мятные жвачки и сливочные конфеты

      Сяо тошнило.       Так сильно, что он, поджав губы и схватив деревяшку стола покрепче, пялился в стену. Дышать было тяжело, а на глаза наворачивались предательские слёзы. Он со свистящим звуком вдохнул спасительного воздуха, наполненного запахом спирта и вонью травы, которую кто-то курил извне. Сяо ещё раз бросил взгляд на неё.       Люмин.       Такая невероятно красивая Люмин. Со своими блондинистыми волосами, вечно заплетенными в косы с белыми лентами. Всегда носящая летящие светлые платья и ажурчатые перчатки по локоть, делающие ее невероятно хрупкой и нежной. Когда Люмин их надевала, ее хотелось защищать.       У Люмин были золотистые глаза и низкий рост. У нее был звонкий и глубокий голос, по-настоящему женский, и прибавляющий ей пару лет. Она была сдержанной, ответственной и амбициозной. Её глаза часто загорались азартом, и она любила хмурить брови.       Она была его подругой детства. Родители Люмин и ее брата часто были в разъездах, из-за чего близнецы часто оставались у его семьи. И пока Итер бегал с другими детьми во дворе, нелюдимая Люмин сидела в его тёмной комнате и разглядывала не менее нелюдимого Сяо. Два отшельника, не сумевших найти себе места в этом мире, просто делили одну комнату со слабой полосой света, еле как пробивающейся сквозь зашторенные окна.       Они быстро нашли общий язык, за игрой в города. Сяо, стоявший в углу, у окна, начинал городами Германии, пока Люмин, сидевшая на коврике у входной двери, подхватывала, продолжая деревнями Франции. Они сидели и перекидывались названиями часами напролет, пока ей не нужно было уходить домой.       Со временем Сяо переместился из угла к окну, с окна к столу, со стола к своей кровати, а после хватал Люмин за локоть, усаживая рядом с собой на матрас с белоснежными простынями и держа ее за руку. Потому что когда ладошка маленькой Люмин оказывалась в его пальцах, ему становилось тепло в груди. Тогда Сяо упустил момент, что его сердце начало биться чаще, стоило ему взять маленькую ладонь в свою и начать рассматривать ее детское личико, пока она, прикусив губу, вспоминает столицу Китая.       Их разговоры и сидения на кровати Сяо длились три года, пока не умерла его мать в родах младшей сестры, и отец, убитый горем, стал пропадать на работе, не находя времени даже на собственного сына и новорожденную дочь, не то что на других детей. И Люмин перестала появляться в его комнате, кусая свои розовые губы и расчёсывая свои белые хвостики его гребнем. Сяо был раздавлен морально.       Люмин сама появилась на пороге его дома, непривычно заламывая руки за спиной, в смущении, и просясь войти внутрь. Сказала, что ей одиноко без него. Что он такой дорогой сердцу друг для неё.       Что ей не хочется без него. Что она специально отпросилась со школы пораньше, чтобы посидеть с ним подольше. Что у нее ныло в груди, когда она думала о том, как ему тяжело. Что теперь она будет приходить к нему каждый день после школы и помогать с сестрой. Его сердце билось тогда так сильно, что почти проломило ему рёбра.        И он разрыдался. Прямо тогда, стоя в коридоре, у входной двери, разрыдался, как маленький ребёнок, утыкаясь ей лицом в плечо и сжимая её в своих руках. И когда ее пальцы аккуратно зарылись в его, тогда ещё короткие волосы, а губы коснулись лба в утешительном жесте, всё вдруг перестало иметь значение. Была только Люмин и шлейф ее цветочных духов, объявший их фигуры, рыдающие в коридоре.       Шли годы, они закончили школу и поступили в один Университет, а картина Люмин, нежно убаюкивающей малышку Гань Юй в своих руках, пока с ее плеч свисала его рубашка, ибо свою она запачкала детским соком, вызывала настоящий пожар в его теле, а не нежный трепет, согревающий его холодное сердце.       Сяо хотелось Люмин себе, с самого раннего детства. Желательно в белом платье и с его ребёнком на руках.        