Следующим летом

Воспоминания преследуют И не могу вернуться к той жизни, которая была до того, как полюбила тебя Я так сильно хочу забыть

Too Sad — Ex:Re

      Поднося сигарету к губам, Чонин несколько раз прокручивает дребезжащее колёсико в зажигалке. Лихорадочное волнение отступает вместе с первой затяжкой. Прислонившись к холодной стене, Ян смотрит в сторону общежития. Снег крупными хлопьями опускается на асфальт, тает под подошвой и смешивается с окружающей грязью.       — Может быть, пора бросить? — ворчит подошедший Сынмин.       Воротник его белой рубашки помялся под тёплым пальто, костяшки пальцев покраснели из-за холода. Пожав плечами, Чонин смахивает чёлку с глаз.       — Сдал? — интересуется Ян.       — А ты?       С тех пор как Бан улетел, Чонин безвылазно сидел за учебниками. Закрывал образовавшиеся дыры, караулил преподавателей на выходе из университета, сдавал несчётное количество дополнительных заданий, лишь бы получить допуск к сессии.       — Удовлетворительно, — вновь пожимает плечами Ян.       Допустили, но некоторые на полгода безделья и прогулы закрывать глаза отказались. Затушив сигарету, Чонин отлипает от стены.       — Как дела у Хёнджина?       — Понятия не имею, — фыркает Сынмин, о напряжение во взгляде можно порезаться.       За предыдущий месяц никто не задал друг другу слишком сложных вопросов.       Чонин старательно вырисовывал на лице улыбку и заинтересованность в окружающем пространстве. Сменил неработающую зажигалку на новую и теперь покупает три пачки сигарет за раз, чтобы не опаздывать на пары из-за идиотского желания наведаться в соседний район. Сынмин молчаливое участие в игре принял не раздумывая. Ни разу не попытался расспросить о ночи в клубе и ярких засосах на теле. Будто прошлого не существует.       — Думаешь, ему стоит доверять?       — Если бы хотел, давно уже заложил. — Такой ответ Сынмина не устраивает. Хёнджин в окружение не вписывается: слишком добрый и совершенно не скрывает собственных мыслей. — Он готов помогать, а помощь тебе не помешает.       — Это-то и смущает. Так усердно добиваться рабочего места, чтобы променять его ни на что?       Глядя под ноги, Чонин жуёт собственный язык. Хёнджин шёл туда, где больше заплатят, чтобы воплотить мечту в жизнь. Он навряд ли ожидал, что привяжется к Сынмину. И если готов пожертвовать, значит уверен, что получит больше.       — Свой совет посоветуй себе же: поговори с ним. Хёнджин в состоянии прикрыть тебя лучше других.       Зарывшись в волосы пальцами, Сынмин тяжело вздыхает и Чонин знает: так может продолжаться вечность.       — С началом следующего курса, хочу перевестись в университет ближе к дому.       Из-за услышанного Сынмин замирает посреди дороги. Смотря на него Ян вновь испытывает уже знакомую тоску, перемешанную с чувством безнадёжности. Горьковатый коктейль, который не заканчивается вот уже какой год.       С того времени как Ян поступил, возвращался домой лишь летом. Зимняя передышка, длиной чуть больше десяти дней, царапала лёгкие изнутри до первой крови. Отступала, когда Чонин загадывал желание на новогодние свечи и вновь возвращалась, чтобы откусить причитающейся ей кусок. Летом ритуал повторялся, но к окончанию августа собраться с духом получалось проще.       В этом году оставаться в Сеуле не хочется. Смотреть на салюты, гулять по ярко освещённому центру и жевать яблоки в карамели, из-за которых зубы прилипают друг к другу — тем более.       — Почему-то я думал, что так всё и закончится, — ворчит Сынмин.       Закусив нижнюю губу, Чонин едва ли понимает, как правильно объяснить происходящее. Он бежал от чувств, давил их в себе вплоть до летних месяцев. Каждый уголок родного города — миниатюрный нож с крохотным лезвием. Но теперь всё изменилось — сказуемые поменялись местами, и Сеул превратится в крепкую клетку.       — Ты к этому моменту уже выпустишься, — улыбается Ян, подтолкнув Сынмина в плечо. — Можешь даже использовать меня как прикрытие, пусть твой дед в поисках перерывает песок Пусана.       Оттолкнув Чонина, Сынмин шагает вперёд. Смотря ему вслед, Ян понимает, что будет скучать, но совсем не так, как он скучает по Чану.       — Хочу перебраться в ту квартиру, — признаётся Ким, когда Чонин вновь равняется с ним. — Она не сдаётся, так что это небольшая фора. Может быть, куплю несколько билетов на самолёт в разные города для отвода глаз.       — Думаешь, тебя правда оставят в покое?       Сжав губы, Сынмин качает головой.       — Так легко это не кончится.       Заходя в общежитие, Чонин расстёгивает куртку, а тёплый, пусть и пыльный воздух, втягивает до коликов в лёгких. После перевода в другой университет, придётся каждый день вставать с первыми лучами солнца, чтобы успеть к первой паре.       — Когда у тебя последний экзамен? — интересуется Чонин, зайдя в комнату и закинув на кровать пустую сумку для вещей.       — Двадцать третьего.       — Хочешь приехать? — будто невзначай спрашивает Ян. — Конечно, билеты на поезд в канун Рождества не достать, но если попросишь Хёнджина подвезти...       — Чего добиваешься? — сузив глаза, бормочет Сынмин.       Пожав плечами, Чонин скидывает в сумку две тёплые толстовки. Довольно улыбается, когда вспоминает первую встречу с Хваном.       — Мама купит кальмара.       — А вот это уже запрещённый приём.       Оставляя подписанную зачётку и теперь ненужные конспекты в столе, младший приземляется на кровать. Стоящие стопкой футболки валятся рядом с тихим хлопко́м.       — Я серьёзно, Сынмин, приезжай вместе с Хёнджином. Он не сдастся, пока вы не поговорите.       Нахмурившись, Ким переводит взгляд за окно. Сынмину необязательно говорить вслух о собственных переживаниях. Он понимает, что едва ли сможет видеться с Чонином, ведь Ян — первый, к кому с вопросами явится дед. Хёнджин кандидатура не лучше, но ещё какое-то время он продержится в компании, чтобы выступить связующей ниточкой.       — И что я ему скажу?       — То, что чувствуешь.       Повернув голову, Сынмин вновь щурится, уголки губ чуть подрагивают, в тёмных глазах отражается тусклый свет уличного фонаря.       — Если бы только все говорили, что чувствуют.       На услышанное младший чуть улыбается.

✧✧✧

      Проснувшись на следующий день, Чонин разглядывает пустую кровать Сынмина. Перебирает взглядом полки в столе, застревает на чуть сместившейся дверце шкафа и утыкается в собственную сумку, которая лежит рядом с рюкзаком. Лучше забрать тёплые вещи, чтобы летом пришлось увозить меньше. Но этого всё ещё недостаточно, чтобы заставить себя подняться.       Касаясь собственной груди двумя пальцами, Ян скользит вдоль лёгких до живота и обратно — ничего, даже малейшей трещины не появилось. Но ощущения такие, будто где-то под рёбрами сквозит из-за пробитой дыры. Словно внутренности вычерпали пластиковой ложкой, перемешали и обратно поместили неправильно, нарушив условный баланс, поэтому воздух из лёгких выходит по ошибке — вместе со слезами на глазах.       И теперь, когда судорожно стискивать учебники нет необходимости, дыра принялась кровоточить. Да и что хуже: вернуться или остаться — непонятно. Как будто не существует больше никакой разницы между родным городишкой и Сеулом.       Вещи в итоге остаются несобранными до последней минуты. Просматривая расписание пригородных автобусов, второй рукой Чонин скидывает в сумку одежду. Рано или поздно всё равно придётся выгребать шкаф целиком.       