Пожирающее Постоянство

Дань Хэн был спокойным. Не холодным или избавившимся от эмоций и всяких тяготящих чувств, а спокойным. Уравновешенным, словно кленовый лист — крепким, выдерживающим любую стихию. После падения с дерева он рождался новым листом на старом дереве, продолжая свою жизнь. Он прожил десятки веков и увидел многое, но остался открыт к новому, до сих пор искренне удивляясь новым планетам и мирам, будто ему не тысячи лет, а десятка два. Словно он молодой парень, возможно где-то даже ребёнок. Может он и был ребёнком, ведь детства у него никогда не было. Он рождался «взрослым». Его можно застать врасплох, вызвать улыбку или недоумение, вместе с ним удивиться. За ним можно заметить забавные и странные вещи, вроде заинтересованности кофе Химеко с целью проверить собственный характер; на него падают шкафы, а нога может нечаянно задеть стул, отчего Дань Хэн чуть не свалится. Он не был похож на древнейшего дракона и вечного старейшину Лофу, что может уничтожить мир по своему желанию или вызвать на поединок одного из Лордов Яоши. Он проживал каждый день как обычный человек, в итоге уже совсем позабыв о том, что человеком себя никогда не считал, что это было нечто запретное для него. Все эти мысли, казалось, исчезли. Но они были там. В подсознании. В темноте. Далеко. Экспресс, который предполагался им как временный этап, внезапно стал родным местом. В его жизнях было всё постоянно и до невероятного типично, постоянство, из которого он родился, стал его всем. Жизнью, мыслями, но не чувствами. И не эмоциями. Он не был Эоном, поэтому подсознательно всегда хотел того самого, что теплит душу простым смертным. Экспресс был новым… Домом. И, вероятно, теперь уж единственным. Он надеялся на это. В глубине души он мечтал о том, чтобы эта жизнь была последней, чтобы Экспресс довёз его до двери под названием «смерть», где уже не будет циклов перерождения, а будет пустота, в которой он исчезнет окончательно. Но не сейчас. А после того, как все близкие ему люди закончат свой путь. Он привык завтракать вместе по утрам, засиживаться допоздна за книгами, а потом получать нагоняи от команды. Жизнь шла, и он её ощущал, впервые за долгие века. Она была похожа на раннее утро, когда солнце только начало вставать, а слабый ветер касался бледной кожи. В такие моменты ты можешь дышать полной грудью, а в голове или комфортная пустота, или только приятные и тёплые мысли, заставляющие тебя понять: «да, я люблю эту жизнь» или «я рад, что живу». И такие мысли стали чем-то обычным, чем-то вписанным в его душу. Чувство безопасности и комфорта полностью снесло ему крышу. Лишь кошмары иногда настигали его, но он быстро забывал о них, откидывал куда-то в сторону, не делал акцент на этом. Но где-то это всё же оставалось, глубоко в душе… Бессмертный мечник, оставшийся лишь во снах, был где-то там. А потом произошла поездка на Лофу Сяньчжоу. И он сунулся туда, хотя не собирался. Просто он знал, что может произойти, поэтому не мог бросить их. Не мог утерять то, что так долго искал. Не позволил бы себе так поступить ни в одном из вариантов вселенной. Это счастье далось ему слишком большой ценой, поэтому он не мог опустить этот шанс, что достался ему спустя тысячи лет. И тогда ему пришлось явить истинную форму. Пожиратель Лун, невероятно сильное существо, что вызывало страх и уважение; сдержанность и мудрость во взгляде притягивала, заставляла идти дальше. Корона на его голове в виде рогов несла в себе множество достоинств, но глаза… Глаза, что сверкали лазурью, излучали мощь и спокойствие. Только взглянув в них, можно было понять, насколько сильное и мудрое существо перед тобой. И это был всё тот же Дань Хэн. Только теперь ему удавалось сдвигать огромные конструкции плавным