blinded

      Грей оставляет привычно холодный — из-за его температуры тела только лишь, не из-за чувств — поцелуй на разгоряченном оголенном плече Нацу. Сегодня, как и в другие дни последних шести месяцев, прошедших с войны с Зерефом, его кожа необычайно горяча, а мышцы ужасно напряжены каждую минуту — дерется он, ест или спокойно сидит на ровном месте, что, хоть и было совсем несвойственно его взрывному характеру, но по какой-то причине, вероятно, ведомой ему одному — и Грею, со временем — стало событием более частым. Он все реже пререкается с Греем, если не совсем перестал — это заметили все. И, несмотря на то, что драться в гильдии ему почти и не приходится, он постоянно насторожен, будто готов к бою. Он не может расслабиться, потому что постоянно чувствует угрозу, страх за близких, особенно за Грея, который может причинить вред себе с тем же успехом, что и очередная темная гильдия, которая решит на них напасть.       Ведь он сорвал обещание тогда, в битве с Зерефом, вновь хотел применить ледяной гроб, хотя Нацу на острове Галуна дважды просил отказаться от этой глупой затеи. Ни один враг не стоит его жизни — но Грей дурак, он не понимает, и даже если сейчас смотрит на беспокойного убийц драконов так жалостливо, заверяюще и просяще, якобы скрывая за собой обещания, что он больше не совершит ошибки, то в пылу битвы, исход которой покажется этому пессемистичному глупцу фатальным, он переменит свое мнение не жертвовать собой, как обещал Нацу, словно по щелчку пальцев. Драгнил это знает — уж слишком много наступал на одни и те же грабли, и даже магия Грея, которой он усердно обучался с детства, не ослабит боль от такой шишки на голове.       — Может, посмотрим что-нибудь? — отстраняясь, предлагает Грей, с колкостью в груди замечая, что Нацу и бровью не повел от того, что парень от него отпрянул. И, к тому же, никак не реагируя в ответ, хотя до войны Нацу очень любил смотреть по магическому шару, который они с Греем купили в столице, показы прошлых Великих магических игр, всегда, конечно, приговаривая, что тот или иной волшебник любопытный и он был бы не прочь сразиться с ним лично, или, к примеру, сравнивая их с теми противниками, которых ему удалось встретить на тех волшебных играх в х791 году. Грей смотрел вместе с ним, смеясь с того, что Драгнил, судя по его словам, подрался бы буквально с каждым, кто появлялся на экране, а Нацу хмурился, обязательно находя ответ, даже если брюнет не намеревался задеть его. «Уж ты-то не так стремишься в бой, потому что осознаешь, что не потянешь, а, ледышка?»       Сейчас все было иначе: Нацу даже не смотрит на него — его взгляд куда-то далеко, сквозь все и сквозь ничего одновременно, стеклянный, безжизненный и очень, очень страшный.       — Не хочу. — отвечает он, как обычно отвечал в последнее время, и брюнет задумывается, зачем спрашивает вообще, если ответ каждый раз один и тот же. Он слабо понимает, зачем им проводить время вдвоем, если на все идеи Нацу воротит носом или делает на отвали, погруженный, конечно же, в свои мысли, будучи где-то не здесь, а, скорее всего, в прошлом, где всё плохо, или в потенциальном будущем, где все еще хуже, и он, очевидно, тот, кто это должен будет предотвратить, остановить, спасти.       Грей и не подозревает, что Драгнил ловит себя на воспоминаниях о войне, наступившей глубоко вечером, когда брюнет предлагает ему заняться чем-то обыденным, домашним, развлекательным. Тогда все тоже пытались себя отвлечь. Поэтому Нацу настороженно относится к чуть ли не любому времяпрепровождению — он не хочет потерять бдительность, пока будет сосредоточен на игре, просмотре чего-либо и прочем. Да и ассоциации остались не лучшими — все возвращает его в то время. Смотрит он на город, гильдию, себя или друзей — перед глазами прошедшие страдания, на которых он старался не концентрироваться во время войны, но после, когда затишье, наконец, наступило, думать ему было больше не о чем, кроме этого.       