головой, роняя надежду, как и руку — в карман пальто, вынимая промокшую сигарету. Сигарета не дымила, а раздражение усилилось. Дазай замахнулся ногой на мусорный бак, но не рассчитал силу удара. Бак отлетел на пару метров, к стенке, а Дазай схватился за ушибленную ногу. Какие только бредовые мысли не лезут в полнолуние… Лучшее будущее, как же!

*

Дазай любил неприглядную осень: обнаженные, унылые и даже жуткие в ночи ветви деревьев; небо, затянутое серыми тучами и бесконечные лужи. Земля, пропитанная влагой, была зыбкой. Прогуливаясь по парку в это время, Дазай частенько пачкал обувь и низ брюк. К сентябрю живот Киёми округлился достаточно, чтобы она больше не могла носить свое любимое платье, не привлекая внимание к беременности. Она пила некрепкий кофе раза два в неделю, но часто оставляла кружку в неподходящих для этого местах — стул на кухне, стиральная машинка, стеллаж — и не могла найти. Вечером она заглянула во все шкафчики и даже под диван. Не найдя кружку, подперла руками бока и взглянула на Дазая сердито, точно он был причастен к пропаже. — Не видел кружку? Синюю такую, с тигром. Мне ее родительница подарила на выпускной дочки. Нехорошо терять как-то, — Киёми задумчиво почесала бровь. — Вроде кофе выпила, а ощущение какой-то недопитости, незавершённости не отпускает. Дазай коротко усмехнулся и подумал, что недопитый кофе — это метафора жизни. Его жизни. Вроде живёт, а вроде нет. И всегда чего-то не хватает. Определённости и, как сказала Киёми, завершенности. Кружку она впоследствии нашла, в тот же вечер, и кофе допила, а Дазай свой смысл жизни — нет. Он ускользал от него каждый раз, стоило приблизиться к истине.