Стоя под окнами общежития, Ян привычно поджигает сигарету и подняв глаза к небу, придирчиво оглядывает серые тучи — к вечеру обещали снег. Когда в Корее зима — в Австралии лето и наоборот. Разница в один час, но в семь тысяч километров. Будто Чан всегда оставался одной ногой в ином мире, к которому у младшего нет и не появится доступ.       Ведь они всегда находились друг к другу очень близко — буквально соседи и друзья детства, — но так далеко.       На вокзал Чонин приезжает даже раньше, чем нужно. Не торопясь, отбивает билет, успевает купить ещё одну зажигалку — новая странно щёлкает и не даёт покоя. Из-за приближающихся новогодних праздников поезд забит. Удобно устроившись на мягком сидении, Ян прикрывает глаза.       Губы трогает лёгкая улыбка. Год практически закончился, от тёплой погоды остались воспоминания. Получилось бы чуточку приятнее, окажись рядом Сынмин. Они так ни разу и не погуляли в Пусане. Поезд вперёд мчится без остановок. Чонин изредка поглядывает в окно, солнце к горизонту катится так же стремительно.       Когда вагоны с лёгким гулом останавливаются, на улице ранний вечер. Закутавшись в шарф, Ян переступает с ноги на ногу на светофоре. Дующий со стороны моря ветер — единственное напоминание о зимних месяцах на календаре. В остальном Пусан выглядит так же: яркий, шумный и изрезанный крохотными улочками. Снег сюда не дойдёт вплоть до января, а выпав, не задержится на асфальте дольше десяти минут.       Тяжесть в груди становится ощутимее, когда перед глазами виднеется нужный пригородный автобус. Впервые за долгие годы Чонин не чувствует волнения из-за возвращения домой.       Рейсовый автобус изредка притормаживает на безлюдных остановках, выпускает тени людей и вновь ползёт дальше. Света от высоких фонарей хватает лишь на дорогу, будто за пределами проложенной трассы сплошь чёрная стена. Выползая на конечной, Чонин до кашля втягивает холодный воздух и не торопится домой.       Море здесь ещё ближе — виднеется невооружённым взглядом, чуть поблёскивает и шумит. Слишком легко получается представить, что город вмёрз в островок посреди темноты. Закинув рюкзак на плечо, Чонин делает неуверенный шаг вперёд. Под подошвой хрустит надутый ветром песок, с другой стороны доносятся голоса, а до собственного дома десять минут пешком.       Приземляясь на промёрзшую скамейку, Ян достаёт сигареты, не особо переживает, что из темноты вынырнет кто-то знакомый. Медовый аромат заставляет поморщиться, но тревога отступает. Чонин бессовестно тянет время, пристально смотрит на вспыхивающий конец сигареты, лишь бы взгляд ненароком не соскользнул на окружение.       Вместе с воздухом из лёгких вырывается еле слышный всхлип. Сжав дрожащие губы, Чонин выкидывает потухшую сигарету, поднимается с места, но не может пошевелиться. О каком доме идёт речь, если он нашёл его в другом человеке, напрочь позабыв, где дверь. Вот почему между Сеулом и родным домом больше нет разницы.       Поправив рюкзак и спрятав окоченевшие пальцы в карманах, Ян делает шаг в темноту. Несмотря на холод, растягивает путь вдоль воды. На улице никого. Отчитывая перед каждым вдохом и выдохом до четырёх, Чонин смотрит под ноги. Сбивается со счёта только у лодочной пристани.       Именно в этом месте маленький Чонин возненавидел море, сиганув в него с разбегу; а этим летом полез в воду следом за Чаном. Вернувшись домой, Ян получил нагоняй от мамы, но никак не мог прекратить улыбаться. Нахлебался воды, когда Бан с головой утянул под воду, но согласился бы повторить.       Город насквозь пропитался подобными воспоминаниями.       Когда Чонин сворачивает на дорожку, ведущую к дому, сердце окутано уже привычным оцепенением. Плотным слоем уложено вокруг той самой невидимой дыры в груди, поглощая звуки.       Смотря на тёмное окно своей комнаты, Ян поворачивает голову к дому Чана. Всё то же крыльцо, сидя на котором Бан поделился созданной мелодией. Железная калитка и светлые шторы на окнах.       