Следующим летом

И это так похоже на самоубийство, Только вот верёвки не видно. Run — Daughter

      — Сегодня та бабушка продаёт жареного кальмара у пляжа, — тянет Сынмин. — Готов обменять весь Сеул на одну порцию.       — Кальмар воняет, — тут же отрезает Чонин.       Дни без Кима проходят в удручающей тишине. Пляж для прогулок слишком большой. Валяться в траве под прямыми лучами солнца не хочется. А комната будто сжалась до размеров кровати.       — Ты должен ценить жизнь вблизи с морем.       — Ценю уже двадцать лет к ряду.       По другую сторону раздаётся противный писк, и картинка пропадает. Сынмин активно проживает дни офисного клерка, разбавляя душную атмосферу редкими видеозвонками. К тому моменту, когда поступает новый звонок, Чонин перерыл половину чулана в поисках мусорных пакетов на размер больше.       — Что на этот раз?       — Документы, — устало бормочет Ким, — завтра встреча со спонсорами: дедушка хочет, чтобы я подготовил отчёты по продажам, составил очередной план, на который никто не взглянет и приехал в костюме с галстуком.       — Звучит как взрослая жизнь.       — Синоним смертельной тоски.       — Жду в гости на выходные, — приглашает Ян, зная, каким будет ответ. Сынмин лишь вымученно улыбается в камеру и кивает.       Сквозь поднятые шторы пробиваются солнечные лучи, делят комнату на две неравные части. В золотых полосах света плавает пыль, опускается на подушку и вновь взлетает, подгоняемая ветром. Жара, будто живая, облепила каждый сантиметр тела, лёгкой испариной живя на ладонях, ощущаясь вечной сухостью в горле.       — Зачем столько мусорных пакетов? — прерывает тишину Ким.       «Столько» — это три, но Ян не язвит.       — Хочу выкинуть барахло из стола, и передвинуть кровать.       — Конец солнечных ванн?       — Если под ними подразумевать температуру, как на сковороде при жарке котлет.       — Кровать одному не сдвинуть. — Чонин только кивает, продолжает разбирать стопки ненужных школьных тетрадей. Не замечает, как по лицу друга расползается хитрая ухмылка. — Попросишь Чана помочь?       Младший замирает на секунду, утыкается недовольным взглядом в экран телефона.       — Нет.       — Не говори, что игнорируешь его всё это время.       — Не скажу, — ёрничает Чонин.       Чана он, на самом деле, видел. Даже поговорил пару раз, поэтому теперь делает всё, чтобы подобных ситуаций не повторилось. Когда рядом находится только Бан, мир под опасным углом накреняется, а Ян совсем не хочет знать насколько больно падать, если вдруг земля под ногами перевернётся окончательно.       Следующие тридцать минут проходят в относительной тишине, которая перебивается редкими, не связанными предложениями и комментариями Сынмина. Стол передвинуть оказалось не так уж и сложно, а вот кровать под натиском не сдалась.       Когда приходит время прощаться, Ким оживлённо желает удачи и обещает набрать позже.       Вытащив из холодильника упаковку сока, Чонин раскладывается звездой на полу в гостиной. Солнечные лучи находятся тут как в клетке: отражаются от поющих фуринов, бьются о закрытые окна и тают в ворсистом ковре. Кондиционер натужно крутит пыльный воздух — даря приятную прохладу.       Ян любит эту комнату — маленький волшебный остров. Через панорамные окна с обеих сторон вид открывается на два совершенно разных мира. Тихий задний двор с лужайкой, поломанной ракеткой и покосившимся гамаком, оживает в пасмурные дни. Беседка с обеденным столом, заборчик вдоль которого разрослись цветы и кожаное кресло на террасе для жарких дней — с другой.       Кондиционированный воздух облизывает кожу, отчего шея покрывается мурашками, но Чонин продолжает лежать будто приклеенный. После яблочного сока хочется есть, а в лёгких рождаются смешки. В начальных классах Ян делал уроки прямо тут — посреди гостиной — и от усталости засыпал в обнимку с тетрадями. Закрыть глаза, увидеть прошлое на ладони, вернуться в него и надавать себе же оплеух.       От снов наяву отвлекает давно не оживающий дверной звонок. На секунду Чонину мерещится, что он взаправду вернулся на десять лет назад.       — Открыто, — бубнит Ян, с неохотой отрывая тело от ковра, — кто вообще пользуется звонками?       