Следующим летом

Куда же я пойду?

Когда мой единственный дом,

превратился в пепел?

Куда же расти?

Если это уже была лучшая

часть моей жизни?

Dreams of William — Daughter

      Чонин сидит в небольшом кресле, которое стоит в вечной тени на террасе. Укрытие не особо спасает, но это лучшее и единственное место для наблюдения. Взмокшую спину неприятно покалывает из-за контакта с нагревшимся пледом, но деваться некуда; если оставить кожаную мебель на улице не накрытой, то потом её годится использовать только для приготовления яичницы. Когда-то давно дом закрывался на тяжёлую металлическую дверь, в солнечную погоду об её ручку вполне можно было обжечь пальцы. От кресла следовало избавиться точно так же, как от двери. В остальном терраса по праву считается самым лучшим местом в доме.       В руках Ян сжимает книжку: опускает периодически в неё глаза, глядит сквозь напечатанные строки, перелистывая страницы — создаёт иллюзию чтения. Пальцы потеют, поэтому бумага по краям похожа на слабые волны, а в некоторых местах строчки идут тёмными пятнами.       Мешающая чёлка убрана со лба с помощью невзрачной заколки, она нашлась в ванной на полу и кому принадлежит — непонятно. На улице полный штиль.       Чонин скользит взглядом по буквам и перелистнув три страницы, смотрит на лужайку дома напротив. Коттеджный посёлок обитаем двенадцать месяцев в году, но именно летом децибелы зашкаливают. Кажется, что соседские дети никогда не вырастут. Навечно зависнут в пятилетнем возрасте, вместо петухов пробуждая округу визгом. Справа раздаётся жужжание газонокосилки, а слева женщина обсуждает фигурную резку по кустам.       Ян недовольно выдыхает, переворачивает страницу, поправляет собравшиеся под коленями шорты. Джинсовая ткань неприятно натирает швами кожу. Нервы начинают понемногу накаляться. Хочется выкинуть ненужное прикрытие подальше, уйти к морю и закопать голову под тяжёлыми мыслями вместо песка. Но время неумолимо уходит, поэтому двигаться нельзя; три месяца летних каникул пролетят в мгновение ока.       Мимо мчится мальчик за ним девочка лет пяти, стреляя в спину из водяного пистолета. Когда Чонин был их возраста, то навернулся на этой дорожке, разодрал ладони до крови и наделал дырок на джинсах. Домой возвращаться в таком виде — добровольно в петлю лезть.       Тогда как из-под земли, появился Чан — соседский мальчик, старше на четыре года — молча затащил к себе, обработал руки и помог спасти джинсы от зелёных пятен. Для пятилетки такая разница в возрасте — пропасть, поэтому дружбой с девятилетним соседом младший гордился больше всего.       И именно из-за Чана, уже повзрослевший Ян, продолжает плавиться на солнце, прикрываясь книжкой. Видеться теперь получалось только в летние каникулы, а собственная влюблённость не позволяет нормально дышать. Чонину кажется, что его выдаёт каждый взгляд, улыбка и слова, поэтому держится подальше. Но чувства всё равно никуда не деваются. Младшему двадцать один, позади второй курс университета, а на сердце всё так же война.       Бан о чём-то активно переговаривается с Сынмином, попутно возясь на огромной лужайке с каркасным бассейном и заливисто смеётся. Чонин пожирает картинку глазами, пытается отложить в памяти каждый сантиметр чужого тела, чтобы перед сном до боли закусывать наволочку, промокшую от слёз.       Ян придерживается простого правила: не навязываться. Он не станет приближаться, ведь Чан позвал помочь именно Сынмина. Давно привычного наблюдения достаточно. Чонин знает и видит, что делает Бан, будто незримо присутствует рядом — лучше, чем совсем ничего.       Когда с бассейном покончено, Ким машет рукой в сторону террасы и младший с красными ушами утыкается в книгу. Страница расплывается перед глазами в причудливую кляксу, а неудобные шорты стягивают колени до боли. Парни с грохотом валятся на пол перед дверями.       — Так жарко, что даже вдохнуть не получается нормально, — жалуется Сынмин.       Чан на это только понимающе хмыкает. Ему, прожившему в Австралии бо́льшую часть осознанного возраста, где температура доходит до сорока, в пропечённом солнцем пригороде Пусана иногда бывает и холодно.       Два имени, две страны и две жизни. Чонин никогда не знал второй и даже в первую посвящён частично, пусть уже и по собственной воле. Старший неохотно делится воспоминаниями, а если диалога избежать не получается — отвечает скомкано, не называя дат и имён.       Родители увезли в десятилетнем возрасте, уже в девятнадцать Бан вернулся сам. В прошлом году окончил последний курс местного университета, на жизнь зарабатывает фрилансом. Чан «вот тут», а Крис остался где-то «там». Старший будто похоронил родное имя вместе с прошлым, а лопату спрятал в самом надёжном месте — под подушкой.       — Краткий политический словарь? — интересуется Чан, оглядывая потемневшую корку.       — Нам задали, — бубнит младший.       — Между прочим, пока ты тут предавался анафеме, мы бассейн собрали, — с гордостью заявляет Сынмин.       — Море в двух шагах: кому вообще нужен бассейн?       Ким в ответ только хмыкает. Развалившись на спине, размахивает руками в стороны, будто сейчас зима и непременно получится снежный ангел.       Чонин, пользуясь моментом, вовсю разглядывает Чана. Лето в Пусане начинается раньше, поэтому старший уже успел загореть. Загар тёплой волной обхватывает каждый участок тела, только на лодыжках тонкой полоской виднеется светлая кожа. Бан вполне мог выйти без футболки, но вот кроссовки не забывал никогда.       Сынмин неожиданно звонко смеётся, чем пугает младшего до чёртиков: Ян вздрагивает, правый локоть соскальзывает с подлокотника, и книжка почти вылетает из рук. Пойманный с поличным Чонин со скоростью света начинает генерировать оправдания, пока не понимает — Ким всё так же лежит с закрытыми глазами.       — Безумие, да? — бормочет Чан, прикрывая лицо ладонями.       — Поверить не могу, что ты сказал такое.       — Эй, сделай скидку на незнание языка!       Чонин мечет молчаливые искры, глотает зависть столовыми ложками. За долгие девять месяцев произошло многое, наверняка Чан рассказал что-то и ненароком припомнил прошлое.       — Позовите, когда лето закончится, — бубнит Ян, кидая книгу на столик рядом.       — Погоди, — кряхтит Сынмин вслед, но младший не дослушивает, отмахивается как от мухи, скрывается в кондиционированной прохладе дома.       Нутро свербит из-за множества эмоций. За спиной всё ещё слышны голоса, Чонин сбегает от них в комнату на втором этаже.       Через большое окно виднеется соседский дом, стучится покатой крышей — призраком прошлого, будто зазывает подумать о его единственном обитателе. Постель нагрелась под лучами солнца, в воздухе плавает пыль, а тишина обволакивает подобно жаре.       Чонин пинает собственный рюкзак, в ответ звенит молния. Чувства не утихают, становится только хуже. Глупо злиться на Сынмина за то, что он подружился с Чаном; уж тем более глупо злиться из-за того, что оба нашли общий язык.       Рядом с Чаном легко дышалось с первых секунд, вот почему Ян полюбил — мало с кем так получалось. Бан — словно тень каждого человека: знает подход к окружающим, его принимает любая компания и даже в устоявшиеся коллективы он вливается так, будто всегда являлся их частью. Чонин завидовал: для него подобное поведение — недостижимые облака. Теперь же, восхищение сменилось обидой — хочется такого отношения только к себе.       Но дело в том, что Чан никогда не выберет кого-то одного: ему важен каждый, оказавшийся близко к сердцу. И если выбрать — означает потерять остальных — цена слишком велика.       Тем летом, когда переезд в Сеул и поступление в университет перестали казаться мечтой, Чонин решил попытаться: начал издалека. Думая, как сделать всё правильно и не оступиться, не заметил у себя под ногами огромную яму.       Температура в тот день стояла плюс двадцать пять даже ночью. Чан пришёл на пляж с опозданием, уселся рядом недовольный, вечно поглядывал в телефон и не улыбался.       — Я последнюю ночь тут, мог уж сделать вид, что будешь скучать, — выдал как на духу, после того как Бан в очередной раз сухо кивнул, печатая кому-то ответ.       — Ты вернёшься с наступлением каникул. Девять месяцев — не такой большой срок. Мы могли попрощаться и завтра, я договорился посмотреть фильм с друзьями.       — Какая разница когда вернусь? — от обиды саднит в носу. — Мы знакомы с твоих девяти лет, за такое не полагается скидка?       Экран телефона гаснет и вместе с ним тает надежда. Чан смотрит внимательно, невидимыми пальцами перебирает каждую косточку в теле напротив, делает слепые выводы.       — С нашего знакомства до того момента как я уехал в Австралию, прошло едва четыре месяца. Мы знакомились заново, когда увиделись через девять лет.       Сказанные слова острыми ножами разрезают сердце на ломтики, впиваются в лёгкие, задевают воспоминания искажая их до неузнаваемости.       — Я не могу проводить время только с тобой, не будь эгоистом.       Чонин всегда сравнивал детские воспоминания с яркими кристаллами: они сверкают в солнечных лучах, нагреваются в руках и остаются прозрачными — незамутнённые чем-то плохим. Девятилетний Чан запал в воспалённом мозгу яркой картинкой: очаровательная улыбка с ямочкой, доброта в глазах и искреннее желание помочь. Девятнадцатилетний Чан отличался разве что только ростом да голосом.       Пока Крис набивал шишки в Австралии, младший даже не вспоминал соседа-спасителя. Но стоило тому вернуться, планета сделала полный оборот: Ян вновь напомнил своё имя и будто не существовало этих восьми лет без.       Кристаллики воспоминаний звенели, отбрасывали радужные блики вокруг. А потом оказалось, что Чан подобные чувства не разделяет.       Чонин уехал не попрощавшись. Проглотил признание и больше не вёл себя как «эгоист». Со временем перестал писать, избавился от фотографий на телефоне, но сердце не сдавалось — ему не прикажешь.

