Самый тёплый май

— Соврал? Костя что-то начал говорить в ответ, но шум екатеринбургских дорог помешал донести свою мысль до Юры. — Пошел ты...гандон, — успел буркнуть Челябинск, прежде чем сбросил трубку и кинул телефон подальше. Тот прилетел аккурат на разложенный диван, ударившись уголком о стену. Все-таки стекло потом придется заменить. Пальцы предательски дрожат, пока Юра достает сигарету из пачки, и пока пытается выбить хоть одну искру из старенькой механической зажигалки – тоже. Прошло всего-то пару месяцев после того дня, когда пьяный Костя, пропахший табаком и чьими-то духами, приехал в Челябинск и рассказал все о своих чувствах. Юра предпочитал не вспоминать то ужасное двенадцатое марта. Привычная жизнь оказалась не крепче Батавских слезок: хоть молотом бей по стеклу – не разобьётся, но если надломить хвостик, то тут же разлетится на мелкие осколки. Таким вот «хвостиком» в жизни черноволосого оказался Уралов. Он нагло разворошил абсолютно все в Юриной жизни, начиная от работы, заканчивая неразделенной любовью и дружбой. Громкая ссора закончилась смачным «да иди нахуй» прозвучавшим перед захлопывающейся дверью, парой синяков на запястьях Юры от чужих пальцев, а у Кости на лице расцвела яркая ссадина. Челябинск после этого дня оборвал бы все контакты с Екатеринбургом, но, к сожалению, на собрания он все еще был вынужден ходить и отчитываться перед своим непосредственным начальником. Ни видеть, ни слышать Костю абсолютно не хотелось. Но лишь первый месяц. На второй… Татищев начал безудержно скучать. Костя же со своей стороны, после Юриных слов действительно прекратил звонить и писать ему, а уж тем более приезжать в гости. Уралов для себя совершил самую большую ошибку в своей жизни, поверив в неизвестно откуда появившуюся надежду на то, что его поймут, примут и полюбят в ответ. Вообще, никто из городов не знал об их произошедшей ссоре, парни вели себя как обычно, да и никто особо с расспросами в душу не лез – повода не было. Костя мастерски владеет своими эмоциями, а по Юре просто не поймешь, когда тот реально депрессует, а когда просто не выспался. По итогу, после целого месяца самобичевания и перебора всего списка контактов было решено поехать на исповедь к кому-нибудь из друзей. У Татищева их было не так много: сам Костя, Анечка (которая уж точно не должна знать обо всей ситуации ради сохранения стабильного ментального здоровья) и, последний вариант – Илья Томин. Именно поэтому было принято решение рвануть в Курган.

