Следующим летом

Звучит, как первая любовь.

Но откуда мне было знать?

Что от твоих прикосновений можно ослепнуть?

Can't keep you — Ex:Re

      — Последняя? — интересуется Чанбин, хмуря брови на перемотанную скотчем коробку.       Бегло пересчитывая содержимое багажника, Чонин кивает.       — Кто же знал, что ты купил игрушечную машинку.       — Уж прости, но ещё не заработал на кабриолет с откидным верхом, — закатывает глаза Со.       Они не виделись с того момента, как улетел Чан — практически пять месяцев. Не переписывались и уж тем более не устраивали дружескую болтовню по телефону, растрачивая по три часа каждый вечер. И совсем немного, но Чонин чувствует скользящую по пищеводу горьковатую вину. Ведь в отличие от Яна Чанбин посадил на самолёт лучшего друга, с которым провёл бессчётное количество времени.       Вдобавок: о Со Чонин вспомнил в корыстных целях. Нужна помощь, чтобы перевезти последние вещи за один заход и не возвращаться в Сеул. Кроме Чанбина звать некого: Сынмин продолжает играть в кошки-мышки, Хёнджин, хоть и болтается по офису без дела, вроде как, результативно пускает пыль в глаза.       Спросил, не рассчитывая. Чанбин согласился. Рассказал, что купил машину и поехать посреди рабочей недели — фактически на другой конец страны, чтобы навестить родителей — здорово разрядит обстановку.       Повёл себя как Чан: не сделал очевидное одолжение, а ловко выкрутил пространство, будто помочь — по пути к другим не менее важным делам. Обращается с Чонином словно с двухсотлетней хрупкой посудой, которая мечтает лишь поскорее развалиться.       И младшему бы обидеться, но не получается. Потому что именно так со стороны он и выглядит — готовой вот-вот рвануть динамитной шашкой. Иначе спонтанные решения и всплески не объяснить. Ведь даже Сынмину Чонин так и не попытался признаться о той тяжести в груди, когда слышен шум морских волн.       Проверив скотч на коробках в последний раз, Ян оглядывается на сероватое общежитие. Он сдал студенческий, хотя мог оставаться вплоть до следующих выходных.       Но внутри — между сердцем и рёбрами — нет ожидаемой радости или секундного облегчения. Нет ничего. Будто три года в Сеуле: бредовая галлюцинация. Мираж из-за недостатка кислорода в лёгких, потому что Чонин всё ещё там — под водой, в ту летнюю ночь, когда Чан бездумно уговорил нырнуть с головой.       Забравшись в салон, Ян молча разбирается с ремнём безопасности, ощущая, как рядом нервно возится Чанбин.       — По дороге заедем на заправку, — неуверенно начинает старший. — Там нельзя курить, так что…       — Я бросил, — тут же отрезает Чонин. — Необязательно объяснять, мог поставить перед фактом: остановок не будет.       Ян чуть приукрашивает. Изредка, когда заснуть не удавалось, он выкуривал одну, но в остальное время старательно держался от пачки подальше. Надеясь оставить неправильные решения в Сеуле.       — Прости, — зачем-то бормочет Со.       Выкручивая руль для поворота, он тяжело вздыхает — не первый раз за прошедший час и, видимо, не в последний. Облегчать чужое существование младший не собирается, Чанбин с этим справляется самостоятельно:       — Чан рассказал… И… — Со медленно выдыхает, сведя брови вместе, хмурится, не торопится продолжать. Подбирает слова будто от них ещё что-то зависит. — Чан — мой лучший друг — я всегда буду на его стороне. Да, местами он поступил неправильно, но я не могу судить объективно и не хочу сказать нечто такое, что тебя… взбесит.       — Боишься, что на скорости открою дверь и выскочу? — Чонин, разумеется, шутит. Но Чанбин косится на него так, будто на самом деле рассматривал этот вариант. — Соврал бы, что занят по горло.       — Но я не занят, — поджимает губы Чанбин.       Не признаётся, что Чан попросил приглядывать.       Несмотря на молчаливое принятие все безоговорочно решили, что Чонин пострадал больше.       — Я на тебя не злюсь, чтобы Чан не рассказал, — говорит Ян, не отрываясь от созерцания пролетающих за окном многоэтажек.       