Хотелось до онемения в пальцах и мелкой дрожи с тяжёлым дыханием в послеоргазменных судорогах после очередного сна глубокой ночью.       Хотелось до сводящих с ума узлов в животе, пока она ночевала у него, лёжа с ним на одной кровати.       Хотелось до ярости, заставляющей перед глазами гореть красным, пока он ломал нос рыжеволосому парню, не понимающему ее слова «нет».        Хотелось до прикушенных губ, чтобы не завизжать от радости, пока Люмин помогала укладывать ему отросшие волосы в аккуратный хвост.       Хотелось до перехватывающего дыхания трепета, когда он находил ее заснувшей за своим рабочим столом.       Хотелось до совместных вечеров в библиотеке, пока они вдвоём делили тишину, читая научную литературу.        Хотелось до тайных записей в дневнике, которые он судорожно писал каждый раз, когда она задерживалась в его доме.        Хотелось до прикусанных губ, когда она засыпала на его коленях и его груди, вымотанная маленькой Гань Юй.       Хотелось так сильно, что он потихоньку сходил с ума от желания.       Но Сяо всё время думал, что Люмин он не достоин. Он был просто уверен, что не подходит ей. Поэтому Сяо старался быть лучше. Старался быть достойной партитурой. Старался хорошо учиться, чтобы после устроиться на достойную работу и оплачивать жизнь ей и их будущему ребёнку. Старался быть не холодным грубияном, а тактичным и вежливым молодым парнем, у которого просто нет друзей. Он даже рассказал отцу о своих планах, когда впервые напился в подростковом возрасте, пока тот с тяжёлым вдохом кивал, слушая о том, какие же у Люмин волшебные глаза.       Да вот только Сяо не учёл одной вещи. Что он жил в собственных мечтах и пока в его голове проигрывался план жизни на десять лет вперёд, где Люмин счастливая жена и мать его ребёнка, у нее уже осуществились иные планы.       У такой ужасно недоступной Люмин появился высокий и отстраненный Дайнслейф с ледяными голубыми глазами, который надел ей кольцо на палец спустя три месяца знакомства. И когда Люмин радостная вбежала в его дом, целуя по пути Гань Юй в затылок и прыгая перед ним, как маленькая девчонка, и тыча ему пальцами в лицо с визгами: «Я выхожу замуж!», Сяо был морально уничтожен.       Его вырвало тогда практически на месте. Люмин возилась на кухне, взбивая смесь для блинов, пока он с бледным лицом слушал о том, что они планируют делать на свадьбе и какой же у Дайнслейфа ворчливый дедушка. Он судорожно бегал глазами по её счастливому лицу и искал ответ на вопрос: «Почему он?!».       Дайнслейф ведь… не подходил Люмин. Он был язвительным и невоспитанным, грубил и хамил всем подряд. Дайнслейф был младше Люмин на пару лет. Дайнслейф работал в сфере политики, его работа была слишком нестабильной и опасной для Люмин. Дайнслейф ведь был ужасным и неотёсанным подлецом, который не брезговал обидеть человека словом или делом. Он был бы ей ужасным мужем. И уж тем более не лучшим отцом для её детей.       Сяо тогда впервые выставил Люмин вон за дверь, на ходу скомканно объясняясь, что нехорошо себя чувствует и ей следует зайти в следующий раз. Тогда он прорыдал всю ночь у себя в спальне, согнувшись в три погибели, хватаясь за волосы и раскачиваясь из стороны в сторону, как сумасшедший, пока Гань Юй сочувственно гладила его по спине. Кажется, она понимала всё с самого начала. С ее губ тогда слетело тихое: «Как же ты похож на отца».       С той ночи прошло почти полгода. И каждый день был для него адом. Он практически перестал с Люмин общаться, изолируясь от неё и рыдал каждый день, приходя домой и запираясь у себя в комнате, потому что для него это было слишком. Видеть ее улыбающуюся с другим. Видеть как она сидит с ним в кафе при Университете и смеётся с его шуток. Как они вдвоём разговаривают о чем-то. Как он обнимает её, как он целует её, как он проникает всё глубже в ее разум и сердце.        Как он делает то, на что Сяо никогда не имел права.       