Следующим летом

Я думала, может он

Сможет забрать меня домой.

Но он больше не узнаёт меня.

Home — Daughter

      Втягивая никотин, Чонин наклоняет голову в сторону и вновь истерично хмыкает. Точно рехнулся. Другого объяснения попросту не существует.       Несмотря на холодный ветер, Чан в толстовке и потёртых джинсах. В руках телефон и брелок автомобильных ключей. Непривычное волнение в глазах, губы растянуты в нервной улыбке и сожжённые до цвета бумаги кудряшки. Будто вылепленный из разрозненных воспоминаний.       Стряхивая под ноги пепел, Чонин неуверенно произносит:       — Ты же в Пусане?       И, видимо, Чан всё же настоящий, потому что его голос неприятно разрезает грудь на части.       — Повезло разобраться с документами быстрее.       «Повезло».       Закрыв глаза, Чонин затягивается до горького привкуса и медленно выдыхает. Ему нужно совсем немного времени, чтобы осознать происходящее. Воскресить в памяти услышанные слова и на их основе дорисовать окружающий мир, дабы не задавать вопросы.       Холод бетонной стены давно забрался под тонкую рубашку, из-за него по коже ползут неприятные мурашки, но Ян подниматься и не думает. Усталость опутывает запястья, дурманит мозг не хуже алкоголя и никотина.       — Где остальные?       Открыв глаза, младший упирается немигающим взглядом в Чана, но долго не выдерживает.              — Позвони мне. Телефон должен быть у Сынмина.              Разглядывая ладони, Чонин поочерёдно загибает пальцы, сжимает кулак и разжимает, концентрируясь на напрягающихся мышцах. Аккуратно касается горла, кожа в тех местах, где расцветают яркие засосы, полыхает и едва ощутимо ноет.       — Снаружи, — выдыхает Чан в трубку. — Он со мной.       Протягивая руку Чонину, Бан беззлобно интересуется:       — Сколько выпили?       Ян звонко смеётся, зачёсывает назад растрёпанные волосы и опершись о стену, поднимается без чужой помощи. В организме от выпитого алкоголя ничего не осталось ещё в ту секунду, когда младший шагал по лестнице вверх, сжимая руку незнакомого парня. С которым же и переспал, представляя перед глазами совершенно другого.       И Чонин может выплюнуть произошедшее прямиком Чану в лицо. Соорудить из случившегося болезненное предложение, вспороть, как ножом, грудину и добраться до сердца. Потому что в этом весь Бан — будет видеть свою вину даже там, где её нет.       Но сделав пару шагов навстречу, Ян молча замирает на расстоянии вытянутой руки.       Чан смотрит всё так же неуверенно. Скользит взглядом по лицу, опускается к шее и помятой рубашке. Его губы чуть приоткрыты и Чонин готов поклясться, что слышит чужое дыхание громче собственного сердца.       Дверь с шумом открывается, ударяется о бетонную стену и грохот музыки смешивается с ночной тишиной. Хёнджин с трудом передвигает ноги и едва удерживает на себе Сынмина и Чанбина. Видимо, именно он ответил на звонок.       — Помощь бы не помешала, — сипит Хван и Чан срывается с места. Подхватив Чанбина, впервые за недолгую ночь произносит недовольно:       — Давай найдём куда их посадить, я подгоню машину.       Прокручивая между пальцев зажигалку, Чонин безучастно наблюдает за попытками усадить Сынмина и Чанбина на бордюр. Куртка, наверное, осталась в клубе. Возвращаться за ней не хочется. Привычная отстранённость и безразличие медленно возвращаются на места.       Подойдя ближе, Ян тут же напарывается на недовольного Сынмина. Щурясь, он качает головой и трясёт пальцами у лица.       — Ну и? — фыркает друг. — Весь вечер сидел с тем парнем, а потом исчез.       — Мы переспали, — сухо заявляет Чонин, наблюдая за отсутствующей реакцией, и повернувшись к Хёнджину, задаёт тот же вопрос, что и Чан: — Сколько выпили?       — Достаточно, чтобы утром ничего не вспомнить.       Приняв протянутый телефон, Чонин обхватывает себя за плечи и упирается взглядом вперёд. Там, по другую сторону улицы, свободная парковка и одинокий автомобиль, к которому направляется Чан.       — Ты как? — аккуратно интересуется Хёнджин, поправляя ворот футболки Чанбина.       — Наверное, придётся вернуться за курткой уже завтра? — сухо отвечает Чонин.       Хван вздёргивает брови и перехватив ненадолго взгляд Яна, отворачивается первым. В отличие от других не пытается продолжать бессмысленный разговор.       Застегнув верхние пуговицы на рубашке, младший проходится пальцами по волосам, стискивая их до боли. Он сделал, что сделал и момент не вернуть.       — Спасибо, что присмотрел за ними.       — Ерунда, — пожимает плечами Хёнджин, — они много болтали.       Когда Чан тормозит у обочины и не заглушив машину, выбирается наружу, Чонин закусывает щёку изнутри. Придерживая дверь, поглядывает на недовольного Сынмина, который лениво открывает только один глаз и на появившуюся перед ним машину смотрит слегка туповато. Чанбин же просыпается, чтобы уверенно забраться внутрь и вновь вырубиться.       — Садись вперёд, — командует Чан, когда с ремнями безопасности покончено.       — Я пешком, — тут же выдаёт Чонин, разворачиваясь в сторону клуба.       — Залезай, — отрезает Бан, схватив младшего за запястье.       Руки у Чана тёплые, даже обжигающие. Хватка пусть и не болезненная, но крепкая, если вдруг Ян окончательно слетит с катушек и примется вырываться с боем.       — Общежитие закрыто до утра.       — Я подожду на улице.       — Слишком холодно.       — Буду прыгать, чтобы согреться.       Облизнув губы, Чан открывает дверцу машины и в этот же момент отпускает руку. Недовольное ворчание Сынмина доносится до ушей, смешивается с едва улавливаемым ароматом апельсиновой подвески на зеркале. Впервые за сутки Чонин не ощущает в лёгких клубящееся беспокойство, а ситуация кажется донельзя правильной. Настоящей и поэтому безобидной.       Может, Сынмин прав — Ян ведёт себя как ребёнок, который никак не определится, чего же он хочет.       Забравшись в машину, Чонин ощущает на себе цепкий взгляд Хёнджина.       Щёлкнув ремнём безопасности, Чан поправляет зеркало и вывернув руль для поворота, интересуется:       — Куда едем?       — Домо-о-ой! — радостно завывает Сынмин, вскинув кулак вверх, но так и не открыв глаза.       — Да, посмотрел бы я на твоего деда, когда заявишься в таком виде, — фыркает Хёнджин.       Барабаня пальцами по рулю, Чан кидает аккуратный взгляд на Чонина и на выдохе произносит:       — Тогда поступим следующим образом. У Чанбина достаточно места, Чонин может остаться и…       — С ними останусь я, — встревает Хёнджин. — Хочу увидеть, как они проснутся и пожалеют об этом.       — Я пришлю тебе видео, — закатывает глаза младший.       Чуть приподняв подбородок, Хван смотрит нечитаемым взглядом, давит в ответ молчанием. Чонин напор выдерживает, не собирается уступать, потому что тогда ситуация грозит окончательно выйти из-под контроля.       — Сынмин планирует сбежать, как только наступит лето, верно? После пятого бокала он не особо задумывался, с кем разговаривает.       На своё имя Ким не реагирует, уткнувшись Хёнджину в плечо, продолжает мирно посапывать. Поджав губы, Чонин скрещивает руки на груди и упирается взглядом в лобовое стекло. Снаружи мелькают фонари, редкий свет в окнах и бесконечные светофоры. Ян не до конца понимает, почему именно злится и на кого.       — Он не будет с тобой разговаривать, — отрезает Чонин.       — Тем не менее: я попытаюсь. Обещаю, Сынмин не начнёт задавать вопросы, когда проснётся. Если, конечно, не хочешь посвятить его в подробности.       Упорству Хвана, действительно, остаётся только завидовать. И даже не соглашаясь с ним вслух, Ян понимает: старший прав. Если Сынмин самостоятельно вспомнит, что именно рассказывал Хёнджину, то вновь соорудит из воздуха удобный ответ. Скроет правду за очередным представлением и от желания подружиться (которое навязал Чонин) придётся отмываться, как от грязи.       Чан, сидевший молча, ситуацию топит окончательно.       — Я остановился в квартире друга, там есть вторая комната.       Чёрт.       Действительно стоило остаться в общежитии и никуда не идти.       