Из-за чужого имени язык чуть покалывает. Младший не произносил его вслух так давно, что буквы теперь ощущаются иначе — не такими вязкими и липкими. Поразительно, как легко иногда говорить о том, что уже закончилось.       — Можешь не верить, но я понимаю, как выглядел со стороны.       — Хочешь сказать, что сейчас в порядке?       Откинувшись на спинку автомобильного кресла, Чонин смотрит на Чанбина. Он лениво барабанит пальцами по рулю, внимательно вглядывается в боковое зеркало, когда перестраивается в соседний ряд для съезда на шоссе. И, кажется, ответа не ждёт.       Чонин не говорит правду, но и не лжёт.       Ведь он не в порядке. Несмотря на то, что чувствует себя лучше и даже спит крепче, что-то не так. Будто никак не поймёт, как вернуть на место деталь, выпавшую из груди несколько лет назад. И что хуже — догадывается, произошедшее не станет тем прошлым, о котором принято говорить с лёгкой улыбкой.       До выезда из города они доезжают в тишине. Минуют переполненные заправки и когда Чанбин, наконец, останавливается, Чонин выбирается из машины. Обходит колонки со стороны въезда и замирает у кромки травы.       Напротив него бесконечные поля, после непродолжительной зимы накрытые плотной плёнкой. За спиной гудит дорога. Солнечные лучи нагревают макушку, но ветер ещё прохладный, поэтому Чонин расстёгивает куртку лишь наполовину. Прикрыв глаза, чуть поднимает подбородок вверх, втягивает запах ушедших морозов.       Чанбин смотрит — Ян знает это, нет необходимости поворачиваться. Чужой взгляд ощущается между лопаток горящей точкой.       Со — прямое доказательство, что для Чана случившееся — такой же нательный шрам. Пребывание в Корее насквозь прошито чужим признанием, брошенным в последнюю минуту и подкреплённое болью в глазах. Из-за осознания в груди расплывается кислое удовлетворение. Ведь как раз этого Чонин и хотел — заполучить место в памяти Чана.       Младший стоит так ещё минуту. Втягивает воздух, пропускает через лёгкие маслянистый душок бензина. В машину возвращается неохотно.       До Пусана они добираются в рекордные сроки: в будни дороги практически пустые.       — Не хочешь перекусить? — интересуется Чанбин, остановившись на красный сигнал светофора.       — Мы ведь почти приехали.       Со неуверенно пожимает плечами. Сворачивает в сторону жёлтого указателя с красной буквой. Будто намерено тратит время.       Потягивая набитую льдом колу, Чонин неизменно пялится в одну точку. Тем для разговора ничтожное количество и Чанбин выбирает самую очевидную:       — Как дела у Сынмина?       — Позвони и узнай. Ты, по крайней мере, не в красном списке, — закатывает глаза Ян.       После случившегося в Пусане Чонин подолгу взвешивал плюсы и минусы. Слишком рискованно напрямую сообщать Сынмину, поэтому младший выбрал Хёнджина. Но дошли ли слова до Кима, Ян не знает.       Не нужно быть идиотом, чтобы сложить очевидное. Подозрительно, если вдруг Чонин и Хёнджин начнут вести диалоги с неизвестным до этого номером. Чанбин, так удачно находящийся по другую сторону происходящего, подозрений вызовет куда меньше. И Со всё это понимает.       — Если хочешь поговорить с Сынмином, позвони с моего.       Скользя по влажному пластиковому стаканчику пальцами, Чонин вновь переводит взгляд на Чанбина. Они на парковке, потому что Со слишком занят собственной едой, чтобы вести машину. Предложение, брошенное вскользь, ощущается очередным замаскированным одолжением.       — А если Чану попрошу позвонить, тоже согласишься?       Только на секунду, но старший перестаёт жевать. На Чонина смотрит нахмурившись, вновь не понимает: происходящее неудачная шутка или неудачно замаскированное искреннее желание.       — Расслабься, — вновь закатывает глаза Ян, когда молчание становится напряжённым.       Чанбин шуршит упаковкой, сминая её в плотный ком. Шумно прикладывается к напитку и заводит машину. Чонина такой вариант устраивает куда больше животрепещущих разговоров.       