Герой на час

Чего же ты боишься: Бога или боли? © Повесица — Земфира

Киёми аппетитно хрустела куриной ножкой и обмакивала ее в пиалу с клубничным вареньем, запивая скисшим уж с день как (по подозрениям Дазая) холодным молоком. Он уселся за стеклянным столиком напротив, гремя ключами от квартиры. Вопрос так и щекотался в горле: — Что за блюдо? — Называется «я беременна», — невозмутимый ответ и ни секунды отвлечения от трапезы. — Попробуй как-нибудь. — Боюсь, мне не суждено, — деланно сокрушался Дазай и, оставив ключи в покое, побежденно уронил голову на скрещенные на столе руки. — Разве что в следующей жизни, — пожала плечами Киёми, облизнув сладкие от варенья губы. — О, только не это, — донеслось приглушённое в складках рукава. — Угодить в сансару хуже, чем в ад. Киёми цокнула и закатила глаза, как делала всякий раз, когда на Дазая накатывала меланхолия с приступами самоистязания. — Так уж плохо жить вечно? И умирать не страшно с пониманием, что конец одной жизни — начало второй или третьей. Дазай резко вскинул подбородок, устремив пронзительные глаза на собеседницу, потому что тема смерти, которой он боялся и к которой его одновременно влекло, была для него даже более привлекательной, чем «а что завтра на обед?» — Умирать страшно в любом случае. Мысли о загробной жизни или перерождении — такое себе утешение. — Почему? — Потому что в следующий жизни мой айкью может быть меньше, чем у дерева. — У деревьев есть айкью? — Киёми заулыбалась, и по ее подбородку потекло жидкое варенье. Пока она вытиралась, Дазай ответил со свойственной ему артистичностью: — Не проверял, но уверен — они что-то скрывают от нас. — Тайны вселенной? — Необязательно. Всего лишь заговоры между странами, войны по договоренности, у-у-у. — Я смотрю, у тебя хорошее настроение. — У меня всегда хорошее настроение, — горделиво приосанился Осаму; ему бы пестрые краски на пышном перьевом хвосте — вылитый павлин. — Сказал он тоном священника, отвернувшегося от веры. — А у тебя богатое воображение. — В работе с детьми это важно. — Угрожаешь им куклой Окико, красной комнатой или туалетной Ханако, если они не засыпают в тихий час? — Это не более, чем городские легенды, — Киёми небрежно махнула куриной косточкой, но от Дазая не ускользнуло, как панически она вжала голову в плечи и скосила глаза в сторону окна. Он постучал пальцами по столу и нарочито томно пропел: — Кто знает, кто знает. — К слову, о туалетной Ханако-сан. Лицо Киёми оживила лучезарная улыбка. Она выбросила в мусорку под раковиной косточку, помыла руки и, вернувшись за стол в совершенно ином расположении духа, одарила Дазая таким энергичным настроением, что до него не сразу дошел смысл её слов. — Мы с подругами в восьмом классе проверяли ее существование. — И как результат? — Как видишь, судя по тому, что я здесь, с тобой, — нулевой. — Может, ты — всего лишь плод моего воображения? — фыркнул он, не слишком впечатленный. — В таком случае богатое воображение не только у меня. Кстати, ты ходил в старшую школу? Горькая улыбка скривила губы. Киёми впервые вот так нападала с расспросами о личном. — Почему спрашиваешь? — Плохо? — Киёми с вызовом подалась вперёд. — Нельзя? — И то, и другое. Тебе не нужно много обо мне знать. Киёми вздрогнула, точно ее пронизал холод; воцарилось короткое молчание. — Как и тебе — навещать меня, — твердо держала ответ она. — Это твоя инициатива, так что будь добр терпеть не только ее преимущества в виде бесплатных обедов, но и недостатки. — Я не ходил в