движением руки, парить в воздухе, теперь в его силах было убить всех на Лофу Сяньчжоу. Дальше был уже не Дань Хэн. Он не знал, кто это был, но он был его частью. Той самой, что сделала его корону грешной и позорной. Дань Хэн отрицал её причастность к себе, говорил, что это не он. Но нет, это был Дань Хэн, Пожиратель Лун, убивший в прошлом сотни тысяч людей, что принадлежали его родине. Он резким движением руки закрывает рот, вдавливая собственное тело в стену архива так сильно, что лопатки начинают чуть болеть. Если разомкнёт губы, они не сомкнутся, пока не прольётся кровь, поэтому он сдерживает себя до боли в пальцах, что укушены его собственными клыками. Дань Хэн жмурит глаза в тёмной комнате архива, а сознание демонстрирует кровавые картины, будто специально питая его разум, ведь сейчас он истязался от беспричинного голода. Огромный величественный корабль Лофу погрузился во тьму. Искусственное солнце погасло по его вине, лишь редкие фонари мерцали то тут, то там. Облачные рыцари лежали в его ногах, словно подчинившиеся рабы, которым наконец показали их место. Везде был запах крови, приятно раздражая драконий организм; он вдыхал этот аромат, чувствовал, как он касается каждой клетки его разума, как блаженно закрываются глаза, как безумная улыбка до сих пор растянута на его лице. Он резко зажимает себе нос второй рукой, сильнее прокусывает клыками бедные пальцы, что будут заживать несколько дней. Безумная улыбка переносится в реальный мир, но не задерживается и на секунду, Дань Хэн скидывает её, кривя губы ладонью. Он чувствует вкус собственной крови, и ему противно до тошноты. Дань Хэн резко ударяется головой о стену, чтобы хоть как-то привести себя в чувство; на него со слишком сильным грохотом падает книжная полка. Он отдалённо чувствует боль, слабо ощущает порез от острого края какой-то книги. Всё это не возвращает ему трезвость ума, в глазах до сих пор мерцают звёзды, вызванные его сумасшествием. Какие-то неведомые корни тянут и сплетают его тело. Хочется кричать, но он зажимает рот до такой степени, что, кажется, скоро пойдут слёзы. Дань Хэн скулит, сильно ударяя себя в грудь, чем вызывает кашель. — Дань Хэн, ты в порядке? — слышится знакомый голос за дверью, и он через мгновение переводит взгляд туда. В нём смешиваются сразу несколько эмоций: страх быть замеченным, страх быть непонятым, страх того, что его отвергнут, и над этим всем доминирует жажда; он хочет, чтобы эта дверь открылась, но при этом он мечтает о том, чтобы Келус по ту сторону не зашёл, чтобы пропустил внезапный грохот мимо ушей. Только не он. Так думает часть Дань Хэна, что готова сорваться на слёзы. Ему стыдно показываться перед Келусом в таком виде, страшно показывать своё прошлое. Пожирающий грех не должен быть виден другим, это его стыд, его позор и наказание. И, видимо, это часть его наказания — показаться перед Келусом в таком положении. В такой постыдной слабости и беспомощности. Дань Хэн думает, что вселенная ненавидит его, когда Келус открывает дверь и обеспокоенно, а чуть позже удивлённо, смотрит на Дань Хэна. Яркие глаза светятся в темноте архива, напоминая взгляд демона. Такой же безумный и кровожадный. Блаженная бирюза резала сейчас лучше любого ножа. Келус хотел что-то сказать, но все мысли пропали, полностью растворились в клетках сознания, и это пугало Дань Хэна. Ему стало ещё страшнее, глаза безумно забегали по силуэту Первопроходца, он начал мотать головой, прося не подходить, отполз ещё ближе к стене, но руки не слушались. Кровавые пальцы одним рывком преодолели половину комнаты. Келус легко перехватывает обе руки и впечатывает обезумевшего друга в стену спиной. Тот не издаёт и звука, пытаясь выбраться из хватки, но Первопроходец крепко