Молчание Хёнджин воспринимает как согласие. Чуть улыбнувшись, расслабляет плечи, из-за чего Сынмин недовольно бурчит и вновь пытается устроиться поудобнее.       Хван, зажатый с обеих сторон, сползает ниже. Упирается коленями в сидение и в таком положении явно долго не протянет, но всё равно не сдаётся. Аккуратно поправляет край куртки Сынмина и смотрит донельзя мягко.       Чонин отворачивается в ту же секунду. Закусив щёку изнутри, прогоняет прочь навязчивые образы. Они до слёз выжигают лёгкие, пропечатываются на коже витиеватыми тенями.       Такой же взгляд у Яна на фотографиях десятилетней давности. Надо быть дураком, чтобы не заметить искреннюю, будто местами детскую, заинтересованность. Которой достаточно крохотной искры, чтобы вспыхнуть и превратиться в любовь.       В конце концов, если Чонину хватило секунды, чтобы накрепко привязаться, значит, и другому хватит этого же времени.       Втягивая носом апельсиновый аромат, младший сглатывает вязкую слюну вместе с комом в горле.       Когда машина останавливается перед нужным подъездом, Чонин щёлкает ремнём безопасности, молчаливо наблюдает, как Чан сначала вытаскивает Чанбина, а затем помогает с Сынмином.       — Чонин? — окликает Хёнджин. — Спасибо.       Ян хмыкает, хлопнув дверцей посильнее, выбирается наружу. Задерживает взгляд на остановке вдалеке, но с места не двигается. Наблюдает, как старшие, с дополнительным грузом, ковыляют к подъезду.       Чан оборачивается, будто тоже догадывается, что Чонин мечтает сбежать.       В тишине двора урчание мотора — приятная мелодия. Младший ведёт пальцами по ручке двери, касается бокового зеркала и замирает у капота. Как только Чан окончательно решит проблемы с домом, то вновь улетит и в этот раз уже навсегда.       Чонин проходится по этой мысли ещё и ещё раз, но будто не в состоянии осознать происходящее до конца. Потому что Чан всегда находился рядом. Увидеть тайком, услышать отзвук смеха, случайно узнать, как обстоят дела от общих знакомых. Даже в дождливый день, когда признание наконец сорвалось с языка, Чонин будто не желал понять.       Ситуация настолько неправильная, что ещё немного и младший окончательно переломает себе трахею собственными руками. Не бывает вот так — когда безответно влюблён слишком долго. Это уже не любовь: привязанность, влечение, нездоровая фантазия. Глупость. Но не любовь. Потому что должна существовать точка, после которой ты останавливаешься.       Доставая смятую пачку, Ян накидывает себе из прошлого один балл: последняя сигарета оказывается кстати.       Медовым дымом давно пропитана кожа и волосы, но затягиваясь, Чонин каждый раз окунается в него будто впервые. Только теперь, когда Чан вновь рядом, Ян улавливает в воздухе синтетическую нотку дешёвого табака и понимает: сигареты едва ли пахнут тем сладким мёдом, который Бан получал в посылках из Австралии.       Писк подъездной двери и шум подошвы кроссовок об асфальт младший улавливает моментально, но с места не двигается. Вот что получается, когда не задумываешься об окружающих вещах и на долю секунды.       — Не знал, что ты куришь, — произносит Чан с едва заметной ноткой недовольства; или у Чонина вновь играет фантазия.       — Не знал, что ты водишь.       — В Австралии тяжело без машины.       Затягиваясь догорающей сигаретой, Ян улыбается уголком губ. Слишком смешно уж получается.       Чан рядом: с ним можно поговорить, прикоснуться и даже обнять — после боли, которую старший принёс, он не откажет даже в самых подробных мелочах, желая сделать «как лучше». Одновременно чувствуя лёгкость, Чонин тонет. Он рядом с тем, кого готов назвать смыслом жизни, но ему совершенно не нужен.       — Залезай в машину, — просит Бан в ту же секунду, когда сигарета гаснет — наблюдал.       Выкинув бычок в траву, Чонин упирается взглядом в кроссовки.       — Зачем ты приехал?       Скрестив руки на груди, Чан натужно вздыхает.       — Нужно подписать документы, а так как я единственный…       — Я не об этом спросил, — прерывает Ян. — Ты ведь знал, что пропустил выступление Чанбина. Да и он, кажется, едва верил, в твоё появление. Так зачем приехал?       Младший понимает, что ему лучше бы остановиться, потому что он закидывает удочку в пустоту и не получит ничего, кроме отвратительных последствий.       — Потому что хотел увидеться. Не знаю, когда прилечу в следующий раз и прилечу ли вообще.       Отрываясь от созерцания асфальта, Чонин обходит машину с другой стороны. Схватившись пальцами за ручку двери, поднимает неуверенный взгляд на Бана.       — Почему не сказал, что в Корее?       — Я ведь уже говорил: получилось разобраться с документами чуть быстрее. До сегодняшнего дня, не думал, что выберусь за пределы Пусана.       — Так и следовало поступить — остаться в Пусане, — бормочет Ян с кривоватой улыбкой на губах.       — Хватит, — устало просит старший, — что пытаешься из меня вытянуть?       — Правду, Чан. Пытаюсь понять, на какой чёрт ты приехал. Ведь только и делал, что рассказывал окружающим о возвращении в Австралию.       — Не знаю! — взрывается Бан. — Понятия не имею, ясно? Какая вообще разница зачем, куда или почему?       Втягивая воздух через плотно сжатые зубы, Чан отворачивается. Зарывается пальцами в волосы, задирает подбородок кверху и застывает. Ян буравит чужой затылок недолго, дёрнув ручку на двери, забирается внутрь.       За всё время младший видел Бана злым лишь несколько раз и никогда по собственной вине. Казалось, Чан в состоянии простить куда больше, чем следует.       Откинувшись на сиденье, Чонин задерживает дыхание и под счёт выдыхает. Сердце бьётся в горле, отдавая по мозгам короткими волнами боли. Закусив губу и вцепившись пальцами в собственное запястье, Ян сдавливает его, пока ощущения не концентрируются в одной точке. Под закрытыми веками скачут цветные огни, а рука постепенно немеет и лишь когда от режущей боли накатывают слёзы, Чонин расслабляется. Аккуратные следы полумесяцы тут же становятся тёмно-красными.       Извиняться Чонин не собирается: сказанное им — искреннее пожелание. Лучше бы старший остался в Пусане, а даже если и появился в Сеуле, то обошёл бы треклятый ночной клуб десятой дорогой. Потому что Ян едва ли понимает, как вообще управляться с собственной жизнью, особенно теперь. Будто Бан одним появлением стёр грань, которую младший так старательно чертил.       Хлопок двери заставлять вновь запаниковать. Чонин, придавленный предчувствием беды, съёживается. Сильнее вжимается в мягкое сидение, мечтая распасться до субатомов и избежать следующих секунд. Чан — это не тот, кто, стерпит посягательство на личное пространство и мысли. С таким же успехом младший мог сразу вывалить чувства наружу вместе с внутренностями.       Положив руки на руль, Бан сосредоточенно обдумывает каждую мысль, но в итоге сдаётся. Смотря прямо перед собой, он устало произносит то, что так отчаянно пытался из него вытянуть Чонин — правду.       — Ты прав: никакого смысла приезжать именно сегодня. Следовало дождаться утра или всё-таки остаться в Пусане. — Облизнув нижнюю губу, старший прикрывает глаза. Продолжает не так охотно: — Но всё же я здесь, потому что хотел увидеться не только с Чанбином и Сынмином, но и с тобой.       Кивнув больше самому себе, Чан расслабляется, будто замысловатое признание выбило из него остатки сил. Чонин судорожно смаргивает пелену перед глазами, молчит, ожидая продолжения.       — Я спрашивал о тебе, потому что не понимал, как поступить лучше и поэтому просил Чанбина и Сынмина молчать. Ты избегал меня каждое лето как чумы. Ответь честно: если бы знал, что я приеду, пришёл?       — Нет, — хрипит Чонин, даже не пытаясь скрыть правду.       — Прости, — Чан улыбается, и тут же эта улыбка окрашивается болью. Сморщив нос, он растирает запястья до красных полос. — Собственными глазами хотелось увидеть, как ты. Убедиться, что справляешься. Потому что летом ситуация вышла из-под контроля, понимаешь? Не знаю как, но нужно было поговорить, обсудить и перешагнуть произошедшее. А вместо этого я исчез.       