На кожаном кресле снаружи расположился Чан. Младший кидает испуганный взгляд на соседские окна, плотно задёрнутые темными шторами, и тут же вопросительно подымает брови. Собственный язык вяжет узлом.       — Сынмин сказал, что тебе не помешает помощь.       Бан крутит в руках потёртую на краях кепку и смотрит слегка виновато.       — Помощь нужна мне, но узнал ты это от Сынмина? Определённого ничего подозрительного.       — Я писал, но ты не ответил, — пожимает плечами Чан.       — Нормальный человек после такого бы не пришёл проверять в чём дело, — старший чуть хмыкает — видит в колкой реплике детскую обиду, совершенно не задумываясь о невидимом вопросе, скользящем между слогов. — Помощь не нужна, спасибо.       — Чонин… — на выдохе зовёт Чан, и Ян замирает. Собственное имя оглушает будто выстрел. — Что я сделал не так?       Простая реплика, но описывающая Чана лучше любых прилагательных. Чонин никогда не встречал кого-то подобного: непоколебимо уверенного в том, что он портит окружающие его вещи, добавляет в совершенство изъяны. Поэтому если что-то рушится — причина всегда очевидна.       Ян сжимает переносицу пальцами. На корне языка вновь селится солёная пена.       — Ты ничего не портил, — ни капли лжи: ведь ничего не существовало.       Чан смотрит прямо в глаза, подбирает в уме правильные слова, продолжает копаться, чтобы понять, когда оступился.       — Знаешь ведь, что всегда можешь написать, если что-то случится?       — Мне не пятнадцать, хён. Со своими проблемами разберусь сам.       — Я хочу помочь, потому что мы — друзья.       Чонин лишь усмехается, в груди тлеет детская влюблённость. Вместо свежих дров наивная вера на лучший исход.       Сынмин прав — время уходит. Следует насладиться последним летом, потому что следующее может не наступить вовсе. Переступить через себя, воспользоваться чужой добротой и получить желанные минуты рядом — так легко. Но детский голосок в голове продолжает твердить, насколько это неправильный поступок. Чан бы так никогда не поступил, а Чонин очень хочет быть таким же хорошим.       — Мне нужно передвинуть кровать. — Наклонив голову вбок, Бан удивлённо моргает несколько раз. — Пошли, чего расселся.       Когда жара остаётся за входной дверью, сердце отбивает тревожный ритм. Старший позади ощущается физически.       Привычная комната кажется слишком маленькой для двоих. Плотные пакеты, набитые бумагой и перемотаны канцелярскими резинками. Ковёр смотан в рулон и убран к стене, на его краю сбитая в ком пыль. Телефон валяется на столе — поэтому Чонин и не слышал.       Чан тянет губы в лёгкой улыбке, делает несколько шагов вперёд. Время замирает на секунду, и этого достаточно, чтобы дыра в груди вновь напомнила о себе.       — Совсем ничего не изменилось.       — Я тут вообще-то не жил со школьных времён, — бубнит младший.       Бан подходит к окну, скользит пальцами по деревянной раме, окидывает взглядом стол и скатанный ковёр. Оба провели в этой комнате много времени вместе. Старший помогал с английским, Чонин взамен поил газировкой и кормил маминой едой. Дежавю заменяет воздух, дышать такой смесью — опасно для сердца.       — Кровать к соседней стене, на её место стол.       — Не проще повесить тёмные шторы?       — Не проще.       Чан с улыбкой поднимает руки кверху. Оглядывает кровать с разных углов, задумчиво глядит по сторонам и подойдя ближе, выдаёт:       — Для начала предлагаю развернуть спинкой к двери. Возьмёмся вот тут и… — дальше Чонин не слушает. Только успокоившееся сердце вновь просыпается, гонит по телу волну жара, оседая на щеках и шее красными пятнами. — Чонин?       — Давай просто быстрее закончим.       Чан вглядывается в чужие глаза с особым пристрастием, пытается разобраться в резкой смене настроения, снова копается, уверенный, что сделал что-то не так.       Ян к кровати подходит неохотно, старший близко настолько, что локти соприкасаются, кожа электризуется до мурашек. Может быть, голова кружится, потому что отвык. Или в мозг ударило осознание собственной влюблённости. Чонин лишний контакт не любит, предпочитая проявлять привязанность чем-то более ощутимым, но с Чаном всё неизменно переворачивается с ног на голову.       