школу, — ответил Дазай так тихо, что это можно было принять за хлопанье крыльев бабочки, но Киёми услышала и не скрыла изумления. — Вообще? — Вообще, если тебя это утешит, — устало выдохнул Дазай; похоже, ему не отвертеться от ее нездорового интереса. — Чем же ты занимался? — Преимущественно выживанием, но лет с четырнадцати так же периодически практиковал разные виды самоубийства. — Весёлое детство, — голос был бесцветным, но от него почему-то передёргивало. — Полагаю, слова сочувствия ты воспримешь как оскорбление? — Правильно полагаешь. — Много ты знаешь о самоубийстве? — Достаточно, — разговор все меньше забавлял; Дазай чувствовал, что теряет контроль, и это чувство он не переносил. — Почему ты все ещё жив? На ее губах блестело масло; захотелось взять их солоновато-приторный вкус на пробу; и это было страшнее, чем потеря контроля, это означало бы полное поражение. Этого она добивалась? Или для нее это была безобидная шалость? Несмотря на внутренние терзания, внешне Дазай оставался спокойным. — Скажем так, я жду свою сыворотку от одного человека. — Даже я знаю об излюбленных средствах устранения людей спецслужбами. Чем тебе не угодил рицин и сакситоксин? Смерть от этих ядов довольно быстрая. В чем проблема раздобыть их? — Забавно, — взгляд Дазая значительно пал на округлый живот Киёми. — Проблема спрашивает, в чем проблема. Что-то мне подсказывает, что ты хочешь от меня избавиться. — Наверное, это здравый смысл. Потому что прямо сейчас мне действительно хочется, чтобы ты свалил. — Какое совпадение! У меня то же желание. Дазай набросил поверх полосатой рубашки помятый плащ. Больше они с Киёми не затрагивали тему прошлого, по крайней мере — на какое-то время.

*

Дазай упорно приходил к ней каждый день на неделе, хотя желания поубавилось; он делал это ей назло, а не себе во благо. От Киёми пахло антисептиком и детьми, с которыми она работала; Дазай подхватил от неё простуду и чихал через каждое предложение. Пришлось сбегать в аптеку и купить противовирусный препарат, спрей против насморка и прочее, прочее; оказывается, когда контактируешь с маленькими детьми, всю жизнь болеешь. А Дазай всю жизнь лечился. С четырнадцати — операции после попыток суицида, а ещё ожоги на забинтованных руках и бесчисленное количество шрамов после уколов. Но простуда! Это что-то унизительное в своей обыденности. В воскресенье Киёми вытащила его на улицу под предлогом покупки, успокоив его паранойю резким доводом: они могли быть знакомыми, которые пересеклись по пути, никто не станет похищать и пытать ее просто за то, что она шла с ним рядом. Дазай вынужденно согласился, хотя у него нашлось немало аргументов в противовес. Киёми была слишком беззаботной из-за того, что с ней ничего не случилось в течение пяти месяцев, но Дазай не расслаблялся. На него совершались покушения не так часто, как, возможно хотелось бы для веселой жизни, но совершались, поэтому следовало сохранять бдительность. В конце концов, Киёми… странно было признавать это: не чужая ему. Уже нет. Не после того, что узнала и увидела. О нем. Слишком много. Так всегда бывает, когда соглашаешься на близкие отношения — теряешь по кусочку себя. Отдаешь, вернее. Добровольно. Но и забираешь тоже. Дазай все ещё не знал, куда его вела Киёми, наверное, она хотела купить шмотки — может, для ребенка. Хотя, стоп, наверное, нужно знать пол? Дазай озадаченно нахмурился. Ни черта он в этом не соображал, и было бы подозрительно, окажись наоборот. Навстречу им вышла бродячая