Сюда Сяо пришел, потому что решил, что нужно жить дальше. Потому что без Люмин он не мог дышать, и каждый день он не знал, что отравляло его сердце больше: ее отсутствие или присутствие рядом с другим. Поэтому он и пришел на небольшую вечеринку, в честь дня рождения Люмин, думая, что всё наладится, что станет легче. Потому что когда она радостно обнимала его на днях, после того, как он согласился прийти, ему показалось, что мир снова стал нежно-розовым.       Но сегодня… Сегодня настал апогей.       Видеть то, как она, с мягкой улыбкой, показывает Итеру тест с двумя полосками, пока Дайнслейф аккуратно сжимает ее плечо и нежно целует её в затылок, было точкой невозврата. Сяо просто парализовало.        Перед глазами почему-то промелькнуло бледное лицо матери, глаза которой уже предсмертно закатывались, перед тем как ее отвезли в родильную. Кажется, отец тогда ненадолго потерял рассудок от осознания происходящего. Сяо начало по-натуральному трясти от ужаса и тошноты. Он снова обернулся к Люмин, которая мягко улыбалась, всё ещё сжимая тест в руках и смотря на него своими прекрасными глазами, со странным… пониманием. По его щекам скатились две слезы и он, прижимая руку к глазам, быстро устремился к выходу, судорожно вздыхая.       Люмин всё знала. Знала с самого начала. У него никогда не было даже шанса на шанс.       На лестничной клетке его накрыло. Ужаснейшая истерика ударила в голову, и он скатился по стене, прикрывая лицо ладонями и начав громко рыдать, пока его колени ходили ходуном. В ушах шумело от осознания, перед глазами темнело, а ноги он перестал чувствовать ещё где-то в коридоре. Его хватало только на громкое и протяжное хныканье. На панические вдохи и выдранные волосы.       И с другого конца подъездного коридора на него смотрели чьи-то карие глаза, внимательно изучая. Он был одет в балахоны, чем-то напоминающие мешки с картошкой, а меж его пальцев была зажата сигарета, которая тлела в вечерней мгле.       В подъезде внезапно отключили свет с громким щелчком, что заставило Сяо резко подскочить, ударяясь затылком о стену с протяжным шипением. Он резко пришёл в себя, делая пару глубоких вдохов и проходясь кулаками по лицу, вытирая слёзы. Карие глаза напротив прищурились, пока их обладатель сделал затяжку с характерным звуком, чем и привлёк внимание к себе.       Сяо напрягся, когда понял, что находится в холодном и обшарпанном коридоре не один. Он застыл, как хищник, готовящийся к нападению и начал оглядываться, натыкаясь на парня, сидящего на подоконнике. Он выглядел очень молодо, практически как подросток, однако его волосы были седыми, как у старика, а глаза отливали… красным. Сяо пригляделся к его пальцам и понял, что тот курил не сигарету, а самокрутку с травой. Незнакомец выглядел крайне. расслабленно.       Это очень настораживало.       Сяо подошёл ближе и сглотнул. Нежилец, таких сразу видно.       — Ты живой вообще? — слетело с его губ, как-то очень хрипло и напуганно.       У Сяо было очень слабое сердце и он вполне мог умереть в момент сильного стресса.       Парень, сидящий на подоконнике, слегка поднял брови, делая ещё одну затяжку. Ногтевая пластина незнакомца была сдерта в мясо и кровь на некоторых пальцах. Он тяжело вздохнул, тянясь к карману и доставая оттуда сливочную карамель. В золотистой упаковке и пахнущую молоком. Щека Сяо дернулась.       Последний раз он ел такие в детстве. Ему покупала такие мать, пока не умерла. Покупала целый мешок, на развес, у бабушек на рынке. Специально вставала ранним утром и шла по извилистым дорогам и утренней росе, чтобы никто не разобрал.       А после мать умерла, а конфеты в мешке, выброшенном в мусорку, сгнили на свалке.       Сяо с прищуром принял кровавый фантик, сжимая его в своей руке и смотря на незнакомца с вопросом, пока тот не подал свой мягкий и тихий голос, отворачиваясь к окну и смотря на ночное небо. Он звучал так, будто смертельно устал.       — Сладости повышают уровень выработки гармона счастья, — усмешка, — вы выглядите странно, когда плачете.       Сяо снова недоверчиво уставился на незнакомца, пряча конфету в карман и усаживаясь рядом на подоконник. Его голос всё ещё дрожал из-за недавней истерики.       — Повышают не все сладости, а только шоколад.       Незнакомец пожал плечами на его слова, высматривая что-то в окне и снова замолкая. В помещении повисла тишина и были лишь слышны слабые звуки голосов из квартиры Люмин и Дайнслейфа, из-за чего Сяо слабо поджал губы, так же отворачиваясь к окну и вглядываясь в своё отражение.       Он сильно похудел и стал практически полной копией отца. Был похож практически на ходячий скелет, и его одежда висела на нём, как на вешалке, а его волосы были растрепанны, из-за чего он выглядел очень помятым. Может быть, он выглядел так всегда? Поэтому Люмин не обращала на него внимание?       — Люди из прошлого должны оставаться в прошлом. — подал свой тихий голос незнакомец, — Вам стоит отпустить, кем бы этот человек не был. А иначе умрёте от разрыва сердца.       Сяо бросил уставший взгляд на него и заметил, что тот плачет. Плачет так, будто сам уже не понимает, что по его щекам льются слёзы, из-за чего не обращает на это внимание. Вот почему его глаза отдавали краснотой. Он просто нескончаемо рыдал. В груди стало так пусто, когда Сяо словил лёгкое чувство дежавю, глядя на незнакомца.       Он вытащил из кармана брюк мятную жвачку, протягивая ее седому незнакомцу.       — Мятная жвачка помогает от слёз. Плакать не будешь. Вот возьми.       Незнакомец улыбнулся, оборачиваясь к нему и беря в рот жвачку. Из его груди вырвался тихий смех и он оглядел Сяо с ног до головы.       — Хороший вы человек. Значит, у вас всё точно впереди, я вам говорю.       Он взял руки Сяо в свои и подул на них, будто пытаясь охладить. От незнакомца веяло странной аурой. Будто он с мертвецом разговаривает. Но его мертвенное спокойствие передалось и Сяо, из-за чего тот со смирением смотрел на действия незнакомца, после тихо и хрипло заговорив.       — Я любил её с пяти лет. Сейчас мне двадцать пять. Двадцать лет уже прошло, а я, — тяжёлый вздох и небольшая пауза, — я на других даже не думал смотреть, не то чтобы там действие какое. Она всегда была для меня… единственной. Абсолютно во всём. Я даже во снах только ее видел. Каждую чёртову ночь мечтал о ней.       Сяо снова замолчал, поджимая губы, когда вновь почувствовал брызнувшие из глаз слёзы. Незнакомец сжал его руки крепче, а глаза на автомате устремились наверх, когда чувство жалости к себе переполнило. Он снова со свистом втянул воздух, продолжая вкрадчивее и с разочарованным смехом.       — Я всё старался из себя ей мужа идеального сделать. Подходящего для неё. Хотел быть ее достойным. А она. С парнями-то, никогда и не ладила. Все у нее придурки да ублюдки. А я нет, я другой. Я думал, может у нас взаимно всё, поэтому ее парни другие и не интересуют. Идиот.       Сяо вновь обречённо рассмеялся, сглатывая стекающие по щекам слёзы, когда незнакомец наклонился к нему ближе, поглаживая его щеки пальцами, вытирая с них слёзы и наклонясь к его шее, утыкаясь в нее лицом и продолжая вытирать слёзы с щёк Сяо, пока тот продолжил, сглатывая и неосознанно подставляясь под чужие ладони.       — Пришла ко мне полгода назад. Кольцом в глаза тычет, прыгает, от счастья светится. Говорит: «Я выхожу замуж, дорогой друг!». А у меня весь мир перед глазами тогда рухнул. Я прорыдал всю ночь, меня так накрыло. Прошло полгода, а я всё ещё не могу ей в глаза даже посмотреть. Как вижу ее с ним такая ярость накрывает, что меня парализует просто. А сегодня. У нее день рождения. А она решила всем рассказать, что беременна от него. Я просто… В восторге.       Незнакомец зарылся пальцами в его волосы, ведя носом от шеи Сяо к ключицам, и обнимая его крепче, сводя свои ледяные ладони на его спине и ведя по его лопаткам ногтями. Со стороны выглядело так, будто незнакомец упал замертво на тело Сяо, сжимая того в своих окаченевших пальцах. От незнакомца пахло утренней росой. Как пахло от матери, когда она приходила с рынка.       