Сделав шаг вперёд, Чонин останавливается. Из приоткрытой двери выбегает девочка. Из-за плотной куртки её руки торчат в стороны как кукольные, а шапка под капюшоном почти съехала на глаза. Заливаясь смехом, малышка добегает до калитки и только тогда замечает Чонина.       Склонив голову в сторону, она поправляет шапку и чуть улыбается.       — Привет.       — Привет, — отзывается Ян.       Девочке на вид не больше пяти. Она хлопает ресницами, но в дом возвращаться не спешит.       — А ты кто?       — Я твой сосед, — отвечает Чонин, облизав губы и показывая на собственный дом. — Ты, наверное, видела моих родителей?       Девочка неуверенно кивает, оглядывается назад и уже чуть тише произносит:       — Я тебя знаю. Мальчик, который жил в этом доме, сказал подружиться с тобой. Меня зовут Лили.       — Вот как, — улыбается Ян. — А меня зовут Чонин.       Девочка ярко улыбается, из-за чего её глаза походят на щёлки. Вновь окидывая дом взглядом, Чонин не находит в себе отчаяние, которого ожидал. Несмотря на неожиданную встречу, сердце размеренно бьётся всё в том же месте, как и каждый день до этого. Но и надежды он тоже не чувствует.       — Лили! — раздаётся окрик из дома. — Вернись и возьми шарф!       Малышка испуганно округляет глаза, скрещивает руки у горла и не попрощавшись убегает в дом.       — Они хорошие люди, — раздаётся женский голос за спиной.       Обернувшись, Чонин встречается взглядом с матерью. Укутавшись в куртку, она стоит в дверном проёме. Ян кивает, давит в ответ мягкую улыбку, но ничего не говорит. Ему не хватило слов там — в прошлом, не хватает и сейчас.       Дома уже привычная картина: кухонный стол завален различными ветками, листьями и обёрточной бумагой. Привычный запах апельсинов стал только ярче. Отец отрывается от книги, взмахивает рукой и подозрительно принюхивается. Приняв безразличный вид, Чонин скидывает обувь и устало бормочет:       — Сынмин и Хёнджин приедут завтра вечером.       Родители тут же оживляются. Интересуются, как обстоят дела в университете, расспрашивают о работе Хёнджина и припоминают Чанбина. Чонин отвечает односложно, перебирает в пальцах молнию. О Чане никто не говорит и слова, хотя мама пилит внимательным взглядом. Если раньше они были обречены встречаться случайно, то теперь Ян может оглянуться вокруг и вытащить из памяти яркую картинку.       Когда допрос заканчивается, Чонин плетётся в собственную комнату. Возится в полутьме с постельным бельём, убирает вещи в шкаф и сжав телефон, замирает у окна. Тишина здесь не такая, как в Сеуле — мягкая, разбавленная звуками моря. Смотря на горящий в соседском доме свет, Ян пытается угадать, какая из комнат изменилась больше остальных.       Набирая Сынмина, Чонин опускается на кровать.       — Доехал? — вместо приветствия интересуется Ким. Его голос смешивается с шумом машины и треском поворотников. — Как соседи?       — Ещё не видел, — врёт младший. — Родители ждут тебя.       — Мы выезжаем вечером. Раньше не выйдет, дед совсем разошёлся.       Улыбнувшись, Чонин опускает голову на подушку. С его места видно лишь небольшой край тёмного неба. Будто сейчас ещё лето и Сынмин сорвётся в выходные из душного Сеула с кальмаром наперевес. Словно в запасе найдётся несколько дней, чтобы попытаться подобрать правильные слова.       — Ты как? — тихо интересуется Ким.       Чонин не понимает, что отвечать на этот вопрос. Точно так же, как и в Сеуле — удушающее отвратительно, никакой разницы, кроме запаха цитрусовых и призрачного шума моря.       — Не знаю, не могу найти себе места, — бормочет Ян, уставившись в стену. — Приезжай раньше, если получится, слишком тут спокойно.       — Постараюсь, — отзывается Сынмин.       Сбросив звонок, Чонин утыкается лицом в подушку, но сон не идёт.