собака, и от мысли, что она слишком близко, у Дазая по спине побежали мурашки. Он ненавидел собак. Животное осталось позади, но отвращение не проходило. Дазай почувствовал себя смущенным своей реакцией, когда Киёми, тронув его за плечо, поинтересовалась, все ли в порядке. Наверное, он выглядел скованным. Ему не нравилось представать слабым перед Киёми, особенно потому, что он должен был защищать ее и их будущего ребенка, а не показывать ей свои уязвимые места. Мало ли, как она этим воспользуется? Хотя Дазай проверил ее прошлое, и она ещё не разу ему не соврала, если верить языку телодвижения, но всегда следует быть начеку, даже (тем более!) если это связано с женщинами, которые на первый взгляд кажутся простушками. Наконец, взвесив все за и против, он решил, что, раскрыв причину своего смущения, ничего не потеряет. Если, конечно, после рождения ребенка она не заведёт собаку. Уж это он ей ни за что не простит. — Терпеть не могу собак. Киёми искренне удивилась — даже ахнула. — Почему? — Рабы людей. — Ты говоришь так только потому, что вляпался в собачье дерьмо, — Киёми хихикнула и ткнула пальцем на приплющенные фекалии. Дазай чертыхнулся и вытер подошву о бордюр. А ещё обиженно сморщился. В конце концов, могла бы предупредить. — А ещё ты путаешь рабство с преданностью, — как ни в чем не бывало продолжила Киёми. — Собаки не рабы, а верные друзья. — Это одно и то же. — Преданность или собачье дерьмо? — Ты зациклена на дерьме. Это тоже специфическая особенность беременности? — Скажем так, одна из, — совершенно незатейливо улыбнулась Киёми. Так может позволить себе улыбаться человек, который не ждёт отовсюду подвоха. Не Дазай, то есть. Наверное, если говорить о чувствах, которые он к ней испытывает, то это будет зависть. — Но преданность — это выбор, в отличие от рабства. Рабство проникает в кровь подобно яду, а преданность… в ней нет страха, только благородство и свобода. Ничего не скажешь? — Спорить с идеалистами — себе дороже, — упрямо дрогнула струнка рта. Наконец, они зашли в магазин. Дазай прочитал вывеску — канцелярский — и удивлённо присвистнул. Киёми полуобернулась, приложив палец к губам. Она просила быть потише, но Дазаю хотелось бессовестно шуметь. Первым делом Киёми расстегнула пальто и прошла к полкам с детской литературой. Пока она искала нужные книжки, Дазай облокотился плечом о белый стеллаж с детективной литературой и скучающе рассматривал обложки. Пахло в книжном по-особенному. Он уже забыл этот запах. Работница вежливо попросила Дазая перестать подпирать собою стеллаж, а он стал с ней флиртовать, но она, неловко переводя взгляд с очевидно беременной Киёми на него, извинилась и забежала за прилавок. Дазай фыркнул и подошёл к Киёми. Погруженная в историю, она и не заметила сценку. Ее лицо закрывала шторка волос, но, когда она подняла подбородок, то вздрогнула, не ожидая, что Дазай будет так близко. Она смахнула слезинку и передала Дазаю книгу Йоко Сано. Дазай лениво прочитал: «Сказка про кота, который жил миллион раз». Название заинтересовало бы его, если бы кот умирал миллион раз, а не жил. — Тебе мама читала это в детстве? — дружелюбно спросила Киёми. — Видишь ли, моя мама слишком в могиле, чтобы что-то мне читать. — Мне жаль. Дазай неприязненно сморщил нос. Уж что-то, а жалость он на дух не переносил. Жалеющий другого демонстрирует свое превосходство. — Оставь это чувство при себе. — Мама читала мне сказки каждую ночь. После ее смерти я одалживала книги из библиотеки детского дома и читала