Грей этого, как ни странно, не разделял. Словно память стерла большинство моментов как защитный механизм психики, которая пережила слишком много стресса за раз. С его детством ему стоило бы привыкнуть к стрессу, но его, к счастью, стали все реже посещать тревожные воспоминания об Ур или Делиоре, которые доводили его до панических атак раннее. Он словно мог выдохнуть спокойно, полной грудью, после смерти Зерефа, что стоило сделать и Нацу, ведь даже Акнология, которого они боялись уже несколько лет с нападения на острове Тенрю, был среди павших врагов. Но Драгнил не был в силах с этим смириться, он чувствовал, что опасность не кончится до тех пор, пока Грей не погибнет естественной смертью. Будь его воля — он бы боролся и с этим, но пока бы он искал лекарство для вечной жизни, Фуллбастер успел бы погибнуть сто раз, где пятьдесят были бы, наверное, его попытки «защитить гильдию». Поэтому Нацу не покидает Грея надолго — они могут расстаться на ночь-другую, пока убийца драконов ночует в своем доме, а не квартире Грея, но с тех пор, как кончилась война, ни одной миссии Грей не выполнил без чуткого надзора Нацу.       Отправляться без него Фуллбастеру было строжайше запрещено. Так сказал Драгнил и Грей был поначалу ужасно возмущен, но, увидев в каком состоянии был Нацу, догнавший его благодаря Хеппи, который, должно быть, открыл способность летать со скоростью света, когда убийца драконов услышал, что Грей ушел на задание с Джувией и уже был на вокзале. Нацу примчался за пару минут и дело было ни в ревности, ни в обиде, а во всепоглощающем, разрастающимся страхе, который бушевал в Драгниле пуще обычного при мысли, что Грей может оказаться в опасности. Джувия, конечно, тоже беспокоится о Грее и в опасной ситуации скорее поставит себя под удар, чем позволит брюнету оказаться уязвимым, и она доказывала это не раз и не два — но Нацу отныне не доверяет никому, кроме себя. Пока он лично не удостоверится, что Грей цел и невредим, он не сможет сомкнуть глаз ночью, а если брюнет уедет на несколько дней, то по приезде точно не узнает Драгнила, который от стресса наверняка постареет на пару десятков лет.       И когда Грей увидел примчавшегося Нацу, насколько тот выглядел отчаянно, объятый неподдельным испугом, что с ледяным магом что-то случится на задании и его не будет рядом, он понял, что отправляться без убийцы драконов под боком и его чутким дозором за всем происходящим просто небезопасно, как минимум, для психики Драгнила. А Грей пытался ее уберечь, действительно пытался. Он пробовал отвлечь Нацу от его угнетающих переживаний, которыми он жил дни и ночи напролет. Грей думал, что вернет Нацу в его привычное состояние если создаст правильные условия, если заставит поверить, что вокруг них все как прежде — их друзья здоровы и они могут жить как раньше, выбираясь на задания, отдыхая после них и устраивая вечеринки по поводу и без, между тем, конечно, собираться на застолье в квартире Люси, которая об этом узнает последняя.       Но Нацу от этого отвык — он ходит на задания, но речь о предстоящем бое или цифрах в награде его не будоражат, не волнуют, как раньше — а Грей и не мог подумать, что когда-нибудь будет скучать по временам, когда Нацу с привычным, безудержным задором бежал со всех ног в очередную драку или мечтательно ведал о том, как растратит полученные деньги на ужин в ресторане. Сейчас Нацу вел себя безынициативно — ему было все равно, сколько денег он получит, как они поделят награду в команде и прочее, ведь тратить ему было не на что. Его аппетит почти совсем пропал и он может не есть день или два, что уж говорить о желаниях отведать чего-то особенного, как стейк. Когда окружающие стали это замечать, они волновались, но от этого становилось лишь хуже потому что Драгнил через силу натягивал улыбку и говорил, что его состояние последнее, о чем стоит беспокоиться, ведь ничего ему не грозит, но это, честно говоря, неправда, и либо Грей был одним из немногих, кто это осознавал, либо Нацу просто врал, чтобы другие не волновались. За что сам обвинял Грея не так давно. Но Фуллбастер понимал, что нет никакого смысла отчитывать Нацу. В его нынешнем состоянии ни одно слово в действительности не проходит через его голову, может, даже в одно ухо и не влетает, судя по тому как он пребывает в одной позе по несколько часов, уставившись в одну точку перед собой. Грею плохо, что он никак не может ему помочь.       