Power

Эрик стоял у входной двери, тяжело опершись плечом о косяк, будто намеренно задерживал момент ухода. В комнате еще витал мягкий запах — смесь теплого кофе, кожи и слабого оттенка духов Хоуп, которые будто въелись в стены её квартиры. Он поймал себя на мысли, что именно этот аромат стал для него чем-то вроде наркотика: стоит вдохнуть, и его тело тут же расслабляется, перестает быть вечным собранным оружием. — Ты прогоняешь меня? — в его голосе прозвучала привычная насмешка, но глаза выдавали иное: тревогу, нежелание сдвигаться с места. Хоуп стояла напротив, поправляя воротник его черной рубашки. Её пальцы двигались деловито и легко, но каждое прикосновение будто оставляло на его коже след. Она не спешила, позволяла себе чуть дольше задержаться у линии ключицы, и Эрику казалось, что она знает, как довести его до безумия такими простыми жестами. — Ты у меня живешь почти неделю, пора пойти решать свои дела, — ответила она спокойно, протягивая пистолет. Эрик молча взял оружие, его ладонь на миг коснулась её пальцев, и в груди отозвалось что-то горячее, почти болезненное. — Лидерские дела, ты имела в виду… — протянул он, испытывая странное удовольствие от того, что она хоть как-то выделила его роль. — Молчать, глупый Лидер, — Хоуп улыбнулась и чмокнула его в губы. Поцелуй был коротким, почти невинным, но Эрик ощутил себя опьяненным. Его собственные губы сами потянулись за её губами, но она уже отстранилась. Он и вправду жил у неё почти всю неделю. Только утром шел в свой кабинет, где на него валились кипы бумаг, приказы Макса и напряженные взгляды подчиненных. Вечером же возвращался сюда, таскал вещи из своей квартиры, но обратно так и не возвращался. Его настоящая квартира давно казалась пустой и холодной. Здесь, в пространстве Хоуп, было слишком много жизни и тепла, чтобы он мог отказаться. Он знал, что мог бы придумать тысячу оправданий — что здесь ему проще работать, ближе к тренировочному залу, что так удобнее. Но правда была проще и страшнее: он хотел быть рядом с ней. Ему нравилось просыпаться от того, что её волосы щекочут ему лицо. Нравилось видеть, как она, ещё не успев открыть глаза, сонно морщится, если он слишком шумно двигается. Нравилось касаться её кожи, которая оставалась теплой даже в прохладные утренние часы. — У тебя какие дела? — спросил он, задерживаясь у двери так, будто ещё не был готов шагнуть за порог. Хоуп застегивала кожаный жилет с карманами, её движения были точными, уверенными, лишенными лишней суеты. Эрик наблюдал за ней, словно завороженный. Эта женщина умела соединять в себе жесткость и мягкость, и от этого внутри у него всё сжималось. — Пойду на утреннюю тренировку по стрельбе, хочу посмотреть, как Фор обучает неофитов. Потом у меня тренировка с близнецами, хочу проверить, как они борются друг с другом… — Тебя Макс позвал? — перебил он её, в голосе прозвучала тень ревности, которую он не успел спрятать. Хоуп вскинула на него глаза. В её взгляде было спокойствие, даже чуть насмешливое спокойствие, будто она прекрасно знала, что его задело. — Он сказал зайти к нему после ужина, так что у меня больше двенадцати часов. А что? — Ничего… — выдавил Эрик, чувствуя, что проиграл эту маленькую игру. Она подошла ближе, её шаги отдавались гулким эхом в его груди. — Слушай, Эрик… — начала она. Он сжался изнутри. Каждый раз, когда она произносила его имя с такой интонацией, в нём поднимался страх — что вот сейчас она скажет что-то, что разобьёт хрупкий баланс между ними. — У меня после обеда будет допрос с пристрастием, — её пальцы мягко скользнули по его торсу, через плотную ткань рубашки. — Не хочешь присоединиться? Прикосновение вызвало в нём дрожь, которую он тщательно скрывал. Её голос звучал так буднично, но он слышал за этим другое: приглашение разделить её работу, её мир, в котором они оба были одинаково жестоки и одинаково живы. — Хотелось бы, но я не уверен, что успею, — выдохнул он. И пожалел об этом сразу. Хоуп резко отстранилась. В её движении не было злости, но холодность резанула сильнее, чем любой упрёк. — Хорошо, — коротко