сдерживает невероятно сильный напор обычной физической силы. Если бы Дань Хэн выпустил хоть часть своей безумной силы, то Келусу было бы несдобровать. Так думает Дань Хэн. Но, кажется, он сильно недооценивает товарища с не менее яркими глазами. — Успокойся, — звучит словно приказ; он сильнее сдавливает худые запястья, не сводя с него золотой взгляд, что со всей твёрдостью смотрел прямо на демона. Дань Хэн с заведёнными за голову руками был полностью раскрыт перед ним. Келус видел кровь на его губах, появившиеся клыки, разодранные губы и пальцы, которые сейчас щипали от прикосновения солёной кожи. Он казался беззащитным и от того ещё более безумным, словно ураган в дождливую ночь. Он пытался вырваться из плена, при этом вдавливая спину в стену. В нём боролись сразу двое: Дань Хэн и Дань Фэн, две разные, но при этом одинаковые личности, что отрицали друг друга всем своим естеством. Келус смотрел за этим противоборством, периодически меняя руки или схватывая их ещё сильнее. Но, кажется, всё происходящее никак не успокаивало дракона, а только будоражило. И Первопроходец это видел, поэтому решил принять более жёсткие меры. — А ну тихо! — с этими словами он чуть отталкивается ногой и достаточно мощно ударяет безумного Дань Хэна о стену. Проходит мощная ударная волна, и кажется, будто там осталась вмятина. Юноша сжимает зубы от резкой боли и почти мгновенно обессиленно опускает голову вниз. Келус чувствует, как его тело тяжелеет и аккуратно распускает руки над головой, быстро перемещая их на талию Дань Хэна, дабы осторожно усадить его на пол архива. Дракон с покорностью мертвеца усаживается на пол, не поднимая головы. Келус садится рядом и тихо выдыхает. Он не ожидал увидеть Дань Хэна в таком состоянии, он даже не подозревал, что у того есть подобное. Уравновешенный юноша прямо сейчас впал в безумство перед ним, и это пугало, заставляло бояться за состояние Дань Хэна. Первопроходец подозревал, с чем это связано, но не думал об этом. Времени нет. Дань Хэн достаточно быстро восстанавливает дыхание, но голову не поднимает, пытаясь ухватиться за действительность, не растерять остатки реальности. — Дыши глубоко, — даёт дельный совет Келус, и Дань Хэн следует ему. Сбитое дыхание звучит рвано, но с каждой секундой всё ближе к восстановлению. Голова жутко болит, словно её пробили десятком гвоздей, отчего парень кладёт руку на лоб. Знакомое ощущение прошлой жизни. Дань Хэн успокаивается и обретает трезвость ума, поэтому ему стыдно поднимать свой взгляд на Келуса, что сидел перед ним на коленях и улавливал каждый вздох, боясь, что он будет последним. В ушах была звенящая тишина, а сознание будто под наркозом, лишь тупой страх остался в тени. Неловко сидя перед Келусом, он не знает, что сказать, хочется сбежать, стереть это воспоминание из памяти, биться лбом о стену из-за того, что Келус увидел его таким. Он ведь мог убить его. Или не мог. Дань Хэн не знает, насколько силён Келус по сравнению с ним, но он абсолютно точно мог навредить ему. — Извини, — и в этом слове мольба о прощении сразу нескольких грехов, что представляли из себя его мысли и действия. Хотелось сказать тысячу «прости», но он не мог: что-то не позволяло. — Если хотел сказать что-то подобное, то лучше бы сказал «спасибо», — недовольно говорит Келус, поджав губы и смотря на побитого Дань Хэна, что наконец приподнял на него взгляд бледных глаз, где не было безумства, но и блаженством не пахло. Был лишь страх и раскаяние, которые забились в углу сознания, будто бездомный кот, которого погрызли собаки. — Изв… Спасибо, — наконец выдавливает из себя Дань Хэн, абсолютно искренне, со всей силой, что осталась внутри него. — Не двигайся, я сейчас вернусь, — говорит Келус, никак не отреагировав на