Очередь Чонина выдавливать косые улыбки. Переступить произошедшее. Будто чувства — любовь, которую младший несёт в себе так долго, — можно в одночасье выкинуть и зажить прежней жизнью. Чан, замученный совестью, сел в машину посреди ночи и приехал в Сеул, чтобы перед окончательным возвращением в Австралию убедиться в собственной невиновности. Эгоистично выходит.       — Если хочешь помочь, то оставь меня в покое, — бормочет Ян.       — Я только хочу, чтобы моё поведение или недосказанность не ввели в заблуждение.       — Да какое ещё заблуждение? — выкрикивает Чонин и тут же плотно сжимает губы. — Ты ничего ко мне не чувствуешь, я понял это ещё в прошлый раз.       — Прости, — вновь извиняется Чан.       Закусив щёку изнутри, Ян отворачивается к окну и натыкается на собственное мутное отражение. Боль в широко раскрытых глазах выделяется ярким пятном. От извинений Бана не лучше и не хуже — никак. Слишком странно извиняться за то, что не полюбил или не заметил чужих чувств.       Язык колет из-за очевидного вопроса, который младший задавать не собирается. Чонин не справляется — совершенно очевидно. Сигареты, редкие прогулы, а теперь случайный секс. В порыве поддаваясь эмоциям, Ян делал то, что считал необходимым. Никто не принуждал пропускать занятия, тащась за сигаретами в соседний район. Заниматься сексом с симпатичным незнакомцем тем более.       Чонин не задумывался, как выглядит в глазах окружающих и что о нём скажут. Но теперь, когда Чан сидит в нескольких сантиметрах, Ян поедает собственный мозг по кусочкам. Он не хочет, чтобы Бан разочаровался. Пожалуйста, кто угодно, но только не он.       Молча вбивая адрес в навигаторе, Чан выезжает из двора.       На приборной панели время приближается к четырём утра и на дороге появляются первые машины. Чонин провожает встречный свет фар, переводит взгляд на яркие вывески и вновь на автомобили в соседнем ряду.       — Ты счастлив? — тревожит тишину Ян.       Для него это важно. Потому что несмотря ни на что, Чонин искренне хочет, чтобы у Чана всё получилось.       — Кажется, да, — неуверенно тянет Бан, сжимая руль. — Находясь в Корее, скучал по дому. Находясь дома, не перестаю думать о Корее. Но если сравнивать… да, кажется, теперь счастлив.       Чуть улыбнувшись, младший только кивает. Именно из-за этих слов грудь сдавливает сильнее. Ведь так вышло, что для Чана в этой стране не нашлось ничего, чтобы стать вторым домом. Вот почему он с такой неуверенностью говорил о будущем. Неудивительно, что для Чонина в нём не нашлось места.       — А что насчёт тебя?       — Мне больно, — признаётся Ян, подняв руку кверху и покрутив ею по часовой. — Всё время — никаких перерывов. Одна и та же пластинка по кругу каждый день.       Но важное остаётся в тайне. Боль давно перестала всплывать в сознании яркими вспышками, из-за которых накатывают слёзы. Она растёт, становится незаметнее. Монотонная, практически привычная, как извечное жужжание закипающего на плите чайника. Будто разбитое сердце вшили в грудь ещё до починки, оно обросло мясом и закрыто костями, но не функционирует как раньше, хоть и пытается.       Единственный вариант — разлюбить. Но любовь не заканчивается, потому что — это выбор. А Чонин понятия не имеет, как выбрать кого-то другого. Или как хотя бы перестать выбирать Чана.       — Прости, — бормочет Чан и Ян вновь не выдерживает.       — Хватит, я не жду извинений! — надломленным голосом отзывается младший. — За что вообще извиняешься? Потому что хотел вернуться домой? Потому что ничего не чувствуешь? Потому что не догадался, пока не получил признание в лицо?       — За то, что приехал, — качает головой Чан, не отрывая взгляда от дороги. — Тебе тяжело, и я должен хотя бы попросить прощения.       Должен для кого — думает Чонин, глотая непролитые слёзы, которыми давно пора захлебнуться.       — Ты, кажется, не понимаешь. Рядом с тобой мне всегда было больно.       