Нацу научил его тому, что рискованными, самоотверженными и отчаянными способами можно пренебречь даже в самой страшной ситуации, что свет можно найти даже в кромешной темноте, и Грей сквозь непринятие приучил себя к этому, старался избегать нездоровых решений проблем, что в бою, что во взаимоотношениях. Но сейчас ему взаправду казалось, что весь свет в мире закончился, погас буквально разом, следом за пламенем Нацу. Ведь как бы Грей ни пытался утешить Нацу и пробудить его от бесконечного кошмара наяву, у него не выходило, хотя он, как казалось, делал все, что Нацу любит. Он пытался его заманить угощениями, обедами в любимых кафе, зазывал в гильдию ради блюд Миры, даже готовил ему сам; пытался заинтриговать захватывающими заданиями, сторожил доску заданий как пес, ожидая, пока не придет очередная миссия, которая могла бы увлечь Нацу кругленькой суммой на листе или просьбами одолеть непобедимого монстра; он даже задирал Нацу, пытаясь поддеть привычными оскорблениями, чтобы вызвать на драку, может, даже специально проиграть, чтобы Нацу почувствовал себя хоть чуточку лучше, хоть чуточку также, как раньше.       Но это всё не принесло никакой пользы, Нацу давил благодарную улыбку через силу, которая пропадала через пару считанных секунд, превращаясь в отныне привычное разочарованное выражение лица. Словно все это теперь не может принести ему удовольствия. Словно все, что раньше Нацу так любил, теперь не любит. И Грею было нестерпимо больно думать о том, что он сам оказался среди таких вещей.       Из-за этого он невольно отдалялся и от Нацу, и от идей стараться его подбодрить, как минимум из-за очевидно безуспешного исхода любой попытки это сделать. И, несмотря на опустошающее чувство внутри, возникающее каждый раз, когда он видел замершего Нацу, он все равно чувствовал нужду быть рядом с ним. Он чувствовал, как изнутри разрывается на части, потому что, когда у него возникали мысли пойти в гильдию одному, на время отвлечься от угнетающей обстановки в его доме, где он чувствовал и безысходность, и вину, и отчаяние, он испытывал терзания совести, словно он бросает Нацу на произвол судьбы, словно он отказывается от него, а его душа пищала от тоски от мысли покинуть даже такого, но Нацу, особенно когда тот в таком уязвимом, бессознательном состоянии. Но потом эта сторона отступала, когда Грей, немного поразмыслив здраво, понимал, что помимо своей спасающей личности у него есть и свои чувства, слушать которые ему по какой-то причине совестно. Словно он должен вникнуть только в проблемы Нацу, и какой-то смысл это имело: решив их, он решит свои. Но этого не удавалось. И ему оставалось лишь сидеть над разбитым корытом, расстраиваясь, что его сердце со временем приобретает похожий облик.       Но печаль временами разъедалась, оставляя за собой обиду, выражающейся злостью. За которую потом, конечно, Грей будет чувствовать вину. Но это будет позже, а сейчас его волновало только собственное сердце, бьющееся не по-здоровому быстро от нарастающего гнева и боли глубоко-глубоко грудной клетки. Такая ярость настигает его волнами, приливами, когда он в который раз осознает, что все его старания, усилия, инициатива и силы уходят просто впустую. Что Нацу этого попросту не надо, он этого не хочет, не просит, а если получает, то не пользуется, не благодарит. Ничего. Грей теряет время. А время было ценой его жизни, которую Нацу спас. Но Грей уже жалеет об этом. Зачем ему жизнь, если самый дорогой ему человек её отравляет?       Грей проклинал себя, когда даже подумал о таком. Разумное решение, которое говорил, наверное, какой-то Сатана в голове Грея, звучало до банальности просто и до ужаса безумно. Якобы его жизнь станет лучше если рядом не будет этого почти безжизненного, утомившегося, напряженного Драгнила. Но Грей твердил себе, что это не так. Он это прекрасно осознавал. Словно без Нацу рядом его жизнь станет. неполноценной. Реальность разделится на до и после, а самого себя он будет ненавидеть еще больше, винить, что допустил такое, что даже смел хоть раз подумать о подобном ради собственного мнимого счастья. Даже если бы это произошло, Грей знает, что все равно скучал бы по такому Нацу, даже если от него осталось лишь имя и тело. Он все равно может быть рядом с ним, и, хоть он в этом не нуждается буквально каждый день, но еще до войны, уходя на задания по несколько недель, он действительно ловил себя на том, что ему тоскливо без убийцы драконов, и никакой груз на плечах из-за безутешного Нацу не сравнится с той горечью, которая несомненно его поглотит, если Драгнила не будет вообще.       