благодарность. Видимо, в его голове были более важные мысли. Он бросил Дань Хэна на несколько минут, что не смогли погубить дракона. В первые секунды его посетили мысли: вдруг Келусу стало противно? Или он возненавидел Дань Хэна? Дань Хэн не думал о том, что Келус испугался. Он видел иллюзию страха, но списал это на свои нескончаемые галлюцинации под состоянием аффекта. Дань Хэн даже не подумал о том, что Келус испугался того, что с драконом произойдёт что-то непоправимое. Мысли не успели принять более осязаемую форму, потому что вернулся Келус. Дань Хэн приподнял взгляд и увидел в его руках кучу всего. Эта самая куча была аккуратно свалена рядом с ним, но у него не было никаких сил разбираться, что там было. Наручники? Верёвки? Успокоительное? Какие ещё средства могут его сдержать? Но ничего такого там и близко не было. Келус открыл банку с перекисью, и Дань Хэн сразу уловил этот кисловатый больничный запах. Он небрежно оторвал вату и налил туда жидкости. Он взял руками кисть Дань Хэна, позже продолжая поддерживать её только одной. Дань Хэн удивлённо посмотрел на всё это. — Не надо, всё нормально. Оно быстро заживёт. Келус с некой угрозой поднимает взгляд с изуродованных кистей, что прямо сейчас пульсируют из-за ран, и это чувствует каждый из них. — Думаю, что нормально, а что нет, в данный момент объективно могу судить только я, — с этими словами он возвращает взор на руки и прикладывает смоченную вату к ранам. Щиплет. И сейчас Дань Хэн как-то слишком остро чувствует это. Давно не ощущал перекись на собственных ранах. От этого неожиданно приятно. Келус осматривает каждую рану, вытирая кровь с рук, постоянно меняя вату. Дань Хэн не видит его опечаленный взгляд под опущенной чёлкой. Он не знает, что сказать. Келус не знает, как правильнее отреагировать на ситуацию, поэтому просто делает то, в чём уверен: обрабатывает раны. Парень не знает, стоит ли говорить слова успокоения, помогут ли они как-то или наоборот ухудшат ситуацию. Хочет ли Дань Хэн понимания с его стороны, нужно ли ему сочувствие — Келус без понятия. Было ясно, что произошедшее связано с тем, что Дань Хэн — Пожиратель Луны. Сам парень не посвящал в подробности произошедшей истории Экспресс, но Келусу удалось случайно узнать о произошедшем на Лофу Сяньчжоу. Поэтому он знал, что обычно спокойный и собранный из вековой мудрости Дань Хэн утерял контроль над сумасшедшей силой в его теле, с которой, видимо, до сих пор не смог найти общий язык. Даже после перерождения. И парень, сидящий перед ним, ведь сто процентов будет играть в молчанку до последнего, а Келус не будет прерывать эту тишину. Пока он сам не захочет рассказать, не почувствует эту тонкую нить доверия между ними. Дань Хэн привык справляться с трудностями в одиночку — так говорила Химеко. И она права. Парень никогда не нагрузит других своими мыслями или проблемами, ни в коем случае не попросит чужой помощи. Именно поэтому помогать ему надо без спросу, понимать его на интуитивном уровне. Это то, что Келус может позволить себе делать. Следы от зубов были небрежными и очень глубокими, Келус неосознанно нахмурил брови, всматриваясь в остатки крови; её запах полностью забил его ноздри, лишь слегка давая место запаху цитрусового парфюма Дань Хэна. Он заклеил пластырем каждую рану и перебинтовал его руки. Дань Хэн немного приподнимает их, осматривая и ощущая приятную дрожь от забинтованных ран. Руки приятно гудели под слоями бинтов. Картина была очень непривычной, но от чего-то вызвала теплоту в его сердце. Келус внимательно наблюдал за его немного удивлённым взглядом, что познавал для себя новое. Дань Хэн всегда был открыт к неизвестным вещам в такой огромной вселенной, и обработка ран была одной из таких удивительных