✧✧✧

      Сгорбившись на офисном кресле, Сынмин пятый раз вчитывается в напечатанные строки. Цветные графики, таблицы с центровым начертанием, итоговые суммы и отчётность каждого отдела. Подписанные руководителями и ждущие лишь финальной печати.       — Ещё три, — вздыхает Хёнджин, заходя в кабинет.       Сжав правую руку в кулак, Ким продолжает смотреть на бумагу. Финальная печать значит только одно: отчёт прошёл трёх людей, никто не нашёл ошибок и, если Сынмин влепит печать не думая, а позже что-то не сойдётся — открутят голову именно ему.       Множество отделов — масса отчётов. С таким количеством разбираются медленно — на протяжении месяца. Но Ким заявил, что собирается к другу на Рождество и дед согласился, с условием, что вся работа окажется доделана. Никто не уточнил, что приготовленный подарок собирался огромной компанией будто специально.       Можно сбежать, но тогда дед найдёт способ развернуть машину. Притащив за шкирку, как непослушного щенка.       — Не начинал таблицу?       Двигая стопку слева и всё так же смотря на отчёт, Сынмин качает головой.       — С этими всё отлично.       — Давай сюда, я начну.       Прокрутив ручку между пальцев, Ким откидывается на сиденье и чуть морщится из-за боли в шее. Хёнджин в мягком кардигане и светлой рубашке, на запястье поблёскивают часы. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны в стороны, открывая лицо.       — Тебе запретили помогать.       — Я всего лишь вношу данные в таблицу, — закатывает глаза Хван. — Иначе не выберемся отсюда и до восьми вечера.       Сынмин уверен ещё в кое-чем: он мучается над уже сделанной работой. Дед слишком ответственен и не станет копить отчёты, чтобы просидеть над ними безвылазно несколько дней.       Ким может взять печать, не глядя коснуться последних страниц и выйти из здания. Но если работа уже сделана — никакой гарантии, что среди отчётности не допущена ошибка, именно для такого случая. Тогда вместо Пусана Сынмин увидит разве что собственную кончину за этим столом.       Переворачивая листы, Хёнджин будто мысли читает.       — Я просматривал корпоративную почту, отчётные документы начали присылать ещё в прошлом месяце.       В конце концов Сынмин сам не хотел торчать наедине с Хваном почти пять часов до конечной точки назначения.       — Назови число от одного до пятнадцати.       — Что ты задумал? — качает головой Хёнджин.       Пожав плечами, Ким улыбается. Тянется к стопке, вытаскивает из середины отчёт и не проверяя ставит на остальных печать. В вытянутом те же графики, таблицы и схемы. С идеальными итоговыми нулями и процентами. Подписав его, Сынмин забирает ноутбук с заполненной наполовину таблицей.       — Ты мог скинуть всё на меня и уехать, — бормочет Хван.       — Заводи машину, — морщится Ким. — Я и передумать могу.       Но старший не двигается с места. Продолжает упрямо смотреть в глаза, сильнее хмурится с каждой секундой.       — Ты избегал меня почти месяц, почему передумал?       Если бы Хёнджин знал, что Сынмин поддался секундному порыву, когда рано утром вошёл в офис и увидел стаканчик кофе на столе, может быть, и не задавал глупые вопросы.       Но он прав: Ким избегал, потому что от принятого решения веяло безопасностью. Пусть и принято оно было на глупых доводах, подкреплённых паршивым настроением.       — Не избегал, — отрицает Сынмин, вбивая цифры в таблицу. — Не переходи на личное. Чонин пригласил тебя, в чём проблема?       — Точно так же, как он позвал в клуб?       Замерев, Ким переводит взгляд на Хёнджина. Они оба не намеренно жестоки друг к другу, ведь оба уже сказали достаточно.       Приоткрыв рот, Сынмин делает короткий вдох, но ничего не говорит. Скачает взглядом по лицу Хёнджина, будто надеется увидеть правильный ответ.       — Заведу машину, — произносит Хван, натянув рабочую улыбку, заготовленную для корпоративных обедов.       Когда дверь за старшим закрывается, Сынмин утыкается в бумаги, но не видит ничего кроме расплывшихся в стороны цифр. Бессмысленно делать признания, которые ни к чему не ведут, лишь обнажают раны — слова Чонина и теперь Ким понимает.       Отгоняя мысли прочь, Сынмин перепроверяет последние строчки и с особой тщательностью вбивает новые данные. Собирает отчёты аккуратной стопкой, гасит верхний свет, не сообщает, что закончил. Когда дед спохватится, внук будет как минимум за час езды от Сеула.       Дожидаясь лифта, Ким отписывает Чонину три ярких сообщения, рассказывая, что может до него и не добраться вовсе. Особенно, если в тех отчётах всё же прокралась ошибка.       Подняв воротник пальто, Сынмин замирает на выходе из здания. Хёнджин сидит в машине, откинув голову назад. Пальцами барабанит по рулю, хотя в салоне наверняка мёртвая тишина. Стрелка часов приближается к восьми, они приедут только после полуночи.       Идя к машине широкими шагами, Ким старается не смотреть по сторонам. В багажнике небольшая сумка, на заднем сидении рюкзак — вещей как раз на несколько дней. В бардачке подарок Чонину.       Внутри тепло и скинув пальто на заднее сидение, Сынмин щёлкает ремнём безопасности. Через стекло провожает взглядом новогоднюю ёлку, стоящую у соседнего здания.       Из Сеула машина выезжает через час и Сынмин расслабляется, будто с шеи спала удавка.       — Если продолжишь держаться подальше, то после получишь место в отделе.       Хёнджин и бровью не ведёт, щёлкает поворотниками, перестраиваясь в соседний ряд. На его лице нейтральное ничего, будто Ким не издал ни звука.       — Останешься на стороне деда, то, может быть, займёшь даже моё место.       — Я не собираюсь держаться подальше, Сынмин, — чётко произносит Хёнджин. — Плевать, вышвырнут меня следом за тобой или нет.       — Мне твоя помощь не нужна, — качает головой Ким.       Хёнджин чуть улыбается и Сынмин отворачивается, закусив щёку изнутри. Он лжёт, это очевидно даже Чонину, который со стальной хваткой деда знаком лишь косвенно. Чертовски повезло, что Хван готов пожертвовать полученным, и прикрыть Сынмина.       — Ты подавал заявление на это место десяток раз, а теперь готов так легко отказаться. И ради чего?       — Какая разница почему? Разве не тебя учили брать то, что дают и не задавать вопросы?       — Вот поэтому-то я и не могу! — срывается Сынмин. — Чем я тогда лучше собственной семьи.       Сжав переносицу, Ким фыркает и закрыв глаза, считает до пяти.       Дед, удачно потопивший конкурентов в нечестной борьбе, выстроил идеальную машину, приносящую доход и для отладки которой нужна только свежая кровь невинных выпускников. Собственная мать, которая благодаря появившемуся сыну выторговала место под солнцем.       — Поэтому и помогаю, — произносит Хёнджин. — Потому что ты — это не твоя семья. Исчезни, как и планировал. Я останусь в компании, буду помогать с поисками и скажу, если к тебе подберутся слишком близко.       Качая головой, Сынмин закрывает лицо ладонями. Это его единственный шанс, другого попросту больше не представится. Либо он отстоит собственную жизнь, либо превратится в марионетку.       — И что потом? — выдыхает Ким, отняв руки от лица.       Выезжая на шоссе, Хёнджин прибавляет скорость. Мотор машины приятно урчит, разбавляет тяжёлую тишину, из-за которой першит в горле.       — Найдёшь работу, переедешь в удобный район, собаку заведёшь, — пожимает плечами Хван. — Что ещё хочешь от меня услышать?       Сжав губы в тонкую полоску, Сынмин не задаёт главный вопрос — где в этот момент хочет оказаться сам Хёнджин. Потому что едва ли представляет, что делать с ответом.