Как только Пусан остаётся позади, а скорость вырастает настолько, что пейзаж за окном сливается в полоску одного цвета, старший разрушает тишину неприятной правдой:       — Чан спрашивал о тебе.       Чонин чувствует, как драгоценные секунды уходят, а он не знает, что отвечать. Слишком неожиданно. Закусив щёку изнутри, Ян расслабляет плечи — старательно прячет напряжение.       — Я сказал, что мы не общаемся, — продолжает Со.       Чан — идиот, младший в этом убеждён. Ему бы выкинуть болезненные воспоминания из памяти и начать новую жизнь, в которой ошибки не повторяются. Если раньше у него проглядывался мотив интересоваться Чонином, то сейчас — с момента последней встречи — он бесполезно вновь и вновь вскрывает одну и ту же рану.       Ян с точностью до интонации сумеет воспроизвести вопрос, который задал Чан, но всё равно спрашивает:       — И что хотел?       — Узнать, как дела.       Чонин фыркает, из-за чего Чанбин смотрит на него укоризненно. А следующую реплику произносит, не скрывая разочарование:       — Он облажался и это гложет его. Ты ведь понимаешь.       — Что понимаю? — взрывается Чонин. — Может, не следовало признаваться? Или сделать вид, что ничего критичного не случилось? Улыбаться, поехать в аэропорт, цветы подарить?       — Простить, — говорит Со. — Вот, что сделать.       Ян чувствует, как удушающая злость пузырится в лёгких. Из-за такой дрожит тело, и мутнеет мир перед глазами. Спрятав руки в карманах куртки, Чонин натягивает фальшивую улыбку. Проверенную и натренированную.       — И за что прощать?       Они на шоссе. Машина мчит по прямой и скорость приличная, поэтому Со не смотрит в ответ. Только косит взгляд на долю секунды и вновь возвращается к дороге. Но крохотной секунды хватает, чтобы уловить блеск жалости.       — За то, что Чан не заметил твои чувства. За то, что испугался, когда узнал. За то, что улетел на следующий же день, не попрощавшись. Он не должен был возвращаться, но переживания привели обратно, пусть и прикрытые глупыми отговорками. Простить, за то, что он ничего к тебе не чувствует. И не почувствует.       Сжав губы в тонкую полоску, Чонин вдыхает через нос, но воздух вновь застревает в горле. Стиснутые в карманах кулаки начинают побаливать, и именно на этом ощущении Ян концентрируется. Он долгое время боролся с самим собой не для того, чтобы боль вновь из физической переросла в душевную.       — Я давно простил, — глухо произносит Чонин, уткнувшись взглядом в собственные колени.       Чанбин на это пожимает плечами и чуть качает головой. Если Чан на самом деле всё рассказал, то Со в курсе первой бесплодной попытке признаться. Поэтому говорит настолько уверенно: знает, Чонин изводит себя с той ночи.       — Прощение и смирение — непохожие хотя бы потому, что второе не принесёт облегчения.       Зажмурившись, Чонин прижимает язык к нёбу, давит с силой, из-за чего рот наполняется горькой слюной. Он не собирается оправдываться перед Чанбином или кем-то ещё.       — Верь во что угодно, — бормочет Ян. — Если так беспокоишься о моральном состоянии друга — соври. Чан тебе охотно поверит.       Потому что Чонин не думает извиняться или устраивать театр одного актёра. Даже если такой поступок эгоистичен и насквозь пропитан инфантилизмом. Он и так сделал, что мог: уехал подальше, перестал навязываться, придумал сотни идиотских причин, чтобы не приезжать домой в зимние каникулы или праздники.       И не признался, если бы Чан честно рассказал, что собирается вернуться домой.       Они обменялись признаниями, завёрнутыми в переживания, как в праздничную упаковку. И в этом нет чьей-то вины.       Машина плавно останавливается у дома. Дёрнув ремень безопасности, Чонин выбирается наружу.       Родители уехали и поэтому с Со некому церемониться. Ян не приглашает Чанбина внутрь, как сделала бы мама, попутно расспрашивая о ерунде. Подперев входную дверь, не просит помочь с коробками — они не тяжёлые, пусть их и много.       