Коснувшись щеки, младший перехватывает скатывающуюся слезу. Сжимает пальцы в кулак с такой силой, что ладонь обжигает болью. Проглоченный всхлип с трудом пролезает в гортань, застревает в лёгких, лишь усиливает подступившую истерику. Зажав уши ладонями и зажмурившись, Чонин всё же давится судорожным вдохом.       И Чан, конечно же, видит и слышит.       Остановив машину у обочины, он дёргает ремень безопасности и тянется к Чонину. Прижимает к себе, и Ян с хрустом ломается окончательно. Всхлипывает, пытается вдохнуть через рот, но делает только хуже. Слёзы льются горячие, из-за них щиплет глаза и закладывает нос. Колотящееся сердце забивается в уши, заставляет мышцы дрожать от нагрузки.       Бан бормочет что-то неразборчивое: то ли себя успокаивает, то ли обоих. Младший чувствует, как мягкая ткань чужой футболки трещит между пальцев, но не может отпустить.       Вот почему он не хотел — не должен был — признаваться.       Потому что эта боль не похожа на разбитое сердце. Это похоже не вырванную с мясом конечность. Долгое, пронизывающее каждый сантиметр тела, отчаяние, сменяющееся вспышками забвения. Чтобы, чуть позже, вновь прийти в себя и остаться со случившимся один на один. И так раз за разом, круг за кругом. День за днём.       — Почему… — всхлипывает Чонин. — Почему именно я должен это чувствовать?       И как бы Ян не отрицал, порой ему хочется, чтобы Чан почувствовал хотя бы треть. Даже если совсем этого не заслужил.       Выстрелившая залпом истерика в пике находится недолго, но даже когда слёзы отступают, Чонин не может избавиться от последствий. Выпутываясь из объятий Чана, он начинает сильнее дрожать, а каждый третий выдох получается слишком неровным.       Стащив с заднего сиденья куртку, Бан бросает короткое:       — Сейчас вернусь, — и выйдя из машины, пропадает на другой стороне улицы.       Куртка широка в плечах, но мала в рукавах. Чонин кутается в неё, втягивает аромат, зарывшись носом в воротник и вновь всхлипывает. Выпавший телефон замечен случайно: Ян натыкается на него носком кроссовка.       Вернувшись, старший протягивает бутылку и блистер с таблетками.       — Успокоительное, — поясняет он. — Подействует как раз, когда приедем.       Таблетку Чонин проглатывает, не вчитываясь в название на упаковке.       Чан не соврал. Когда машина останавливается в незнакомом дворе, Ян еле держит глаза открытыми. Вцепившись в воротник куртки, тянет его повыше и неохотно выбирается наружу. В воздухе приятно пахнет приближающимися холодами, а по земле стелется едва заметный туман.       Чан идёт первым, перебирает ключи и когда дверь за ними, наконец, закрывается озябший и измученный Чонин выдыхает. Неохотно отдаёт куртку и замирает в коридоре. Двухкомнатная квартира выглядит пустовато, а в коридоре, исключая прикреплённые на зеркало счета и пыль на шкафу, пусто.       — Обычно здесь никто не живёт, — подтверждает Чан. — Долгая история.       В обеих комнатах минимум предметов: кровать, шкаф и несколько полок. Настолько неуютно, что хочется поёжиться.       — Выбирай любую.       — Спасибо, — бормочет Ян, схватившись за ручку двери, ведущую в маленькую комнату.       — Чонин, — окликает Бан, и младший замирает, готовый к очередному расстрелу. — Спи сколько потребуется, я отвезу тебя завтра к Сынмину. В шкафу есть одеяло и постельное бельё.       — Спасибо, — как робот бормочет Чонин и проскальзывает в комнату.       Не включая свет, валится на неудобный диван, прижимаясь лбом к ледяной обивке. Глаза закрываются сами по себе.       Злость и испуг перемешиваются между собой, но пробиться сквозь успокоительное у них не получается. Перевернувшись на другой бок, Чонин достаёт из кармана телефон. На экране несколько сообщений и пропущенных звонков. Смахивая уведомления, Ян задерживает взгляд на незнакомом номере, первые цифры которого отличаются от привычных.       У входа в клуб Чан как раз звонил и трубку поднял Хёнджин. Видимо сменил номер сразу, как вернулся в Австралию.       Зажимая контакт, Чонин смахивает его влево и подтверждает удаление.