бросила она, застегивая последний ремешок жилета. Между ними повисла тишина, наполненная невыраженными словами. Эрик почувствовал, как в груди нарастает раздражение — на неё, на себя, на этот вечный недостаток времени, из-за которого он не может быть там, где хочет. Они вышли вместе. Коридор встретил их гулкой тишиной и холодом бетона. Хоуп направилась к тренировочному залу, её шаги были уверенными, быстрыми, будто она отрезала себя от недавнего разговора. Эрик свернул в сторону своего кабинета, но через несколько шагов резко остановился. Что-то внутри него протестовало, не позволяло просто разойтись, как будто ничего не произошло. Он обернулся. В этот момент её профиль освещал тусклый свет ламп, и он снова ощутил то странное, болезненное тепло в груди. Она не принадлежала никому, даже ему, но именно это и сводило его с ума. Эрик шагнул к ней и схватил за предплечье. Его пальцы сомкнулись крепко, но не грубо, и он притянул её к себе. Её тело на мгновение напряглось, но потом он почувствовал, как напряжение уходит, растворяется в его объятии. И он поцеловал её. Долго, жадно, нежно — так, будто пытался вложить в этот поцелуй всё, что не умеет сказать словами. Он чувствовал её дыхание, её мягкие губы, её запах, который обволакивал, как дым. Когда они отстранились, он был сбит с толку собственными чувствами. Сердце колотилось слишком быстро, щеки горели, а губы всё ещё пульсировали от её тепла. — На всякий случай… — пробормотал он, едва отдышавшись. Её глаза сверкали — не только насмешкой, но и чем-то глубже. Она подняла руку, коснулась его лица, сжала его щёку так, будто хотела напомнить: «Я здесь, я настоящая». — Увидимся, малыш, — сказала Хоуп. Эти слова прозвучали мягко, но в них была та сила, от которой у него подкосились колени. Он остался стоять, наблюдая, как она уходит по коридору, и только тогда понял, что его собственная квартира уже давно перестала быть домом. Дом был там, где была она.

***

Хоуп стояла на самом краю крыши, пальцы её ботинок свисали над пустотой. Под ногами гудела сталь перекрытий, прохладный утренний ветер трепал волосы, поднимая пряди и разбрасывая их по лицу. Она щурилась от яркого света — рассвет уже склонился к дню, и бетонные стены комплекса снизу отражали резкое сияние, будто само небо пыталось вытолкнуть её обратно к реальности. За её спиной доносились глухие удары — стрельбище работало в полную силу. Металлические щиты звенели от пуль, разрывы гулко отдавались эхом, вплетаясь в размеренный ритм команд тренеров. Неофиты выкрикивали счёт, кто-то ругался, кто-то смеялся слишком громко. Хоуп знала, что это нервный смех: первое время на стрельбище всегда выбивает почву из-под ног. Она смотрела вниз, туда, где раскидывалась сетка — спасительная ловушка для тех, кто решался испытать себя. Сетка была прочной, она знала это, она сама десятки раз испытывала её на прочность. Она сама её там завязала. Но именно сегодня, именно в это мгновение её сознание рисовало совсем другую картину: вместо тугой пружинящей ткани внизу открывалась вода. Холодная, густая, бездонная. Она слышала в воображении всплеск, видела, как вода захлопывается над её головой, и чувствовала то удушье, от которого уже несколько ночей подряд просыпалась в поту. Сон о том, как она тонет, преследовал её с такой навязчивостью, что казался не сном, а частью её настоящей жизни. — Командир… командир Хоуп… — раздался позади голос. Она вздрогнула, выдернутая из вязкой тишины своих мыслей. Повернула голову. Кристина стояла чуть в стороне, в руках у неё был ещё дымящийся пистолет, а глаза — широко распахнутые, внимательные. Она всегда так смотрела: жадно, будто хотела вобрать в себя каждое слово, каждое движение наставника. Хоуп отвела взгляд обратно вниз. — Что, Кристина? — Я звала вас дважды, — девушка шагнула ближе, неуверенно. — Вы так стояли… я подумала… — Что я прыгну? — Хоуп усмехнулась уголком губ, хотя смеха в ней не было. Кристина замолчала, но по лицу было ясно — именно это она и подумала. Некоторое время они обе молчали. Ветер бил в уши, снизу доносились резкие выкрики инструктора: «Целься! Стреляй! Не жди!» Металл звенел от попаданий. — Ты неплохо держишь пистолет, — первой нарушила тишину Хоуп. — Не дергаешь кисть. Это редкость для новичков. Кристина оживилась, но не до конца: её беспокойство за командира ещё не улетучилось. — Спасибо, — тихо ответила она. — Я стараюсь.  