Седовласый наклонился ближе к его уху, хватаясь руками за рубашку Сяо, будто он не мог передвигаться сам. Незнакомец так тяжело дышал, что Сяо неосознанно схватил его за плечи, проверяя, точно ли тот в сознании. До уха донеслось тихое, сказанное не шёпотом, а упадком сил.       — Ты ее любишь?       Сяо застыл, смыкая свои руки на плечах незнакомца сильнее. Ответ вырывался изо рта, однако он не смог найти в себе сил ответить, лишь пораженно вглядываясь в обшарпанную стену напротив, где потрескалась шпаклёвка, обнажая уродливые белые стены. Незнакомец понимающе улыбнулся, снова наклоняясь лицом куда-то в область его шеи.       — Если любишь, то всю жизнь будешь одинок. А ты ведь любишь, да? — понимающий кивок, — Знаю, видно по твоим глазам, что не просто привязанность. Но больно тебе не от любви к ней, а от того, что зависим ты от неё. Ты в одиночестве жить сможешь, тебя любовь к ней питать будет. Тебе эмоциональная близость нужна, поэтому страдаешь. Тебе плохо только от этого. Поэтому и с выбором ее смириться не можешь.       Сяо сглотнул, когда незнакомец отвернулся от его шеи, наклоняясь ближе к его губам и говоря с закрытыми глазами.       — Я тебе помогу с этим.       Между ними повисла тишина. Лицо незнакомца осветила умиротворенная улыбка и он снова ненадолго отвернулся от Сяо, затягиваясь косяком, а после, прямо с наркотическим дымом соприкасаясь своими губами с его. Это был даже не поцелуй, а передача дурмана. Сяо вдохнул дым из чужих губ с новым вдохом, ловя, как странно побледнело лицо незнакомца и он отстранился от него, откидываясь затылком на оконную раму и глубоко вдыхая свежий воздух, выбрасывая окурок в окно.       Перед глазами Сяо поплыло и он встал с подоконника, прикрывая лицо рукой и хватаясь рукой за стену, делая несколько тяжёлых вдохов.       — Ты будешь любить ее всю жизнь. Но ты не будешь несчастен. Она просто станет неотъемлемой частью твоей жизни и ты с этим фактом смиришься, продолжая жить дальше. Тебе никто не нужен. Ты настоящий отшельник, тебя одиночество питает.       Он усмехнулся, кладя в рот жвачку, которую ему ранее дал Сяо и открывая глаза, прямо посмотрел на него, указывая пальцем.       — Всё у тебя будет хорошо. Это я точно знаю.       И когда на лице Сяо отразилась спокойная улыбка, незнакомец, закрыв глаза, откинулся спиной назад, падая с окна пятого этажа, где они сидели.       Глаза Сяо расширились от шока и он бросился к окну, видя как седоволосый парень ломает себя шею, а после под его недвигающимся телом образуется лужа крови. Его глаза закрылись синхронно с тем, как его собственное тело упало на землю. Будто в облегчении.              Что было дальше, Сяо помнит слабо. Кто-то на улице завизжал, найдя труп самоубийцы, а после вызвал полицию. На громкие сирены сбежалась толпа, труп отгородили полицейские и рабочие скорой помощи.       Сяо не помнит даже, как оказался на улице, стоя рядом с курящим Итером, тяжело смотрящим в сторону плачущей Люмин, трясущейся в руках Дайнслейфа, который отвернулся от кровавого трупа.       В ушах Сяо шумело и он повернулся к Итеру, несмело кладя ему руку на плечо и указывая кивком на труп, над которым кружили полицейские, опрашивая зевак, вышедших на улицу.       — Итер. А что это за парень-то был?       Тот бросил на него хмурый взгляд, делая ещё одну затяжку и с сочувствием смотря в сторону мертвого парня. Его голос был твёрдым и ясным, но грубым и глубоким, похожим на голос Люмин.       — Казах. Каэдэхара Кадзуха. Нарик местный, — ещё одна затяжка, — несчастный мужик, жалко его так. Он сам тихий такой был, воспитанный. Здоровался и со мной, и с Люмкой всегда. Он с мамкой и братом жил. А мамка у него лесбухой была, ну и сам понимаешь. Не нашему контингенту терпимостью блистать. Ну и осуждали его сильно, гнобили. Мамка у него боевая женщина такая, с повязкой на глазу гоняла и коньяк вечно пила. Она у него по морям ходила. Старший за ней увязался, моря вместе рассекали, а казах тут вечно. В Японии часто они останавливались, казах к ним пару раз даже ездил, вроде как.       Итер замолчал, поджимая губы и глядя на небо, начавшее гореть предрассветными сумерками.              — Шторм там был, как я знаю, ну и лишился он и матери, и брата старшего, за одну ночь. А в Японии у него баба была. В глаза ее не видел, но мы пили с ним как-то. Он сказал, что она у него аристократка. Из богатой семьи, а там история простая. Баба с братом живёт, потому что предки у них в мир иной отошли, ну и братцу он не понравился. Внатуре, какому аристократу-то простой работяга понравится? Ну, не получилось у них ничего, короче говоря.       Итер усмехнулся, бросая сигарету, и туша ее ботинком, вновь оглядываясь на Люмин, которую Дайнслейф повел в дом.       — Некрасиво она кинула его. Как сука последняя. Ни бэ, ни мэ, приглашение на свадьбу прислала с другим, прикинь? Когда он к ней с кольцом и цветами. Он рыдал из-за нее долго. Долго отпустить не мог. Все думали что он пидор, поэтому и гнобили за это. Кто же знал, что он к японочке этой привязан так будет. А там и мамка с братом откинулись недолгое время спустя. Ну он и пошел во все тяжкие. Люма рассказывала, что приводов у него много было, он то под наркотой, то бухой, то буянит у себя. Ну, не дебоширит, вещи в смысле кидает, всё такое.       Итер тяжело вздохнул, снова поджигая сигарету и затягиваясь, полностью отворачиваясь от трупа.       — Оно и понятно было, что он откинется скоро, он же трупак живой был. Ходил бледнющий, слова связать в мысли не смог. Я с ним пересекался месяца полтора назад, так он видеть хуже стал, даже не узнал меня. Никто ведь и не думал, что он прямо так. С окна кинется в подъезде. Жалко парня, внатуре жалко. С ним видишь как жизнь обошлась, со всех сторон его отхуярила. Я вообще не знаю, как он жил то последние семь лет. Ему двадцать семь было, молодой совсем.       Итер запустил руку в волосы, замолкая и снова оборачиваясь на труп с сожалением, обводя тяжёлым взглядом район. Сяо слушал его, тупо уставившись на труп, который врачи погрузили в машину. Его бледная рука свисала с носилок, на ней был след от собственной крови.       К ним подошёл задумчивый Дайнслейф, оглядывая Итера и кивая Сяо. Сделал тяжёлый вдох, оборачиваясь к трупу.       — Люмин говорит, вы с ней знали его хорошо.       Итер непонимающе кивнул на его слова, вновь затягиваясь и кидая взгляд на кровавую лужу. Дайнслейф же нахмурился сильнее, запуская руку в волосы и делая ещё один тяжёлый вздох.       — Я там у врачей спросил по поводу ситуации. Они говорят... Он не самоубийца, в общем-то. Умер не от того, что спрыгнул. Врачи говорят, у него разрыв сердца случился, когда он падал. Может, поэтому и упал вообще. Там длинная история, подробностей много, надо заключение врачей читать, а его только родственникам, сам понимаешь.       Итер с протяжным воем закрыл глаза, зажимая сигареты меж зубов и запуская руку в собственные волосы.       — Твою же мать. Пиздец, бедолага. Он как вообще… — он сглотнул, беря паузу, а после пиная недавний окурок, — Блять. С Люмкой что? Она там сильно слезами завелась?       Дайнслейф неодобрительно поджал губы, оглядываясь к окнам и слабо кивая головой.       — Она же в положении, ей нервничать вообще нельзя. Я ей успокоительное дал. Она уснула, вроде.        Кадзуха. Нежилец, от которого пахло матерью.       Итер извинился, сказав, что ему к сестре нужно, пойдя в сторону дома, а Сяо закрыл глаза, доставая из кармана сливочную конфету.       В груди было пусто, перед глазами рассветное зарево, а на языке сливочный вкус конфеты. Внезапно стало так тоскливо-спокойно. И весь мир прекратил иметь значение.       Даже Люмин.