их под одеялом ночью. — И что, всегда возвращала? — поддразнил Дазай, желая сменить тему: вкрадчивый тон, которым с ним заговорила Киёми, свидетельствовал о личных переживаниях. В копилку к собакам и жалости Дазай бы добавил душевные разговоры, столь чуждые ему. Когда люди доверяют свои тайны посторонним, они подставляют себя. Дазай проигнорировал риторический вопрос в дальнем углу мозга: «Разве вы посторонние?» — Не знаю, как тебе удаётся задавать такие близкие к правде вопросы, но все так: некоторые из книг до сих пор хранятся у меня. — Опыт — и никакого таланта. — Несколько раз меня сдавали вредные девчонки и меня наказывали, но я не переставала читать по ночам. Для меня было важно сохранить нашу с мамой традицию. В этом ночном чтении она будто бы продолжала жить вместе со мной. — Поэтому ты регулярно читаешь перед сном? — Да. На это раз сказки повзрослели вместе со мной, но, в сущности, все равно остались сказками, даже с трагичным концом. На фоне Киёми Дазай отчетливее ощутил оттенок своего одиночества. Одиночество ведь разное бывает: Киёми есть, чем его заполнить — ностальгией, потому что у нее было прошлое, к которому приятно возвращаться. Дазай предпочел бы пройти курс психотерапии вместо того, чтобы ежечасно смаковать прошлое — ничего в нем светлого нет, только мрак и редкие радости, которые закончились, оставив послевкусие пепла. Киёми купила ещё пару книжек; когда они вышли на улицу, уже стемнело. Киёми поёжилась. — Прохладно, — пожаловалась она в воротник пальто. — Тебя это не должно удивлять, — равнодушно пожал плечами Дазай. — Сентябрь. — Меня это не удивляет, а расстраивает. — Странно обижаться на погоду. — На людей — тоже. — Я не обижаюсь, — понял Дазай, что это адресовано ему. — Конечно нет, — ухмыльнулась Киёми, точно выживший во время чумы. — Прямо сейчас ты оправдываешься. Дазай закатил глаза, снял красный шарф, который носил бы вне зависимости от погоды, будь он боссом портовой мафии, и повязал его на шею Киёми. Она благодарно кивнула, замедлив шаг. — Кстати, о сентябре. А тебе не пора делать УЗИ? — Я… — губы ее задрожали, как лепестки розы, о которые разбивались крупные капли дождя. — Уже. — И не сказала мне? — выгнулась иронично бровь. Киёми фыркнула, как бы защищаясь обесцениванием — это она переняла у Дазая: — Не то чтобы ты сильно интересовался. — Я имею право знать, — сказал он абсолютно серьёзно; Киёми робко взглянула на него и, поняв искренность намерений, оторопело опустила веки. — Никто не спорит. Но иметь права и пользоваться ими — не одно и то же. — Я спрашиваю тебя сейчас: кто это? — Не это, а она. — Уже придумала имя? — Мне нравится Юко. Но ты можешь повлиять на мое решение. — Да ну? — усмешка болью рассыпалась в уголках рта. — Даёшь право голоса горе-отцу? — Всего лишь могу рассмотреть твое предложение, господин инвестор. — Я подумаю. В голову ему выстрелило — Сатоко. Дазай не мог связать эту вспышку озарения с чем-то рациональным. У него не было ни одной знакомой с таким именем. Он остановился, пропуская спешащего прохожего и толкая Киёми к витрине. — У меня предложение, — опять заговорил Дазай, и голос его был как вздохи ветра. — Закажем такси? Киёми так и замерла от возмущения. — Такси — это дорого. — Разве я бедствую? Пожевав губу, Киёми вновь атаковала: — На метро ехать полчаса всего. — У тебя есть настроение ехать в этой толкучке? И вновь провал. Она обречённо выдохнула, примирившись с поражением: — У меня никогда нет настроения. — Значит, сделаем по-моему.