Хоуп кивнула. Она уже давно приглядывалась к этой девчонке. В ней было то упорство, которое ценилось выше таланта: ломкая, но стойкая воля. Именно таких Хоуп хотела забирать на Стену, в «Зелёный отряд». Там каждый должен был стоять до конца, не рассчитывая на чью-то защиту. — Ты могла бы попасть ко мне, — сказала она. — Но не спеши. Ты ещё многого не знаешь о страхе. Кристина нахмурилась. — О страхе? Хоуп снова посмотрела вниз. И неожиданно для самой себя произнесла: — Я уже несколько ночей вижу сон. Вижу, как тону. Кристина замерла. В её взгляде мелькнула тень — смесь любопытства и уважения. Командиры редко открывались, тем более такие, как Хоуп. — Тонете? — осторожно переспросила она. — Да, — голос Хоуп стал ниже. — Я погружаюсь в воду, холодную, вязкую. Я бьюсь руками, пытаюсь вдохнуть, но легкие будто камнем сдавлены. Я вижу свет над поверхностью, он совсем рядом, но не могу добраться. И каждый раз я просыпаюсь в тот миг, когда понимаю, что сил больше нет. Она замолчала. Ей было странно говорить это вслух, но в то же время легче. Кристина сделала шаг ближе, теперь между ними оставалось всего пару шагов. — Знаете… у нас в доме раньше говорили, что если тонешь во сне — это значит, что в жизни за что-то цепляешься слишком сильно. Что-то держит тебя, а ты боишься отпустить. Хоуп повернула к ней голову. Её губы тронула легкая улыбка. — Ты веришь в такие толкования? — Раньше смеялась, — призналась Кристина. — Но тут... Когда вы сказали… Может, в этом и правда что-то есть. Хоуп хмыкнула. «Боишься отпустить» — эти слова ударили неожиданно метко. Она действительно держалась. За Эрика, за свой отряд, за свою привычку контролировать каждую мелочь. Она держала всё это так крепко, что иногда казалось: стоит отпустить хоть одну нить — и она сама утонет в хаосе. — Может быть, — наконец сказала она. — А может, это просто страх, который всегда где-то рядом. У каждого свой. У меня — вода. Кристина задумалась. — Я думаю, ваш сон — это не предупреждение. Это вызов. Хоуп удивлённо приподняла бровь. — Если вы видите, как тонете, — продолжила девушка, — значит, вам нужно доказать себе, что умеете выплывать. Или хотя бы падать и знать, что не пропадёте. Эти слова были неожиданно мудры для неофита. Хоуп почувствовала, как внутри неё что-то откликнулось. — Ты умнее, чем кажешься, — сказала она мягко. Кристина улыбнулась, чуть смущённо. Разговор перетёк в долгую паузу. Снизу всё так же били пули, резали воздух команды. Ветер шуршал в складках жилета Хоуп, в её руках дрожала сложенная бумажка и потёртая ручка, которую она привычно носила в одном из карманов. Она неосознанно достала их и, присев прямо на край крыши, быстро написала несколько слов: «левое крыло, 5 этаж, 589 дверь». Подняла взгляд на Кристину. — Приходи и стой перед ней, — произнесла тихо. Девушка осторожно взяла бумажку, будто это был пропуск в иной мир. Её глаза загорелись. Она что-то ответила — благодарность, обещание, но Хоуп уже не вслушивалась. Ей было достаточно видеть этот огонь. Они попрощались. Кристина ушла, лёгкая, как птица, а Хоуп осталась стоять у самого края. Она вдохнула. Сердце билось ровно, но внутри было странное ощущение — будто сон снова приблизился к ней. Внизу всё ещё качалась сетка. Она знала, что она выдержит. Но её воображение упорно подсовывало воду. И она шагнула. Тело сорвалось в пустоту. Ветер мгновенно рванул волосы вверх, уши заложило от свиста. На долю секунды в груди вспыхнула паника — та самая, из сна: лёгкие словно сжались, сердце замерло. Она видела, как стремительно приближается вниз поверхность — то ли сетка, то ли вода. «Я тону», — мелькнула мысль. Но вместо удушья пришло другое чувство — свобода. Руки раскинулись сами, воздух бил по лицу, тело