Пока младший скачет от машины к порогу дома, Чанбин выбирается наружу. Чуть потягивается, вертит руками в стороны, но не сводит взгляда с соседских окон. Тоже подмечает первые изменения, которых в будущем наверняка станет больше.       Желтоватые ступеньки теперь выкрашены в белый. На заднем дворе появились качели. А окна потеряли тёмные занавески. Чонин знает: в комнате на втором этаже потолок был усыпан нарисованными краской звёздами. Чан свёл их, когда вернулся из Австралии. Ацетоном воняло так сильно, что ночью пришлось спать с закрытыми окнами и из-за этого дом превратился в баню.       Разобравшись с последней коробкой, Чонин останавливается у багажника. Смотрит на хмурого Чанбина.       — Мама сказала, они хорошие люди, — произносит Ян.       — Чан говорил то же самое, — кивает Со, продолжая смотреть на соседский дом. — У них ребёнок с астмой.       Чонин не упоминает, что уже сталкивался с девочкой, которая восторженно рассказывала о «дяде, продавшем дом». И мельком видел её родителей. Спроси и они, скорее всего, рассыпятся на комплименты. Потому что именно это у Чана получалось лучше остального — завораживать.       — Он будет рад, если захочешь поговорить, — произносит Чанбин.       Сжав губы в тонкую полоску, Чонин отступает к дому.       — Спасибо за помощь.       Забираясь в машину, Со вновь качает головой.       Дома впервые за долгое время не пахнет цитрусовыми. На столе вазочка с печеньем, к холодильнику прицеплена новая фотография и записка с размашистыми буквами. Чонин проводит по ней пальцами, смазывает ещё невысохшую пасту. Вероятно, родители уехали недавно.       Перетаскивая коробки на второй этаж, Ян клянётся самому себе — больше никаких переездов. А если он всё же случится, то количество необходимых вещей стоит пересмотреть.       В комнате новый шкаф, от старого стола только царапины на полу. На кровати стопка постельного белья. Приоткрыв окно, Чонин падает на кровать. В детстве он тоже хотел разрисовать потолок красками, но не дотягивался до него даже со стулом.       С вещами приходится повозиться. Раскидывая их по полкам, Чонин искренне надеется, что утраченное ощущение дома вернётся со временем.

✧✧✧

      Натянув футболку, Сынмин подхватывает с полки ещё и полотенце. Из-за мокрых волос лёгкая одежда моментально покрывается тёмными пятнами.       В дверь раздаётся ещё один стук и Ким знает, кто по ту сторону — Хёнджин. Потому что только он умеет выбрать настолько неподходящий момент, чтобы ломиться в квартиру. На телефоне четыре пропущенных и тоже от Хвана.       Сынмину бы обеспокоиться непривычной настойчивости. Но за три месяца взаперти он не только сбил режим, но и ощутимо расслабился. Маска всё чаще оставалась висеть на крючке, а пробежка от магазина до дома превратилась в медленно растягивающуюся прогулку.       — Какого чёрта? — первое, что произносит Сынмин, когда наконец открывает дверь.       Не утруждаясь с ответом, Хван проходит в квартиру. Не снимая обувь, добирается до телефона и недовольно берёт его в руки. Ким смотрит на светлые следы от подошвы и медленно закипает.       — Договорились ведь, — злится Хёнджин. — Если звоню, то это срочно.       — Прости, что не моюсь с телефоном, — кривится Сынмин.       Дело серьёзное — Ким понимает это, когда старший никак на полуживую колкость не реагирует. У Хёнджина круги под глазами, спутанные волосы, а одежда помята. Опухшие губы искусаны, руки чуть подрагивают из-за припрятанного гнева.       — Собирайся, — качает головой Хван. — Бери только необходимое.       — Да что случилось-то?       Хёнджин в ответ смотрит как на идиота. Наклонив голову вбок, зарывается пальцами в волосы и жмурится до пятен перед глазами.       Сынмин не знает, что последнюю неделю цепные псы разбрелись по Сеулу в его поисках. Никаких звонков или письменных отчётов, каждый докладывал деду Кима лично. Хёнджин стёр уши, пытаясь выловить детали разговоров за закрытыми дверями. И ночевал в компании, боясь упустить важный момент.       