*

По приезде Киёми сразу же отправилась в квартиру, а Дазай заскочил в магазин, (на этот раз продуктовый) чтобы купить пиво, чипсы и сигареты, но уже на кассе он прихватил бананы, потому что Киёми была без ума от гребаных фруктов. И с каких пор он стал думать о ком-то, кроме себя? Наверное, это неизбежность человеческой природы: сначала вы сосуществуете вместе, а затем начинаете заботиться друг о друге. Порой это происходит против воли. Странно представить, но, наверное, если бы Дазая с Чуей поселили в одну комнату в общежитии мафии для простых служащих, то они со временем привыкли друг к другу. Буэ. Что только не придумаешь, чтобы оправдать себя. Дверь была не заперта, и Дазай даже не постучался, прежде чем войти. Киёми смотрела новости и красила ногти прозрачным лаком. Она даже бровью не повела, пока он нарочито шумно раздевался в прихожей. «Тоже привыкла», — невесело хохотнул он про себя. Бросив покупки в целлофановом пакете на стол, он выключил телевизор пультом и, по-хозяйски развалившись за столом, провозгласил: — Кончай смотреть эту нудную пропаганду. — И чем мне тогда заняться? — Обсуди со мной лучший способ умереть. Киёми докрасила мизинец и усердно подула на палец. Только убедившись, что лак подсох по краям, она соизволила повернуться к ожидающему собеседнику. — Я бы хотела утонуть. — А я — умереть во время оргазма. Что думаешь, если объединить? — Кончить и захлебнуться одновременно? Слюной разве что. Но перед этим нужно надраться как следует. В твоём стиле, да? — Свежо так, — Дазай горделиво приосанился, мол, да, это я, а затем расслабленно откинулся на спинку стула, очистил банан от кожуры и откусил, смакуя вкус как райский плод. — Мне нравится. Киёми вынесла суровый вердикт: — У тебя странные фантазии. Дазай не согласился: — Новаторские — ты хотела сказать. — Умереть во время секса — это не новаторство. — Э-эй, ты говоришь так, будто я уже умер. Я могу и обидеться. — Будто? А ты разве не уже? Дазай подавился и положил надкусанный банан на стол. Зыркнул на Киёми из-под нахмуренных бровей. Она гаденько улыбнулась, словно слопала конфету на глазах аллергика. — Мне не нравится, как ты формулируешь вопросы. — Мне в тебе тоже много что не нравится, но я молчу. — Я бы назвал тебя кем угодно, но не терпилой. Киёми перевела дыхание. Воздух сгустился; Дазай невольно затронул больную тему, и не мудрено: Киёми ощущала себя покинутой матерью, незащищённой, всегда жертвой. Дазай отвернулся к окну, потому что так было проще думать о Киёми и не сочувствовать ей. Пальцы забарабанили в хаотичном ритме. «Конечно, всю жизнь после смерти матери ты терпела. И в детдоме не было никого, кто мог бы тебя утешить. Ты тоже выживала. Просто по-своему. Ни в нищете, ни в мафии. Но тоже в одиночестве. Это то, в чем мы похожи. Рыбак видит рыбака издалека и всякое такое». — Самая ужасная ситуация в твоей жизни? Этим вопросом она будто хотела отплатить ему той же монетой, но он повелся — осознанно, в смысле. — Неожиданно ты переключилась с секса на… Вступление в портовую мафию. — А если серьезно? — Мое рождение. Возвращаю тебе твой вопрос. — Лет в одиннадцать меня в наказание за плохое поведение заперли в подвале. Меня это очень напугало, но не по тем причинам, о которых думают в первую очередь: в подвал иногда спускались девчонки постарше, чтобы поглумиться надо мной, и я поняла, что могу взять старую тяжёлую папку с какими-то старыми отчётами, которую сохранила заведующая на случай какой-то федеративной проверки, как она сама говорила нам, и напугать их. До тех пор я никому не хотела причинить вред, потому что, во-первых, чувствовала, что не имею на это право, а, во-вторых… не было шанса. Тогда я поняла, что в моих руках власть. Темнота, которая укрывает меня, и тяжелая папка, которой я могу стукнуть кого-нибудь из них. Впервые я ощутила, что