Эти мысли его обычно размягчают, трогают, он начинает успокаиваться и размышлять над тем, что бы сделать полезного, о чем, конечно, пожалеет через время, когда поймет, что полезным это не является ни для Нацу, ни для его психики, старающейся защитить себя изо всех сил. Но сегодня он не мог утешить, задобрить себя, настроить так, чтобы внезапно переключиться от обиды к ласковой, обильной и такой безнадежной любви. Сегодня он очень хотел убежать подальше и от своих эмоций, и от Нацу в том числе. Он подумал, что ему ничего не мешает это сделать: все-таки Драгнил, который пристально наблюдает лишь, наверное, за уже потемневшей стенкой в комнате, не реагируя должным образом ни на что, или реагируя лишь вполсилы, безынициативно, вряд ли бы заметил что в квартире не осталось того, кто будет докучать его ненужными предложениями веселее провести время вместе.       Грей накручивал себя подобными мыслями и чувствовал буквально как его голова бурлит от злости на себя, увеличивающейся как снежный ком. Чем больше претензий он мысленно выдвигал в сторону Нацу, (который, как Грей прекрасно понимал, по факту не был виноват в своем состоянии) тем больше этот ком становился, норовясь разорвать голову брюнета изнутри. И она, возможно, и правда взорвалась бы от мыслей, переменяющихся из стороны в сторону за считанные мгновения, меняясь между бесконечными и местами всерьез обоснованными претензиями из-за накопившейся обиды и возобновляющейся ненавистью к себе из-за жалости опять же лишь к собственной личности, той самой жалости, не желающей уступать сочувствию к его по-настоящему страдающему парню. Но когда он был готов пережить этот цикл жалости и обиды в тысячный раз в своем сознании, перед ним очутился Нацу, как только он вышел из дома — должно быть, спрыгнул с окна, когда понял, что Грей действительно намеревался сбежать, впервые не предупредив Нацу, не пойдя с ним вместе куда-либо.       Грею даже стало не по себе от осознанного взгляда Нацу. Словно впервые за долгое время он может видеть не сквозь него, а его насквозь. И Грею хотелось убежать в двух случаях.       — Ты куда? — спросил Нацу с пробудившимся беспокойством в голосе. Слыша его, Грей чувствовал вину и желание оправдаться. И он бы правда сделал так в любой другой день, кроме этого.       — Какая разница? — цедит он, чувствуя, как мгновенно жалеет о грубости. Сердце щемило, но он понимал, что если будет вестись на поводу Драгнила, тот так и останется в вечно напряженном, неустанно бдящем состоянии. Он не хотел заставлять Нацу испытывать стресс, но, к сожалению, Грей и сам жил в нем каждый день. Он огрызается, и раньше Нацу бы точно ответил в том же духе, оскалился и придрался к словам, намереваясь на драку, но сейчас лишь хмурится обидчиво и несколько зло, отвечая угрюмо и твердо «ты же знаешь, что мне есть».       — Нацу, каким образом я должен это понять, если ты не делаешь буквально ничего, когда я рядом? Ты хочешь, чтобы я был в порядке, поэтому носишься со мной туда и обратно, я понимаю. Но я не в порядке, когда ты рядом со мной.       Чем больше брюнет говорил, тем больше Драгнил чувствовал, что просыпается. Словно до этого он окружил себя защитным куполом, в котором пребывал лишь в беспокойной, вечно тревожной дреме, а пробудить из нее помогали только резкие слова, о которых он и подумать не мог. Вся забота, чужие переживания и попытки помочь беспощадно сталкивались с невольно выстроенной защитой, и разрушить ее могло только осознание, что в этой погоне уберечь близких от плохого, он, не заметив, сам стал им.       — Что? — глухо доносится от убийцы драконов, который уставился на Грея потерянно, с таким наивным непониманием, что у Грея не находилось слов ему что-то ответить. Будто ему тоже было тяжело говорить о таком. Будто он сам не верил в то, что говорит. Но бросить все посреди пути было нельзя, тем более, что Нацу, который напоминал безэмоциональную куклу, достучаться до которой раннее казалось невероятным, теперь обращает внимание на слова парня.       — Мне тяжело, когда я вижу, что не могу помочь тебе ничем. Я не знаю почему ты страдаешь все время. — он осекается, потому что он знает причину, но это не помогает ему понять Нацу. Не помогает поставить все по полочкам в голове, и, каждый раз размышляя о причинах, он находил ответ, который оставлял его ни с чем. Он хватается за грудь, словно его сердце болит, сжимает ткань кофты, хмурится жалостливо, не находя оправдывающихся слов, чтобы продолжить. Ему кажется, что, говоря правду, он делает все только хуже, что Нацу, наполненный переживаниями, точно бы не хотел получать еще и чужие, за которые ему тоже надо нести ответственность. Нацу смотрит вниз, насупившись задумчиво, словно, не дослушав, уже придумывает как решить проблему, даже не подозревая, что главная проблема в том, что он постоянно пытается их решать. — Я знаю, что ты в таком состоянии ради блага других, меня. Но ты не замечаешь, что, даже если в потенциальном будущем, к которому ты постоянно готовишься, ты сможешь помочь, то сейчас, когда это действительно нужно, ты этого не делаешь. Даже если эта помощь состоит в банальном присутствии рядом, и не только физическом. И не говори, что я тебя просто не понимаю. Никакая цель не может оправдать то, что ты переживаешь каждый день. И я.       — Я... — Нацу запнулся, нервно поправляя грязные пряди. Он моргает часто, широко расширив глаза, не веря тому, что хочет сказать, — не замечал, что тебе плохо.       — А что ты вообще замечал, Нацу? Ты настолько закрыт в себе, что не видишь ничего. Да и где бы мы были сейчас, если бы и я был так глубоко погружен в свои чувства. Для тебя я старался держаться, но если б знал, что это не имеет никакого смысла, не притворялся бы. — Нацу впервые смотрит ему в глаза за весь разговор, с неподдельным сожалением в глазах. Как будто не хотел, чтобы это было правдой. Как будто хотел, чтобы Грей преувеличивал. Но тот добавляет с грустной улыбкой. — Ты что думал? Что мне хорошо? Когда тебе так плохо?       Вопрос, конечно, был ироничным, и с каждым таким вопросом Нацу чувствовал себя все хуже, понимая, сколько боли он причинил близким, которых так стремился защитить. Хотя его привычные беспокойства о внешних угрозах так и остались, но он стал осознавать, что они могут уйти на второй план, ведь внутренних у него уже по горло.       — Я не хотел вызвать у тебя чувство вины. Я пытался открыть тебе глаза. — Грей ощущает нужду оправдаться, потому что ему стало жаль Нацу, на которого он столько взвалил разом. Будь он на его месте, наверняка бы взорвался от чувства ответственности вкупе с запредельным чувством вины.       — Да, я знаю. — Нацу выглядел непривычно потерянным, словно он и не знал, что делать с полученной информацией, впрочем, так и было. Раньше, когда он чего-то не понимал, не мог разобраться, он, недолго думая, решал, что он как-нибудь разберется на ходу, что ему все нипочем, да и если что у него есть магия убийц драконов, благодаря которой он мог бы постоять за себя и близких, что ему казалось волшебным — во всех смыслах — решением проблем, но сейчас если кого и стоило сжигать, то только себя. В мыслях это звучало уж слишком мрачно, словно логика Грея, вечно жертвующего собой, внезапно передалась ему, поэтому он горько улыбнулся. — И что ты думаешь мне стоит делать?       Грей посмотрел на него несколько секунд, думая, что тот шутит, но настрой Нацу был весьма серьезен. Только в этот момент Грей понял, что последние месяца Нацу действительно пропускал мимо ушей все то, что ему говорили. Брюнет постоянно предлагал ему варианты, которые по его мнению помогли бы вывести Драгнила из его состояния. Вернуться в прежний ритм жизни, к примеру. Хотя, может быть, Нацу считал это неэффективными способами, поэтому не воспринимал, но судя по тому опустошенному лицу, которое Грей видит перед собой, Нацу вправду не имел никаких идей. Даже «неэффективных».       — Мы можем для начала просто провести время вместе. Только по-нормальному, как раньше. Ты и я, а не я и тело с твоим именем, ладно? — Грей ободряюще улыбается, ощущая сюрреальность происходящего, потому что видеть Нацу, которого он утешает было более, чем непривычно. Это скорее являлось чем-то противоположным почти всему, что было между ними, ведь Драгнил обычно является для всех фигурой, вселяющей надежду и веру. Но сейчас эту роль перенял Грей, и он был совсем не против до тех пор, пока Нацу был способен принять его поддержку.       