Спустя десять минут кровать обретает новое местоположение. Со столом получается разобраться ещё быстрее.       Бан, запыхавшись, валится прямо на пол, звонко ударяется лопатками о паркет. Без ковра звук болтается в воздухе, как шарик перескакивает от стены к стене, пока не вылетает в открытое окно. Мираж прошлого ещё гуляет вокруг, стремится нарушить внутреннее равновесие.       — Отсюда видно окна моей комнаты, — бормочет Чан. Сказанное ни для кого не откровение.       — Я не вижу, — зачем-то отвечает Чонин, — с этого угла обзор как со дна колодца. Старший переворачивается на бок, вновь смотрит с едва проглядываемой на дне зрачков виной.       — Поэтому передвинул, да?       Чонин моргает несколько раз, переводит взгляд на Бана, взвешивает все за и против. Грубить сил совсем не осталось, даже если очень хочется.       — Нет, солнце по утрам достало.       Ян и правда не думал о соседских окнах. Они маячат перед глазами так долго, что давно незаметны. Каждодневно дарят капельки боли, тело привыкло и перестало реагировать.       Чан ведёт себя как ребёнок: спросил и сам ответил. Вечно задавал окружающим такие же наводящие вопросы. Упорно игнорировал неподходящие ответы, зато охотно верил в то, что гармонировало с выстроенной им теорией — собственными руками копает себе яму.       Внизу тихо поют Фурины. Первый этаж оживает звуками, гонит ненавистную память о прошлом вон.       — Чонин, — зовёт мама, постукивая пальцами по деревянным перилам.       — Видимо, мне пора. Передавай привет Сынмину.       Младший чуть улыбается, на выходе из комнаты забирает пакеты с мусором. А Сынмина закопает на заднем дворе, как только сможет до него добраться.

✧✧✧

      Выходные лениво сменяют друг друга. Чонин впервые за долгое время не чувствует в груди свербящую пустоту. Сынмин извиняется несколько раз, но Ян с особым упорством продолжает его игнорировать. Не желает признавать, что присутствие Чана приносит боли в разы меньше, чем его отсутствие.       В солнечный понедельник Чан вновь объявляется на пороге, в этот раз без чужой помощи, но легче от этого Чонину не становится.       — Привет? — Ян только вопросительно выгибает бровь, сжимает ручку двери, будто ей под силу удержать от безрассудных решений. — Не хочешь прогуляться с нами?       — С нами? — Чан распадается на улыбку до ямочек: настоящую, яркую, ту самую, как из детства. Отступает чуть назад.       На ступеньках дома напротив парень. Подперев подбородок руками, впивается колким взглядом в душу, с первой секунды понимает, что творится в незнакомом сердце. Весь в чёрном, похожий на смерть больше, чем на человека.       — Это Чанбин.       Парень чуть оживает, кивает в ответ, растягивая губы в лёгкой улыбке. Нетерпеливо ёрзает, но так и не подходит, будто боится спугнуть.       — Вас что, в одном спортзале растили?       — Это второе, на чём мы сошлись, — смеётся Чан. — Пойдешь?       Ян ещё раз окидывает Со взглядом, прикидывая насколько неловко пройдёт вечер. Пару лет назад Чонин готов был отдать всё, ради таких минут.       — Пойду, — уступает младший.       Чан вновь по-детски улыбается, прячет руки в карманах толстовки, от себя девятилетнего совсем не отличается. У Чонина из-за подобных миражей лишь сильнее крошится сердце, обида белёсой дымкой окутывает каждую клеточку тела. Ведь кто-то с первых секунд заслужил именно эту улыбку Чана.       Вблизи Чанбин не кажется таким устрашающим, но Ян всё равно разглядывает его украдкой. Со либо не замечает, либо игнорирует.       Чанбин невысокий, но громкий, настолько, что его смех пугает в воде рыбу. Из-под кепки проглядываются тёмные кудри, гораздо гуще, чем у Чана. Разговор между ним и Баном скачет с темы на тему, сменяется шутками и периодическими криками Со. Чонин вслушивается, но неизменно путается в именах, теряется в датах и в итоге позволяет двум голосам облепить его. Шагает в такт, поглядывая на смеющегося Чана.       Чанбин активно жестикулирует, подталкивает локтем, вспоминая неловкие истории. Каждый взгляд, реплика или улыбка безмолвно доказывают: Со знает Бана вдоль и поперёк.       — Сколько вы знакомы? — Ян отрывается от песка под ногами неохотно. Отвечает, потому что Чан молчит.       — Чану было девять, а мне пять. Не беря в учёт время в Австралии и последние два года, что я уже здесь не живу: всего шесть.       — Дольше, чем со всеми нами, — задумчиво тянет Чанбин. Ян кивает. От детства в Корее у Чана сохранилось лишь две вещи: родительский дом и преданность Чонина, перемешанная с безграничной влюблённостью. — Даже дольше, чем с Феликсом. Чонин старательно пропускает новое имя вслух. Отсчитывает по третьему разу шаги до десяти, позволяет двум голосам смешаться с прибоем. Феликс — звучит слишком по Австралийски, чтобы не сложить два и два.       Глупо думать, что такой, как Чан, будет один. Ещё в школьные годы Ян регулярно прятал старшего у себя в комнате, пока приток заинтересованных не пошёл на спад. Время шло, Бан обрастал друзьями и связями, а Чонин будто навсегда остался где-то позади, всё ещё тот же пятилетний ребёнок, которому бессмысленно доверять секреты, ведь он не понимает их ценности.       Прибрежная дорожка постепенно заворачивает к домам, солнце окончательно теряется в воде, позволяя ещё едва заметным звёздам появиться на небе.       Когда Чанбин останавливается у одного из домов, Чонин чувствует в ногах приятную усталость, а на сердце лёгкость. Со, пусть и вызвал в самом начале лишь недоверие, спустя всего час убедил в обратном. За суровым взглядом, чёрной одеждой и безграничной любовью к рэпу, оказался добродушный парень, с громким смехом и мягким нравом. Чанбин — надёжный, всепонимающий и поэтому всепрощающий. От мысли, что рядом с Чаном такой человек спокойнее.       — Загляни напоследок, ладно? — на выдохе произносит Со и поворачиваясь к Чонину, поддеваем его локтем. — И ты приходи.       Чан хитро усмехается, притягивает в объятья, похлопывая по спине. До ушей доносится едва слышное:       — Спасибо, Бин.       Дорога обратно проходит молча. В ушах перекатывается звон, Чонин еле сдерживается от того, чтобы потрясти головой. Море плещется вдалеке, зазывает замедлить шаг: остановиться, замереть напротив навечно. Чан шагает рядом почти бесшумно, смотрит прямо перед собой, лишь изредка улыбаясь каким-то своим мыслям.       Домой не хочется: там, в четырёх стенах, поджидает тошнотворная тоска. На ужин карри и расспросы Сынмина с обязательными честными ответами, от которых всё тело идёт трещинами. Тёплый ветер цепляется за оголённые локти, приносит на себе запах жареных морских тварей. Впервые за долгие годы Чонин хочет, чтобы лето наконец закончилось.       — Ты чего? — удивлённо интересуется Чан, когда Ян замирает напротив пирса.       — Не хочу домой, — звучит очень по-детски. Чонин морщится из-за собственных слов, сбегает от неловкости поближе к пластиковым лодкам.       Скамейка влажная и холодная, но младший всё равно садится. Смотрит в тёмную пустоту, прислушивается, как парусник покачивается на волнах и чуть бьётся бортом о металлический край пирса. Бан спустя пару секунд появляется рядом, присаживается на прорезиненную дорожку, опираясь о скамейку спиной.       — Замёрзнешь, — оповещает старший и вновь замолкает.       Так было всегда: Чан знает, в какой момент не следует приставать с расспросами. Безмолвно находится рядом, улыбается, будто ничего не произошло. Помогает тем, что принимает других такими, какие они есть. Неудивительно, что вокруг него собираются люди. Глупо верить, что Чонин заслужил, любовь такого человека как Чан. Рядом с водой ветер прохладнее, с каждой минутой по телу расползается всё больше мурашек.       Чан, чуть поёрзав, придвигается ближе. Коротко вздохнув, виском упирается в колени младшего.       Запертый в ловушку времени Чонин замирает. Ждёт. Сосредоточенный лишь на этом моменте. Всплески остывающего моря, пластиковая лодка, далёкие отзвуки проходящих вдоль берега людей и запах жаренной в масле еды — всё пропало, будто не существовало. Несколько секунд, и мир возвращается на круги своя, но младший не уверен, что сам остался цельным и не распался на атомы.       