значит иметь преимущество, и это напугало меня. Я поняла, что любое зло совершается обычными людьми, и как это не парадоксально, не из злого умысла, а просто потому, что они могут. Возможность что-то сделать порождает желание это сделать. Особенно если это табуировано. — В каждом из нас живёт чудовище, — Дазай хищно ухмыльнулся. В глазах его зажглись недобрые огоньки. — А уж как развращает безнаказанность. — Понимаю, — Киёми стушевалась; эта тема до сих пор угнетала ее. — Наверное, поэтому наш век полон лицемерия и притворства. — Все ругают свой век. А знаешь почему? — Порази меня глубиной мысли. — Глубина на дне. Следовательно, по-настоящему мудрым можно стать только опустившись на дно. — Ты имеешь в виду… — Киёми понизила голос. — Убийство? — Смерть, — мягко поправил Дазай. — А-а-а, — догадалась Киёми как-то разочарованно, словно все карты при раскладе совпали. — Смерть при жизни. Уныние. Живой труп, да? — А ты не совсем тупая. — Ой, заткнись. Тоже мне умник, — удостоверившись, что лак высох, Киёми потянулась за бананом Дазая. — Я спать. Чужая рука легла поверх ее. — Сбегаешь? — Разве что от твоего высокомерия, — Киёми стряхнула его ладонь, забрала несчастный банан, медленно откусила и кивнула на настенные часы. — Поздно уже. Тебе постелить? Дазай? Да-нет-не-знаю? — А, давай, — вяло махнул рукой Осаму и зевнул. — Все равно лень тащиться до Йокогамы. Дазай сбегал до круглосуточного и купил зубную щётку. Основной свет в квартире уже погас. Горела только настольная лампа, освещая книгу. Киёми переворачивала страницы и читала полушепотом. Дазай умылся в полутьме, обдумывая наказание в детском доме. Ее история чем-то напомнила Ацуши-куна за одним исключением — он стал монстром буквально; тигром, если быть точнее. Попутно раздеваясь, Дазай перешагнул через расстеленный для него футон и потеснил Киёми на узкой кровати. Она наградила его неодобрительным взглядом, на что он невинно улыбнулся. — А на другом конце улицы стоял большой красивый дом. Жил в нём деревенский богач. Много у него было слуг и домочадцев, да только никто в том доме весёлых песен не пел. Не всегда ведь богатство и радость по одной дороге идут. Рука Киёми поглаживала нежный холмик живота, пока она читала таким тихим голосом, что Дазаю пришлось напрячься, чтобы ее услышать. Пристальным взглядом, замечающим каждую деталь, он всмотрелся в ее лицо: любовь в карих глазах была яснее солнечного дня, и он не мог не почувствовать укол зависти. Он спросил ворчащим тоном, почему она читает сказки ребенку, который ничего не понимает. Киёми, по-прежнему держа книгу на весу, посмотрела на Дазая с ласковым снисхождением. — С ребёнком нужно говорить до рождения. — Звучит как диагноз. — Это он и есть. Называется «хорошая мать». — Уверенности тебе не занимать. — Тебе стоит больше мне доверять. Дазай заносчиво хмыкнул и, смежив веки, положил голову на ее плечо. Голос Киёми стал громче. Мелодичный, выразительный — он мог быть и кнутом, и пряником; наверное, она действительно будет хорошей матерью. Дазай лишь слушал голос и не вслушивался в слова, а уж тем более в их смысл. К черту смысл, когда люди говорят друг с другом с такой щемящей нежностью, от которой сердце обливается не то кровью, не то сентиментальными слезами, не то всем разом; пожалуй, это всё-таки приятно, установить с кем-то связующую нить. Дернешь за нее — и человек прибежит по первому зову. Добровольно. По-другому потому что не может. Пьянящая власть. Или, вернее будет сказать, преданность? Если верить определению Киёми. Проблема в том, что и за твою нить дёрнуть могут. И готов ли ты пойти на такой риск? Дазай задремал на плече Киёми. Тепло ее тела успокаивало; казалось, на ее груди все беды мира отступали на второй план. Дазай сопел, но, очнувшись ото сна, беспомощно заморгал. Киёми улыбалась как месяц, напоминающий