Усталость перемешивается со злостью. Зыбкая смесь, из-за которой пульс на шее колотится так, будто прямо сейчас Хёнджин бежит марафон.       — А что могло случиться? — сквозь зубы цедит старший. — Или ты забыл, в какой ситуации оказался?       Он открывает глаза только в тот момент, когда гнев чуть утихает. Превращается в терпкое желание ударить что-нибудь или закричать.       — Тебя нашли. И не изощрённым способом: перебирая всевозможные и невозможные связи или задействовав каждую камеру в городе; а банально ткнув пальцем в небо. Твой дед снарядил каких-то бугаёв кататься по районам и спустя неделю это дало плоды. Следили. Наделали фотографий, как ты без маски шляешься по улицам, будто ничего не происходит. Важно сбежать, держаться подальше, скрываться и не появляться на людях — кто говорил? Я торчал в офисе сутки напролёт, чтобы в нужный момент ты не взял трубку? Какого чёрта? Правда? Это мне следует спросить: что за хуйня, Сынмин?       Сжав переносицу, Хёнджин отступает назад. Он шумно втягивает воздух через зубы, стискивает челюсть с такой силой, что её моментально сводит.       — Если нашли, то почему никто ещё не заявился?       — Потому что я сорвался сюда сразу, как услышал! Они не знают точное местоположение: им велели приглядывать издалека, а ты петлял дворами будто собака бездомная. Вокруг три крохотных пятиэтажки. Вычти из них остервенелость твоего деда и скорость, с которой он получит информацию о пустых квартирах, а затем добавь два часа, чтобы сюда добраться.       Понять, какие квартиры пустуют — не так сложно, хватит проверить ежемесячные платежи, которые после простоя возобновились вновь. Шансов, что хоть какая-то из квартир в округе заселилась в том же месяце, когда пропал Сынмин, равняется отрицательному числу.       И теперь, пока они стоят посреди коридора, время стремительно утекает сквозь пальцы.       — Это бы всё равно произошло, — качает головой Ким и Хёнджин закипает сильнее.       — Тогда для чего игра в кошки-мышки? Зачем придумывать план, рисковать и так долго прятаться?       Гнев Хёнджина оправдан: Сынмин использовал сложившуюся ситуацию в свою пользу так часто — не сосчитать. Прикрылся неудачным стечением обстоятельств даже в тот момент, когда старший едва не признался в собственных чувствах. Попавшись настолько глупо, Ким перечеркнул то, о чём говорил.       — Если не сегодня, то через пару месяцев. В университет нужно вернуться к защите, оттуда я бы никуда не делся. Это, — Сынмин разводит руки в стороны, — только чтобы обезопасить себя и показать серьёзность намерений. Ведь слова в моей семье ничего не значат, лишь действия.       — Собирайся, — вновь говорит Хёнджин.       — И куда поедем? Буду прятаться у тебя или скакать с места на место, чтобы одолжить у жизни ещё несколько недель? Считай идиотом, но я надеялся — если выкину что-то такое, собственный дед посмотрит на ситуацию под другим углом.       Хёнджин не говорит, что дед Кима едва ли изменил мнение о внуке в лучшую сторону. Он взбешён и неплохо справляющийся с жизнью Сынмин для него — красная тряпка.       Три тяжёлых удара в дверь заставляют младшего кисло улыбнуться. Время вышло.       — Это плохая идея, — тут же произносит Хёнджин.       — А бегать всю жизнь — хорошая?       Теперь, когда судьба практически стоит за дверью, Сынмин чувствует непривычную лёгкость и головокружение. Будто вновь впервые поступил не так, как от него ожидали.       В дверь раздаётся ещё один стук. Тяжёлый и нетерпеливый.       Подтолкнув Хёнджина в сторону ванной, Сынмин просит лишь об одном:       — И не смей высовываться.       Стянув с плеч уже высохшее полотенце, Ким взъерошивает волосы, которые теперь торчат в стороны. Лёгкость проходит, уступает место нарастающему волнению.       Когда Сынмин открывает, встречается взглядом с разъярённым дедом. Твёрдо уверенный, что именно за этой дверью внук и поэтому не готов отступать. Привыкший обращаться с людьми так, будто они — очередной план, полезность которого высчитывается на пластиковом калькуляторе с заедающей кнопкой умножения.       