Чан — тактильный, порой даже слишком. Смеясь, мог ненароком схватить. На прощание и встречу обязательно обнимет. Чонин вечно недовольно морщил нос, поскорей отстранялся и бурчал. Следовало беречь те дни как самое драгоценное. Впитывать прикосновения, запомнить, будто они не остались шрамами на тонкой детской коже и продолжат сопровождать до смерти.       Младший сжимает пальцы в кулаки. С трудом возвращает взгляд в темноту напротив. Руки зудят от желания зарыться в тёмные кудряшки, нутро поёт о том, как правильно такое прикосновение будет ощущаться.       — Хочешь нырнуть? — Бан чуть отклоняется в сторону, смотрит из-под опущенных ресниц, тянет губы в улыбке.       — А?       — Вода тёплая, — отвечает Чан, будто этого достаточно для объяснения спонтанного желания.       Ещё в те дни, когда комната на втором этаже делилась вместе с Сынмином, он часто предлагал наведаться к морю посреди ночи или рано утром. Но Ян не раздумывая, отказывался.       — Хочу.       Решение на выдохе вырывается из лёгких ещё до того, как успевает обдуматься по второму, а затем и третьему кругу. Правила и запреты, которые Чонин выстроил для себя по приезду, опять рассыпаются на мелкие песчинки.       Ян вскакивает резко, уверенно смотрит на старшего сверху вниз, будто собрался на заклание, а не нырять в тёмные волны. Покачав головой, Чан направляется к воде. Прохладный ветерок забирается не только под футболку, но и в мысли: отгоняет подальше от моря. Но Чонин шагает вперёд как никогда уверенно. Вода — совсем не его стихия. Несмотря на то, что море по пятам с самого детства, подружиться с ним не получалось.       Чан стягивает кроссовки, рядом падает футболка. Младший, сглотнув, следит за движущимися под кожей мышцами, подмечает небольшой шрам на лодыжке и тут же утыкается глазами в песок.       — Прямо так? — по-доброму усмехается Чан, кивая на Чонина.       — Тебе-то какая разница, — бубнит Ян и всё же снимает потасканные кеды.       Остывший песок не внушает доверия. Волны накатываются друг на друга, оставляя после себя белую пену. В тёмном море отражается небо, звёзды плавают и тут же скрываются, если попытаться их поймать.       Чонин заходит в море следом за Чаном. Ступает след в след, словно находится в густой чаще и отклониться на пару сантиметров — смертельно. Годы идут, а привычки остаются такими же. Когда вода касается подбородка, Бан разворачивается.       Джинсовые шорты сковывают движение, а свободная футболка расплывается в стороны от тела.       — У меня в кармане десятка, — запоздало вспоминает Чонин.       Переведя округлённые глаза на друга, Чан начинается смеяться. Звук теряется в пространстве: пытается не то утонуть, не то взлететь, но вместо этого остаётся вокруг. Заползает в уши, непостижимым путем добирается до сердца.       Чан смеётся искренне и от всей души. Зрачки наполнены звёздным светом и радостью, у глаз расползаются крохотные морщинки, в ямочку на щеке хочется ткнуть пальцем.       — Терять, так терять, — ухмыляется Бан. — С головой?       Чонин уже. Втрескался по уши, увяз так глубоко, что и не вытащить.       Старший отплывает на расстояние вытянутой руки. Втягивает в лёгкие воздух и исчезает под водой. Море ломкими кругами идёт в том месте, где Чан нырнул. В темноте не видно дальше носа.       Вода обволакивает, заключает страдающее тело в нежные объятья, покачивает из стороны в сторону, понемногу унося от берега. Ян задирает голову к небу, звёздное полотно кажется бесконечным. Темнота на горизонте будто утолщается, впору подумать, что ты спрятан под куполом стеклянного шара.       Скажи кто, что этот мир и правда ненастоящий, Чонин только обрадуется. Всему происходящему подходит именно такое объяснение.       За лодыжку, а следом и за икру, хватаются цепкие пальцы. Ян оказывается под водой с головой, а вынырнув, принимается отплёвываться. Чан вновь заливисто смеётся, откидывает мокрые волосы со лба. Продолжает придерживать за талию, настолько близко, что даже в темноте можно разглядеть несколько бледных веснушек у глаз. Руки у старшего тёплые, гораздо теплее морской воды.       Чонин знает, что поплатится за этот вечер уже завтра, как поплатился когда-то за своё детство. Чан рано или поздно ускользнёт, как не держи. Потому что им двоим предписано оказаться по разные стороны моря и этого не изменить.