вещей. Обычно он просто смывал кровь холодной водой, чтобы убрать следы разгоряченной плоти. Неловкость момента переросла в спокойствие. Сердце перестало так измученно стучать, а Дань Хэн просто обмяк, опираясь о стену, желая прикрыть глаза, но всё же не делая этого и наблюдая за Келусом, который открыл какую-то банку с достаточно мягким запахом. В нём Дань Хэн узнал запах мази от небольших ран. Келус окунул один палец и поднёс его к губам Дань Хэна, тот дрогнул. Непонятно от прикосновения или холода мази, вероятнее всего сразу по обеим причинам. Прикосновения сильно ощущались на его коже, он чувствовал успокаивающую прохладу на искусанных губах. Впервые после кошмара было так хорошо. — Поднимайся, тебе надо поспать. Дань Хэн смотрит на него и почти сразу неловко отводит взгляд, бездумно соглашаясь. Думает о том, что вряд ли уснёт, но Келусу сейчас отказать не может: и так неловко. Парень понимает, что первопроходец просто не мог пройти мимо и оставить его в таком сумасшедшем состоянии, оттого почему-то и плохо. Это просто сделано из вежливости, не более. Келус просто привык помогать всем, как бы не возмущался. И всё проходит быстро. Он добирается до своей достаточно необычной кровати, что представляла из себя небрежно кинутое одеяло и подушку. Когда он ложится, ощущения острые и непривычные, ему сложно расслабиться, особенно под настырным взглядом Келуса. — Я, конечно, уйду и не буду вести себя как маньяк, наблюдая за твоим сном, но очень надеюсь, что ты действительно ляжешь спать, а не полезешь обратно к архивам, — настоятельно просит Келус, выбивая из Дань Хэна всякие мысли, которых и так было слишком мало. Парень перед ним слишком резко вытянул его обратно в реальный мир. — Хорошо, — наконец произносит блестящими от мази губами Дань Хэн и кривит какое-то подобие улыбки, сам не зная, почему. Наверное, потому что где-то в глубине души он был рад тому, что Келус услышал грохот, прибежал и обработал все раны, а позже уложил спать. Дань Хэн не знал, нормально ли это — радоваться подобному. Келус поднимается и уходит, напоследок желая доброй ночи. И в душе Дань Хэна происходит какое-то опустошение. Оказалось, что он был бы не прочь, если бы Келус остался. Оказалось, что он был бы не просто не против, а хотел этого. Остался здесь. Расспросил обо всём, а Дань Хэн просто вывалил бы на него всю свою кучу замкнутых где-то далеко эмоций и не стал бы даже дожидаться ответа, утонув в объятиях, а не этом тонком одеяле. Но тут дверь открывается и слышится чужой голос. — Всё в порядке? Ты так внезапно и обеспокоенно побежал за лекарствами, — звучит как всегда мягкий голос Химеко. Дань Хэн не видит этого, но она не заводит свой любопытный взгляд в комнату, продолжая смотреть на немного испуганного Келуса, что не был готов увидеть её прямо сейчас. И у Дань Хэна на мгновение останавливается сердце. Лишь бы не сказал. Лишь бы не сказал. Лишь бы не сказал. Это было так стыдно, так унизительно. Если кто-то с Экспресса узнает о его состоянии, то он вряд ли сможет посмотреть тому человеку в глаза. — Да я, блин, услышал грохот, подумал наш дракончик опять на себя полку свалил, и потому слишком перепугался, побежал за лекарствами, а оказалось, что в этот раз опасность миновала, — он тянет улыбку, и Дань Хэн слышит, как Келус выдавливает смех. С души падает огромный камень, когда дверь наконец захлопывается, а шаги удаляются в, кажется, одном направлении. Видимо, идут в главный зал. Никто из них не узнает о том, что Химеко заметила поредевшее количество пластырей, а также немного испачканные пальцы Келуса и тонкий запах крови, который так отвратно мешался с запахом диффузора. Дань Хэн закрывает глаза, стараясь не думать о том, как он завтра будет смотреть на Келуса.