***

— То есть ты обозвал его пидарасом и послал нахуй, так? — Томин тяжело вздыхает и гоняет по стакану с виски два кубика льда. — Ну типа. — И теперь ты скучаешь по нему, хочешь увидеться, и чтобы «все было как раньше»? — … Илья поднимает правую бровь и поджимает губы, с укором взглянув на Татищева. Кухонная лампочка без плафона, висящая на одном лишь шнуре, начала угрожающе мигать, отчего Юра почувствовал себя как на допросе. — Да, — он наконец кивает и опустошает уже второй стакан, пока Илья всматривался в дно первого, как гадалка на кофейной гуще. — Вопрос повторяю: в чем проблема позвонить ему и поговорить? Так и скажи, что ты хочешь извиниться за свои слова, что он тебе дорог и ты не хочешь разрывать с ним все связи. Илья сейчас чувствовал себя самым адекватным среди всего Урала и даже Сибири. — Слушай..а может ты все-таки латентный? — Чего? — Татищев со звоном поставил на стол бедный граненый стакан . — Что слышал, — Томин качает головой и обходит Юру, вставая тому за спину, — Я в курсе, какой ты ярый гомофоб, но задумайся о том, что, может, ты сам себя просто отторгаешь? Челябинск замер, когда на плечо легла тяжелая рука Ильи. — Посмотри на это не с любимой стороны «фу пидары», а подумай о том, что твой друг приехал к тебе, в твой город, признался в любви, и даже не всёк тебе за оскорбление, хотя прописать прям между глаз имел полное право. А ты сейчас сидишь у меня на кухне и переживаешь из-за того, что этой двухцветной башки не будет в твоей жизни больше. Друганам вообще-то сразу пишут и предлагают помириться, а не бухают из-за них на чужой хате спустя месяц депрессии. — Я думал, — еле слышно произносит Челябинск и нечитаемым взглядом рассматривает выцветший принт на домашней футболке Ильи, — почему ты вообще так спокойно говоришь об «этом»? — Юр, да потому что мы в двадцать первом веке живем уже, что за устаревшие моральные устои? — Курган, оказывается гораздо более прогрессивным, чем казалось Юре ранее, — мне правда без разницы, кто с кем спит, главное, чтоб ты на моей кухне тут сопли на кулак не наматывал. Да и вообще, пошли покурим, да спать. После двух походов покурить и трех «пошли спать», прозвучавших еще до рассвета, Илья еще несколько раз выводит Юру из себя и в итоге спорит с ним на то, что главный гомофоб всея руси является отнюдь не таким уж и гомофобом. — А ты возьми и проверь, если не слабо, — хмыкает подвыпивший Илья, действуя по своей излюбленной схеме: если хочешь что-то получить от Челябинска – возьми его на понт. Татищев на спор сделает что угодно, особенно, чтобы доказать, что ему «не слабо». После этого разговора в три часа ночи Юра твердо решает позвонить Косте на следующий день. Заканчивается он второй ссорой, потому что Уралов, опять, решает взять инициативу в свои руки. — Юр, я правда рад, что ты позвонил. Я тут тоже долго обдумывал всю ситуацию и уже давно собирался тебе сказать, что в тот день я просто был пьян и соврал тебе. Ты правильно сделал, что выгнал меня. Короче, давай вообще все забудем и просто снова будем общаться, как друзья? После целого месяца взаимного игнора друг друга Костя был очень рад услышать родной голос. Екатеринбург до последнего верил, что Юра просто не захочет с ним поддерживать контакт. Их ссора, граничащая между истерикой и дракой, наконец отрезвила Уралова, породив в груди чувство того, что его невзаимная любовь только все портит. Ему никогда не суждено быть вместе с возлюбленным, пора уже постараться забыть его, пойти на жертву ради них двоих. Костя должен быть благодарен лишь за то, что Юра хотя бы общается с ним. О большем и мечтать не смеет. Своим звонком Юра подарил ему надежду на то, что все сможет вернуться на круги своя, им просто нужно все забыть и жить прежней жизнью, однако Екатеринбург глубоко в груди запечатал все любовные чувства и решил быть просто другом для Челябинска, если это поможет ему хотя бы быть рядом. — Соврал? Если бы сейчас на дворе были бы девяностые – Юра бы точно кого-нибудь убил. Какое право вообще Костя имеет вот так вот врываться в его жизнь, переворачивать ее с ног на голову, а потом говорить о том, что просто набухался и солгал? Татищев себе места не находил, усомнился в своей ориентации и даже (!) был готов сказать Косте заветные два слова: «давай попробуем?». На большее суровый Челябинск явно был не готов пока что, а Костя? Решил соскочить, значит. Выкурив сразу же несколько сигарет, разъяренный Татищев решил действовать наверняка – завтра собрание всех крупных городов в столице с отчетами за полугодие. Там драгоценного Костю ожидают такие же эмоциональные качельки, какие он устроил Юре, совершенно не подозревая об этом. До аэропорта им. Курчатова Юра добирается в максимально психованном настроении, с ним же он вызывает такси уже в Москве, и успокаивается лишь в номере отеля, который в первый раз пришлось снять одному. Челябинск принимает горячий душ и наконец расслабляется, заваливаясь на слишком широкую кровать для всего одного человека. Мозг еще, как назло, подбрасывает воспоминание их прошлой поездки в столицу, также на собрание с Михаилом Юрьевичем. В тот раз они с Костей прибыли в столицу аккурат ко дню города, поэтому свободных номеров не было практически ни в одном отеле. Прошарив примерно сайтов пятнадцать и закрыв столько же реклам, Уралову таки удалось забронировать номер для двоих. Юра потом еще полчаса отходил от выложенного на кровати сердечка из лепестков красных роз, восхитительных лебедей из полотенец прямиком из двухтысячных, и парочки презервативов у праздничной открытки на прикроватной тумбочке. «Счастливой брачной ночи молодоженам!», - гласила надпись, после прочтения которой Юра рванул на ресепшн ругаться, «чтобы погань эту убрали к хуям», а Костя лишь рассмеялся: — Такой антураж специально для тебя подготовили, а ты неблагодарный. Уже глубокой ночью, когда Костя видел уже третий сон, а Юра все также боролся с бессонницей, он вдруг почувствовал, как его друг рядом ворочается и во сне пододвигается ближе. Вдруг, рука друга под одеялом медленно легла на плоский живот Татищева, приобняв, чем заставила вечно бледный Челябинск раскраснеться в ночной темноте. Выглядывающую из-под ворота футболки ключицу тоже обожгло горячим дыханием. Челябинск поежился от непривычных ощущений, но Костину руку убирать не стал. Делать этого абсолютно не хотелось, отодвигаться – тоже. В ту ночь Екатеринбург настолько приятно грел своим теплом, что Юра не заметил, как уснул и проспал спокойно до самого утра, впервые за много лет. Сейчас же односпальная постель дешевого отеля в пределах МКАДа показалась Юре слишком холодной.