кусок сыра — неправдоподобно жёлтый. — Прости, — она погладила его по щеке, и он понял, что она потревожила его безмятежный дух. — Ты так беззащитно спал, слушая… сказки. Сколько тебе там? — Двадцать три, — сонливо-сердито протер глаза Дазай и, широко зевнув, впервые подумал о том, что Киёми старше его на несколько лет, да и многие женщины, с которыми он водился, были опытнее и мудрее него самого. Откинувшись на подушке, Дазай усмехнулся, представив себя с девушкой помладше. Смешная в своей неосуществимости фантазия. — Значит, нарождённому ребенку можно, а взрослому дядьке — нет? — дразняще насупил брови Дазай и боднул Киёми в бок. — У меня детства не было, а за квартиру плачу я. Это моя компенсация за… моральный ущерб, вот. Давай, не останавливайся, жадная женщина. Киёми ойкнула и продолжила чтение. На этот раз содержание не прошло мимо Дазая. Он никогда не знакомился со сказками, предпочитая книги на взрослые темы, задающиеся взрослыми вопросами, но неожиданно открыл для себя кладезь мудрости — мудрости житейской, взрослой, но изложенной на простых примерах, понятных детям. Часы пробили полночь, и Дазай с удивлением поинтересовался: «Завтра ты со второй смены?» Обычно в это время Киёми спала. Она отвечала, что завтра у нее выходной, а в пятницу отрабатывает весь день. Дазай угрюмо хмыкнул. Киёми не рассказывала о чем-то, если не спросить ее об этом прямо. Все силой вытягивать нужно! Когда очередная сказка закончилась, Киёми погасила ночник, а Дазай перебрался на пол, на постеленный для него футон. Постель была холодной, а оттого неприятной. Дазай ворочался около десяти минут и совершенно справедливо решил, что Киёми должна страдать вместе с ним. — Сколько тебе было, когда умерла мать? — вопрос в темноту мог быть проигнорирован, но Дазай понял это, только задав его. Тем не менее, Киёми пробурчала: — У нас какой-то вечер допросов? Хвала ее бессоннице! — Не я это начал. — Похоже, тебя сильно уязвляет, когда тебя кто-то понимает, хотя к этому понимаю ты, казалось бы, стремишься. Какое человеческое, слишком человеческое противоречие, — поняв, что ее провокации не сработали, она расстроенно ответила: — Девять. Почему не спрашиваешь про отца? — Догадался, что его нет. — Безотцовщина — серьезная проблема современности. — Только ли современности? — Ладно, сойдёмся на том, что из мужчин в принципе редко получаются хорошие родители. Даже если они есть, их как бы нет. — Тебе что-нибудь нравилось в детдоме? — Да как бы тебе сказать… много хорошего было, просто плохое ярче запоминается. Дазай не стал допытываться до деталей; в сущности, это все было не важно, и он понятия не имел, чего ради проявил такой пылкий, неугомонный интерес к прошлому Киёми — не оттого же, что ей действительно удалось задеть его за живое?

*

Только утро занялось, а Киёми уже варит кофе, выкуривает из купленной Дазаем пачки сигарету, слушает музыку в наушниках и будто бы думает о чем-то печальном, но о чем именно — не признается: не признается не только словом, но и телом; Дазай не смог бы прочитать ее жесты, если бы захотел. То ли утомился, то ли Киёми хочется стать скрытнее после вчерашнего. У Киёми была какая-то невкусная зубная паста: Дазай начистил дёсны до кровавых мозолей. Он чувствовал себя грязно в худшем из смыслов: наверное, такое случается, когда ты слишком открываешься людям, душу обнажаешь до рёбер, а они в нее гадят, потому что человек рожден для того, чтобы гадить — и себе, и окружающим. Дазай настолько увлекся своим занятием и сопутствующим ему размышлением о гнилой природе человека, что заметил рану лишь когда сплюнул в раковину с примесью крови. Черт! Теперь дёсна чесались. Он прошел к завтраку, думая о том, что нет ничего вкуснее, чем бренди с молоком, но Киёми поставила перед ним кактус. При этом улыбнулась — улыбка у нее и правда была прелестная — и слегка покраснела. Дазай уставился на нее с большим вопросительным знаком в зрачках: — Итак, теперь мы — вегетарианцы? — Дурак. Киёми хохотнула не сразу, а спустя полсекунды, как будто раздумывая над тем, насколько это будет уместно; из-за этого жест ее показался наигранным и нервным. — Я думала о нашем разговоре. — О каком из? — Об айкью у деревьев. — И что ты мне предлагаешь? Поговорить с кактусом? — Какое облегчение, что до тебя так быстро доходит. — Я догадывался о твоём сумасшествии, но не ожидал, что ты продемонстрируешь его так скоро. У тебя не найдется пару сотен заумных оправданий в свою защиту? Потому что у меня для твоего сумасшествия — тысячи. — Нет, я серьезно слышала об этом с детства и дополнительно почитала в интернете. Оказывается, есть даже книга «Сказки на ночь для растений». Тебе же, вроде, понравились сказки, нет? Может, и растениям зайдут. — Знаешь, есть люди, которые наврут тебе с три короба, если только удостоверятся в том, что ты их слушаешь. — Ты же постоянно твердишь о том, как беспросветно ты одинок и что у тебя нет друзей. — Когда это я тебе жаловался? — Когда надрался. Ещё до того, как я… ну, ты понял. — Тебе не стоило воспринимать это так буквально. Я убежден: алкоголь достает из подсознания худшее, что в нас есть. — Ну, если в тебе это есть, значит это тебя гложет. Можешь не стесняться меня, — Киёми воткнула наушники в уши. — Я не мешаю. Пока музыка не заиграла в ее телефоне, он серьезно сложил руки на столе и, посмотрев на кактус, как на равного себе, задумчиво произнес, будто обращаясь в пустоту, но на самом деле к Киёми: — Чтобы стать друзьями, нам нужно друг другу представиться. Как можно назвать кактус? Вагнер? Гитлер? Ницше? Проходя мимо, Киёми ударила его свертком газеты. — Ну что ты за человек? Как имя давать — так сразу немцев перечислил, так ещё и нацистов. — Ницше не был фашистом. Это во-первых. А во-вторых, мой кактус, как захочу — так и назову. — Да называй, пожалуйста, только, умоляю, на дочку не переноси свой талант придумывать оригинальные имена. Дазай посмотрел на Киёми со смесью неверия и благодарности. В уголках ее рта затаилась понимающая печаль. — Значит, ты действительно не против, если я… — Да. — Почему? — Ты знаешь. Конечно, знает, она ведь любит его, а потому не против, если он выберет имя первенцу — даже если не будет участвовать в воспитании. Его это тронуло на каком-то новом уровне, и это было неприятно точно так же, как и все, что происходило между ними с Киёми.

*

Дазай ушел не позавтракав и тихо притворив за собою дверь, словно желая исчезнуть из жизни Киёми. Когда он ушел, стало душно, и она приоткрыла форточку, глядя на соблазнительно оставленную на столе пачку сигарет. Киёми нагнулась — нагибаться уже было тяжело из-за выпирающего живота — чтобы убрать футон Дазая, но не удержалась и принюхалась к подушке: от него всегда так приятно пахло, несмотря на то, что выглядел он зачастую неопрятно. Она легла на футон, и слеза, такая же одинокая, как и сам Дазай, скатилась с ее щеки. Она поглаживала живот, шептала какие-то неразборчивые молитвы и думала обо всем, что их связывало. «Чем глубже ты мыслишь, тем тяжелее тебе жить, потому что ты опускаешься на дно жизни, в полной мере осознаешь порочность нашего мира и прочее. Я думала, он это имеет в виду. Да и каждый бы так подумал. Старая ведь мысль, заезженная: чем ты умнее, тем несчастнее. И ведь как легко этим прикрывать свое уныние! Я не угрюмый лентяй, я просто умнее всех вас, праздных весельчаков! Грусть — это чувство утраты. Утраты себя в первую очередь, если она возникает без повода. Но Дазай говорил о смерти. Он все сводит к смерти. Как не устает от этого? Нестандартное мышление — это оно? Или просто вселенский пессимизм?» Футон она убрала только ближе к вечеру. И ни за что не призналась бы себе почему.