Никто не произносит ни слова — неизменно. Сынмин чуть отступает назад, дед проходит вперёд, пряча руки за спиной. Словно играют в причудливый морской бой, в котором главное орудие — взгляд и жесты.       Ким смотрит за дедом внимательно, тот ненадолго заглядывает в комнату, проходится по кухне и совмещённому залу. Не говорит ничего, что можно прямо или косвенно засчитать за похвалу. Ведь между ними так тоже не принято. Жаль только Сынмин понял это, лишь когда вырос.       — Далековато забрался.       Голос, которым руководят, обрывают судьбы и жизни. Не так принято представлять тех, кто вдруг становится дедушкой, едва прожив чуть больше пятидесяти. У Сынмина по позвоночнику ползут неприятные мурашки.       Всё, чего он хочет в эту секунду — оказаться подальше. Как в детстве спрятаться в тёмной комнате. Но может едва сильнее сжать полотенце между пальцев, сдерживая себя, чтобы скрестить руки на груди — защищаясь. Потому что, показав страх, проиграет.       — Недостаточно, если ты здесь.       И звучит равнодушно. Ошеломляюще холодно для того, кто должен трястись от беспокойства — всё так же, как в детстве.       — Можешь оставить это… место себе, если так хочешь. Потратил время попусту и у тебя много работы. Собирайся, машина…       — Думаешь, если приехал, то я покорно подчинюсь? — прерывает реплику Сынмин. Выпустив полотенце из пальцев, закидывает на плечо и всё же скрещивает руки на груди. — Я ушёл, потому что не собираюсь возвращаться, разве не очевидно?       — Оставь идиотские капризы при себе!       — Капризы? — усмехается Сынмин. — Это единственное желание: держаться от тебя и матери подальше. Всю жизнь вы только и делали, что пытались вырастить удобного человека. За меня решить, где буду учиться, с кем дружить и где работать. Плевать, нравится или нет.       Слова успокаивают и Сынмин расслабляется. Улыбнувшись уголком губ, расправляет плечи и не отводит взгляд от человека напротив. Он сроду не говорил о том, чего хочет, ведь никто не пытался даже услышать. Противился, поступал от обратного и замыкался, но никогда не произносил вслух простых вещей.       — Знаю, что мама променяла меня на твою поддержку. Жить в хорошем доме, с банковской карточкой без лимита в кошельке. И поэтому она так трясётся: ведь когда уйду, какой смысл в сделке, которую вы заключили? Но я не чья-то вещь.       — Никто не спрашивает, что ты хочешь, поскольку дают самое лучшее.       — Лучшее для кого? — хмыкает Сынмин. Облизнув губы, он качает головой и делает смелый шаг вперёд. Понизив голос, произносит неприятные вещи с ужасающей лёгкостью. — Может, изначально цель действительно была такая — сделать жизнь лучше, но теперь всё иначе. Я не вернусь: некуда возвращаться.       — И чего добьёшься в одиночестве?       — Даже если ничего. Хуже не будет.       Ложь — Сынмин знает. Он никогда в жизни не попадал в те ситуации, когда по-настоящему хуже. Но прямо сейчас это не имеет значения, потому что он готов сражаться до победного.       — К тому же я с самого детства один.       И, может быть, дело в закончившемся терпении, но дед Сынмина теряет ту хладнокровность, с которой вошёл в небольшую квартиру. Подняв ладонь, он размашисто ударяет внука по щеке. И в тишине пощёчина звучит оглушающе громко.       В тёмных глазах отчётливо виден гнев, практически переходящий в ненависть. Скрестив руки за спиной, он наклоняется вперёд. Сынмин замечает, как чужие ноздри чуть раздуваются, а подбородок приподнят. Они почти одного роста: разница в несколько крошечных сантиметров. Но отделаться от липкого ощущения, что ты — крохотная букашка Сынмин не может с самого детства.       — Ты пожалеешь, — цедит дед. — Приползёшь, как собственная мать, но ничего не получишь. В этом городе у тебя больше нет ни единого шанса на даже самую отвратительную жизнь, запомни. И те, кто с тобой свяжутся, сухими из воды не выйдут.       