И Нацу начинал принимать. Не без размышлений о том, о чем думал и прежде — потенциальной опасности и его обязанности ее предвидеть или хотя бы быть готовым отбить. Но, когда Грей сказал ему о том, как это выглядит со стороны, он понял, что мало чем отличался от чересчур самоотверженного брюнета. Получается, он точно также игнорировал мнения других, желая ценой своего здоровья или даже жизни спасти других, не задумываясь о любом другом пути. Он действительно растерял былую веру и оптимизм по окончании войны, но Грей — кто бы мог подумать — растрогал его своим отношением к проблемам. Лишь проанализировав, он осознал, что они поменялись местами, и теперь Нацу обременен собственными жертвенными требованиями «я должен спасти», а Грей стал тем, кто внушал уверенность и воспринимал препятствия на — даже чужом — жизненном пути, как проблемы, которые они решат вместе. Скажи Нацу год назад об этом и он бы не поверил. Но сейчас верить приходилось. Нацу хоть и доверял в последнее время только себе и своему чутью, он был вынужден верить тому, что видит — а видел он, как Грей старается предотвратить погружения Драгнила в собственные уж наверняка темные, мрачные мысли. Как Грей буквально светился, когда видел осознанный взгляд на себе. Как с приливающим вдохновением и одновременным волнением, что все настоящее ускользнет, он заводил беседу с Нацу одну за другой, рассказывая какие-то не особо впечатляющие, но последние новости гильдии, которую Драгнил в последние разы посещал лишь для галочки.       И Нацу тоже старался. По-своему. Главной его мотивацией было сочувствие. Проснувшееся спустя столько времени. Потому что, несмотря на период, в который он не чувствовал ничего, кроме напряжения и беспокойства, он все равно помнил свои переживания и страх, когда Грей был самоотверженным и пользовался возможностью жертвовать собой ради близких. Хоть Нацу и сам был невероятно близок к этому состоянию и без колебаний бы бросился защищать гильдию, наплевав на себя, он не хотел заставлять переживать Грея тот стресс и волнения, настигшие его самого, когда волшебник делал ледяной гроб.       Именно поэтому он пытается абстрагироваться от своих чувств, сосредотачиваясь на Грее и целиком на нем. На его словах, что он с видимым трудом вытягивает из себя, стараясь звучать беззаботно и повседневно. На его невысказанных, но проблёскивающих на лице, эмоциях, говорящих за себя, что Нацу не один, кто держит в себе тревожность. На его попытках набраться уверенности, которые Нацу также тщетно, как и сами попытки Грея, пробует поощрить, поддержать — лишним касанием или действиями, такими как похлопать по плечу, спине, даже взять за руку — вытаскивая тем самым парня в реальность. Ту самую, в которую сложнее всего поверить: Нацу действительно здесь, с ним, а не в своих мыслях вне пространства и времени.       Но верить приходилось. Потому что перед собой он видел Нацу, который спустя пару часов, за ужином, мог улыбнуться по-старому, когда Грей рассказывал очередную историю с их миссии с Эрзой, которую Драгнил слышал сто раз, и смеялся каждый — даже этот, когда, казалось, вместо улыбки он лишь дернет уголками губ и прищурится, имитируя смешок. Потому что за ужином Нацу съел больше половины стейка, хотя не ел уже несколько дней. Потому что он передразнивал Грея, прямо как раньше, корча рожицы, если тот замолкал и начинал грустить.       Если бы он только знал, что ему не стоит скрывать свои эмоции и строить себя сильным перед Нацу. Стоит ему дать слабину, и Драгнил, забыв про свои заботы, спешит на помощь. Стоит ему показать, как ему на самом деле страшно, Нацу тут же стремится озариться пламенем в темноте брюнета. И, как бы эгоистично это ни было, Грей был готов думать лишь о своих раненых чувствах, если это отвлекало Нацу от его собственных переживаний. Если это придавало Нацу осознанности, рациональности и целей в жизни, не включающих в себя, конечное же, безрассудное самопожертвование. Ведь Грей этого никогда не требовал — он давно привык, что Нацу может решить все проблемы своим пылким характером и стремлением к жизни. И он сделает что угодно и даже больше, чтобы вернуть это — потому что именно Драгнил заражал всех окружающих своим энтузиазмом и задором, напоминающим полыхающий, неугасимый и грандиозный костер. От которого, признаться, лишь пару дней назад оставалось лишь парочка изредка мелькающих искринок, но, стоит им ощутить тоскливый мороз подле себя, они превращались в по-прежнему пылающий и жаркий огонь.