✧✧✧

      — Ты похож на лису во время смеха, — безапелляционным тоном заявляет Сынмин, когда парни шатаются по базару в Пусане. — Это из-за солнца?       — При чём тут солнце?       — У Чана так же.       — Зато он походит на тесто, когда просыпается, — бубнит недовольно Чонин, а у самого в груди растекается пузырящееся масло.       Сынмин смеётся так громко, что окружающие оборачиваются.       После реплики старшего внимание неосознанно цепляется за улыбку Чана дольше обычного. Чонин сопротивляется, изо всех сил держится подальше — дорожит обретённым за девять месяцев безразличием. В прошлый раз произошло то же самое: приехал переполненный равнодушием и растерял всё до последней капли, стоило Бану приветливо улыбнуться. Умудриться так вляпаться — надо уметь.       Чан яркой вспышкой разделил жизнь на «до» и «после», Чонин очень бы хотел вернуться и всё исправить, только вот не знает как. Тяжеловато забыть человека, которого никому не под силу переплюнуть.       У старшего глаза цвета высушенного табака и такого же оттенка волосы. Порой казалось, что Чан проживает в ином мире: замирает в неестественной позе, глядя куда-то вдаль, блуждает в лабиринте собственных мыслей. Рядом с другими — душа компании. В блестящих зрачках никакого намёка на потерянность, безграничная заинтересованность в происходящем вокруг.       Приехавший из Австралии Бан будто вернулся с трещиной на душе. Ян приглядывался со всей внимательностью, но пока рядом был кто-то — ничего увидеть не получалось. Чан вбирал в себя тепло летних дней и охотно отдавал его нуждающимся.       Возвращение Сынмина в Сеул следующим утром висит над головой дамокловым мечом. Чонин понимает: как только друг уедет, Чан перестанет появляться на пороге с глупыми предложениями.       Приземляясь в траву на заднем дворе (она разрослась неприлично, валяться в такой — удовольствие) Чонин довольно вздыхает. Ветер добирается только до кончика носа, задевает его ненадолго и пропадает. Сынмин балуется с купленными на базаре мыльными пузырями. Прозрачные шарики тут же улетают ввысь и сливаются с закатным солнцем.       — Чан осенью собирается домой, — вклинивается Ким в тишину. — Насовсем.       Мысли зависают, мир непроизвольно обостряет углы и тут же продолжает существовать как ни в чём не бывало. Сынмин выдувает ещё несколько пузырей, говорит спокойно:       — Он собирался уехать в прошлом году, но остался. В этот раз не передумает.       Глядя в небо, Чонин помалкивает. Хоть и подмывает узнать подробности: почему передумал, почему осенью, а как же дом; но всё это не спросишьу Сынмина. Для Яна такими вопросами лучше вообще не интересоваться.       — Мне ничего не говорил, — звучит недостаточно безразлично.       Бан безусловно любит Корею, но банальным «домом» никогда не называл, пусть родился и рос тут до почти десяти лет. Чонин не помнит родителей Чана. Кажется, что у старшего не было даже бабушек и дедушек. Друзья так же остались лишь номинально. Причин вспоминать Корею не существовало, возвращаться тем более.       — Прекрати избегать его. Время пролетит незаметно.       — Никого я не избегаю, — ворчит Чонин, поднявшись с травы.       Ким вздыхает, поджав губы отрицательно качает головой. По его пальцам стекает пена, но с пузырями друг не расстаётся.       — Поэтому неотрывно смотришь на него при любом удобном случае? Надо сказать, выглядишь в такие моменты будто вот-вот расплачешься.       У младшего краснеют уши и схватившись за поломанную ракетку, он решает защищаться.       — Не знал, что смотреть на людей — теперь что-то запрещённое.       — Ты п-я-л-и-ш-ь-с-я, — тянет по буквам Сынмин. — Чан дорожит тобой.       — Дорожит? — ракетка опускается к земле, и Ян усмехается. — За две недели он ко мне обратился пять раз, три из которых: «Сынмин ещё не проснулся?»       — Мне известно другое. — Ким обтирает ладонь о потёртые джинсовые шорты и туже закручивает крышку. — Раньше ты ходил за Чаном, как за мамой-уткой, вечно звал куда-то и не замолкал.       — Люди меняются.       — Люди меняются, — кивает Сынмин, — а отношение к другим так просто — нет. Чан уверен: есть причина, из-за которой ты больше не хочешь с ним общаться. Только вот — она отсутствует.       Чонин понимает, что проиграл ещё в тот момент, когда решил оправдаться. Но признаваться в наличии собственных чувств — билет в один конец. Будто если не произносить вслух, всё не так реально. Гордость, впившись зубами в глотку, съедает рвущиеся наружу слова.       — Мы знакомы всего ничего, откуда тебе знать каким я был раньше. Да, ходил по пятам, потому что считал близким другом.       Сынмин забирает ракетку, прислоняет обратно к стене дома, словно действительно переживает что Ян воспользуется ей не по назначению.       — Ничего ведь не изменилось.       Ким заглядывает в глаза с ободряющей нежностью, чуть улыбается, будто разговаривает с трёхлетним ребёнком, который только что узнал правду про Деда Мороза.       — Так и есть, — младший не лжёт, в очередной раз перебирает воспоминания, натыкается в груди на дыру вместо сердца. — С ним всегда было и будет легко, наверное, поэтому привязался, да? Только вот есть ещё одна переменная: для Чана я никогда не был близким другом.       Закатное солнце касается крыши домов, отражается в стёклах тёмно-розовой пеной. Вдалеке шумит море, кричат чайки и изредка ветер доносит на себе голоса. На кухне пахнет готовым рисом с моллюсками.       — На гарнир ракушки, — кривит губы младший, — терпеть их не могу.       — Чонин, — вновь начинает Сынмин.       Копается в чужой душе будто в песочнице, совсем не подозревая, что у некоторых внутренний мир похож на запылённый антикварный магазин.       — Пошли, тебе ещё вещи собирать, — новых попыток не следует.       Ким перебирает одежду в сумке, укладывает между слоями шорт купленные сувениры. До Пусана час на машине, сверху ещё три на поезде с мягкими сиденьями, и ты в Сеуле. Во время ужина родители зазывают приехать следующим летом, Сынмин конечно же соглашается, поглядывает косо на Чонина, но больше не лезет.       — Камень, ножницы, бумага, — отбивается ритм.       Ян выкидывает камень, когда против него три бумаги — будто сговорились. Наказание — мытьё посуды.       Плоская сковорода, на которой щёлкались моллюски, оттирается плохо. Чонин елозит из стороны в сторону металлической щёткой, клянётся купить посудомоечную машину, как только окончит университет и найдёт работу. На пятом блюдце с улицы слышится голос Чана. Ян не оборачивается, продолжает намывать тарелки с нерушимым равнодушием. Родители слышатся одинаково расплывчато, зато вот Бан будто отвечает в тишине:       — А я за Сынмином, — один вздох Чонин всё же упускает, на корне языка отдаёт солью.       Мама радушно предлагает Чану домашней еды, старший неловко отказывается. Возможно, слышит, как Ян скрипит зубами и вместо чистой тарелки подсунет грязную, если Бан сядет за стол.       Сынмин возвращается спустя час, кидает Чонину цветной леденец в прозрачной упаковке — значит гулял где-то на пляже.       — Виноградная, — поясняет Ким, — глюкоза.       — Дружить с тобой слишком вредно, в следующий раз принеси молока.       Друг только чуть хмыкает, беззлобно закатывает глаза, вместе с зубной щёткой уходит в ванную.       В комнате теперь веет мёдом — Сынмин притащил на хвосте, от Чана всегда пахнет сладостями. Ненужные мысли вновь просыпаются, ворчливо потягиваются, прогоняют спокойствие, шумят в зыбкой тишине.       