Дед делает ещё один шаг вперёд, Сынмин отступает назад автоматически. Не оборачивается, когда входная дверь с шумом захлопывается.       Уставившись на грязные разводы на полу, Ким трясущейся рукой касается лба. Ведёт пальцами к виску и аккуратно дотрагивается щеки. Ничего, кроме неприятных покалываний.       Ручка на двери в ванную чуть звенит и Сынмин устало опускает плечи. Из горла вырывается рваный всхлип. Он не плакал с тех пор, как ему исполнилось десять.       — Эй, — шепчет Хёнджин, обнимая. — Всё хорошо, ты отлично справился.       Закусив нижнюю губу, Сынмин утыкается в плечо Хёнджина. И чем сильнее расслабляется, тем больше его трясёт.       — Всё хорошо, — вновь произносит Хёнджин.       Тёмных разводов на полу ещё больше. Смазанные следы превратились в неразборчивые пятна. И поверх сильной усталости Сынмин вновь чувствует страх, но теперь уже не за себя.       Он знал, что, когда ситуация останется позади, вряд ли выйдет зажить как ни в чём не бывало. Ким подготовился к этому, но из-за него же всё пошло не по плану, которого стоило придерживаться. И теперь в опасности другие: потому что дед может перекрыть воздух и им.       Сжав Хёнджина в объятьях, Сынмин втягивает уже ставший привычным мускусный запах парфюма. Задевает кончиком носа шею и отстраняется. Хван не противится, отпускает, но не отступает.       — Всё слышал? — усмехается Ким дрожащими губами.       Старший только кивает. Не сводит болезненного взгляда с Сынмина, который, кажется, готов развалиться прямо в эту секунду.       — Вернись в компанию, скажи, что ничего не знал.       — Только не начинай вновь, — морщится Хёнджин. — Мы ведь уже обсуждали…       — Дослушай, — прерывает Сынмин. — Кроме матери и деда я никого не знаю. Бабушка умерла. Как бы не искал отца — без толку, будто находишься в вакууме. Весь бизнес: компания, деньги и власть — появились не совсем честным путём и деду ничего не стоит закрыть двери. Он злится и если поймёт, что ты что-то для меня значишь…       Зажмурившись, Ким потирает лоб. Наверняка, следует найти другое жильё, тогда не придётся выяснять отношения ещё и с матерью.       — А я для тебя что-то значу? — тихо спрашивает Хёнджин и Ким жмурится сильнее. Вот теперь у него действительно нет на отношения никакого права. — Сынмин, посмотри на меня.       Старший чуть улыбается, а в глазах уверенность. Он не пытается в чём-то убедить, надавить или рассказать, как правильно. Молчаливо поддерживает и готов продолжать, даже если это означает отказаться от мечты.       — Мы не можем, Хёнджин. Я не могу, понимаешь? Это не выбор между равными вещами. Ты за секунду лишишься всего, что так старался обрести.       — Верно, — легко соглашается Хван. — Вряд ли я понимаю, насколько твой дед чокнулся, но это ничего не значит. Даже если решит гоняться за тобой до конца дней. Сынмин, если ты что-то чувствуешь, я подожду сколько потребуется. Просто позволь быть рядом.       — Даже если не получится поступить куда хотел? Вечно на нелюбимой работе? Возможно, придётся уехать из Сеула.       Хёнджин вновь улыбается, но теперь ещё мягче. Смотрит на Сынмина будто он — маленький ребёнок, который вдруг открыл ужасающий факт об окружающем мире.       — Не всё покупается за деньги, и ты это доказал. Тебя пытаются запугать, но разве получится? Я помогу. Как и Чонин, Чан, находящийся за тысячи километров и, чёрт, даже Чанбин. Ты теперь не один, верно?       Сынмин понимает, что должен сопротивляться, ведь так — правильно, но не может придумать ни одной веской причины, чтобы отказ объяснить хотя бы самому себе.       Всю жизнь за него решали другие. И, если зная правду, Хёнджин хочет остаться, кто Ким такой, чтобы отталкивать. Кто он, чтобы отказываться от собственных странных чувств, после тех лет, когда приходилось молчать.       Хёнджин протягивает руку вперёд и помимо уверенности в его взгляде неприкрытая любовь. Нежная аккуратность и покой, о котором Сынмин мечтал.       Протянув ладонь в ответ, младший вновь оказывается в объятьях. И в этот раз они гораздо крепче.