Чонин утыкается в телефон, концентрирует внимание на шуме воды, вопль набатом стучит в висках. Не стоило приезжать, с каждым разом становится только хуже. Ян сойдёт с ума в собственной постели из-за парня, живущего в соседском доме — абсурд.       К тому времени, когда Сынмин заканчивает, младший лежит уткнувшись в стенку — старательно прикидывается спящим. Ким то ли верит, то ли решает больше не влезать в чужую голову.       Спастись от самого себя не получается — сон не идёт. Чонин думает о чём-то отстранённом, но спустя пару минут со щелчком возвращается к нежеланному началу. Боль будто живая вертится в желудке, жалит, яд цветными картинками будоражит сознание. Несчастье откусывает огромные куски от настоящего, но хуже другое: яркое прошлое под натиском клыков и зубов меркнет.       Когда часы показывают за полночь, Ян вылезает из кровати. Перехватывает на кухне стакан воды — ком в горле ненадолго отступает. Кожаная обивка приятно поскрипывает в тишине. Чонин залезает в кресло с ногами, обхватывает острые коленки в кольцо рук. Слёзы льются не настоящие: холодные, немного солёные. Боль всё ещё запрятана глубоко внутри, тело сковывает усталость. Тяжелее всего вечно сражаться с самим собой.       Вдох получается рваный, трясущимися руками Ян тянется к стакану, металлический привкус после пары глотков становится только сильнее. Под счёт глоток, на три — выдох, на пять — нервы сдают.       Чонин поднимает глаза к небу, натыкается на свет окон соседского дома. Чан предпочитает существовать в ночное время и сейчас наверняка занят чем-то. Так близко, но при этом всё равно далеко. Слёзы скатываются по щекам, задерживаются на подбородке и капают на ворот тёмной футболки.       Ян не помнит, когда в последний раз плакал, даже в этот момент не до конца сможет объяснить почему. Тоска по давно забытому невидимой вуалью облепила сердце.       Вместе с первыми комарами Чонин возвращается в комнату. Зарывается носом в подушку, наконец засыпает без сновидений. Утро наступает непозволительно быстро.       — Может останешься? — интересуется младший, Сынмин отрицательно качает головой.       — Дедушка за шкирку вытащит отсюда.       Чонин только недовольно морщится. Дед Кима сколотил собственный бизнес и успешно развил его в корпорацию. Несмотря на то, что должности по наследству не передаются, Сынмина всё равно ждал выбранный за него путь.       — Не представляешь, как расстраивает тот факт, что общежитие не работает в каникулы.       — Тебя не гложет совесть? — бухтит Чонин из-под одеяла. — Ты родился и вырос в Сеуле, но вдруг оказался первым в списке на получение комнаты в общежитии.       — Если бы мог улететь на Луну от семьи, то так бы и поступил.       Первое, что Чонин увидел в Сынмине — уверенность в собственных действиях. Ким успешно играл на два фронта: подыгрывал дедушке и истеричной матери, уверяя их в готовности принять всё, что ему приготовили. Но при этом сам выбрал университет, специальность и тихо готовился пропасть с семейного радара, как только учёба останется позади.       Взращенный в тотальном контроле и холодности, Сынмин умело считывал чужие эмоции, но своих не растерял. Странный сосед по комнате с надменным выражением лица и выглаженными рубашками оказался громко смеющимся, порой безумным парнем на год старше.       Пока родители Чонина тискают Кима на прощание, младший ждёт на террасе. О ночной истерике напоминает полупустой стакан. Чем заниматься, когда Сынмин уедет — большая загадка.       — Чёртова общага, — бубнит Ян.       — И я о том, — раздаётся рядом, — пошли, провожатый.