✧✧✧

      Из-за бьющего в лицо ветра Чонин неприятно морщится, но с места не двигается.       Он выбрался из дома, чтобы прогуляться и вновь оказался здесь — на диком пляже. Лето приближается, пляж безвозвратно затоплен и высыхать не собирается: в этом году слишком много дождей.       Забравшись на треснутый валун, Чонин смотрит на море до горизонта и вертит в руках телефон. На экране которого загораются и гаснут чёрные цифры. Номер, выторгованный у Чанбина, но на звонок Ян не решается.       Не понимает, насколько это в принципе правильно — звонить тому, кто являлся частью жизни. И поэтому продолжает смотреть на заходящее солнце, ёрзая на неудобном камне. Но судьба опережает его, и телефон вибрирует.       На экране имя Кима и Чонин пялится на него в недоумении.       — Сынмин? — аккуратно интересуется младший.       Сжимается, будто готовится к новому удару. Но по ту сторону раздаётся смех, пусть и не такой яркий, как прежде.       — Представить себе не сможешь, как я проебался, — бормочет Ким.       И Чонин шумно выдыхает. Расслабляется, прижав колени к груди, улыбается. Они не разговаривали так долго, что младший начал забывать голос друга.       — Могу наконец поздравить?       — Сделаешь это лично. Я собираюсь приехать и объедаться кальмаром следующие две недели. — Ким ненадолго замолкает и чуть помявшись, произносит: — Мы собираемся приехать. Я и Хёнджин.       Очередь Чонина заливисто смеяться, из-за чего Сынмин принимается недовольно оправдываться.       — И когда ждать?       — Выезжаем через несколько часов.       Смотря на небольшие волны, которые разбиваются о неровный край берега, Чонин закусывает губу. Счастье будто не может уцепиться в груди за хоть что-то и поэтому пропадает. Ян рискует, но, когда он вообще поступал разумно.       — Чан спрашивал про меня?       — Правда хочешь знать?       — Я уже давно не знаю, чего хочу, — признаётся Чонин.       Он думал об этом звонке настолько долго, что теперь трещит голова, но к решению так и не пришёл. Чан вместил в себе слишком много: первая любовь, разбитое несколько раз сердце, детская привязанность и глубокая обида.       Найдя в другом человеке дом, Чонин расписался в собственном бессилии. И без сторонней помощи едва ли понимает, как следует или не следует поступать.       — Если вдруг получится отмотать время назад, хотел бы встретиться с ним вновь?       Зажмурившись, Ян давит вздох между губ и утыкается лбом в колени. Он был так счастлив те три месяца в далёком детстве. А когда впервые осознал, что влюбился — мир вокруг стремительно менялся. Он провел рядом с Чаном невозможно много времени, но так и не понял, о чем старший думает, глядя на тёмное море.       — Я люблю его, — шепчет Чонин, чувствуя, как боль стискивает горло. — И, кажется, это не пройдёт.       Впервые произносит эти слова вслух, хотя давно решил, что следует жить ради себя.       Выпрямившись, Ян до боли вдыхает прохладный ветер. Он пахнет морскими гадами и водорослями. Произошедшее — не игра, в которой ведётся подсчёт чего больше: потерь или приобретений. Но, если вдруг появится такой шанс.       — Нет, я бы не хотел с ним встречаться. Если можно переиграть… хочу пройти мимо. Неважно, изменится ли жизнь. Пусть даже никогда не испытаю подобных по силе чувств.       Чонин знает: до Чана он что-то чувствовал, но никак не вспомнит, что конкретно. В этой жизни существовали иные надежды помимо той, которая преследует последние несколько лет.       — У Чана всё в порядке, — после недолгого молчания произносит Сынмин. — Занимается музыкой, устроился в небольшой лейбл, как и советовал Чанбин. Завёл собаку и подумывает с плаванья перейти на сёрфинг. И знает, что тебе очень тяжело, потому что он поступил неправильно, когда так легко исчез. Я задал ему тот же вопрос. Если тебе не будет больно, Чан бы выбрал никогда не встречаться. Потому что всё это вышло абсолютно случайно.       Слёзы скатываются по щекам холодные, чуть задерживаются на подбородке и приземляются на потрескавшийся валун. Чонин не издаёт ни звука, будто собственное тело ему давно неподконтрольно.       Он, как и прошлым летом, вновь на том же месте с теми же чувствами и таким же разбитым сердцем, но уже без Чана. С которым никогда и не был близок.       — Сынмин, — бормочет Ян, — приезжай, на ужин ракушки.       — Приготовь ещё один стул, — хмыкает Ким и сбрасывает.       Смотря на неподписанный номер, Чонин хмурится. Зажимает, но удалить сил не хватает.       Кроме отсутствия Чана ничего не изменилось. Младший не понимает, что делает и почему так поступает. Он пытался справиться, но помогло ли хоть что-то из того, что провернул?       Подложив под голову руки, Чонин опускается на спину. Перед ним звёздное небо, а под — ледяной валун. И если он заболеет, то сможет выздороветь.