было лёгким, как будто наконец-то сбросило всё лишнее. В этой секунде падения не существовало ни страха, ни обязанностей, ни прошлого. Только она и ветер. Когда сетка с силой поймала её, отскочила и прогнулась, Хоуп рассмеялась — впервые за много дней. Потому что поняла: даже падая, она всё ещё жива. И может снова подняться. Но тут, лежа на упругой сетке, которая ещё колыхалась от её падения, Хоуп почувствовала, что сердце выбивается из ритма. Смех стих, уступая место странному тремору внутри. Её тело знало: всё в порядке, падение закончилось, она в безопасности. Но разум всё ещё возвращался к образу воды — холодной, тёмной, вязкой. Она лежала на спине, распластав руки, смотрела в небо. Голубая пустота над ней казалась такой же глубокой, как та вода из сна. «Тонешь — значит, за что-то держишься слишком крепко», — вспомнились слова Кристины. Хоуп закрыла глаза. Удерживать? Да, она удерживала слишком многое. Отряд, дисциплину, репутацию. Эрика. Его взгляд, его присутствие в её квартире, его беспокойное дыхание рядом по ночам. Она не позволяла себе отпустить. И теперь сны кричали об этом громче любого инструктора на стрельбище. Она перекатилась на бок, ухватилась за край сетки и начала спускаться вниз. Руки привычно находили узлы, ноги — опору. Движения были отточенными, выверенными, и всё же внутри её не отпускало то чувство лёгкости, которое она ощутила в полёте. Будто падение было свободой, а сетка — возвращением в оковы. Добравшись до бетонной платформы, она на мгновение задержалась, ощутив твёрдость под ногами. Рядом прогрохотали выстрелы — неофиты продолжали стрелять. Один из них промахнулся, и крик тренера пронзил воздух. Всё как всегда. Мир жил своей дисциплинированной жизнью, а внутри Хоуп всё ещё вибрировал её собственный хаос. Она шагнула прочь от сетки.

***

Хоуп вошла в столовую и почти сразу почувствовала, как её охватывает привычный шум — гул голосов, стук металлических подносов, смех и отрывистые команды поваров за раздаточной линией. Запах жареного мяса, тушёных овощей и горячего хлеба смешивался в густой, почти осязаемый аромат, который сразу напоминал: здесь, как ни странно, было сердце фракции. Люди ели, спорили, обсуждали тренировки, травили шутки — именно за этими длинными рядами деревянных столов и лавок выковывалась та неофициальная сплочённость, без которой невозможно было выжить. Она села рядом с Эйсом Диггером. Тот уже развалился на лавке, как всегда уверенный в себе, с чуть насмешливым выражением лица. Его широкие плечи занимали больше места, чем требовалось, а взгляд скользил по залу так, будто он и здесь был командиром, даже не вставая из-за стола. Другие лидеры уже собирались группами, обсуждали между собой очередные списки и поручения. Но Хоуп сразу заметила пустоту: Эрика не было. Пустота резанула острее, чем хотелось бы признать, и она, чтобы отвлечься, оглядела зал внимательнее. Взгляд наткнулся на Питера. Он сидел чуть в стороне, но, как всегда, был в центре собственного маленького вихря. Руки у него не останавливались ни на секунду — то он жестикулировал, рассказывая очередную историю, то отмахивался от соседа, то хватал кружку и с жадностью пил, проливая пару капель на стол. Он говорил быстро, смех у него был звонкий, почти вызывающий, и вся его фигура напоминала Хоуп живую пружину, которая никак не могла остановиться. Она прищурилась. В каждом его движении было слишком много энергии, слишком мало контроля. Он метался, как щенок, которому дали слишком много свободы. Но вместе с этим в нём была какая-то неудержимая жажда — пробиться, доказать, вырваться вперёд. — Ты смотришь на него так, будто собираешься выстрелить, — раздался рядом спокойный голос Диггера. Хоуп медленно повернула голову. Диггер не смотрел прямо на неё — он тоже наблюдал за Питером. Но улыбка на его лице была слишком уж хитрой. — Это называется профессиональный интерес, — спокойно ответила Хоуп. — Хищный интерес, — поправил он, откинувшись на спинку лавки. — Я знаю этот взгляд. Ты уже прикидываешь, как он будет смотреться в твоём «Зелёном отряде». Хоуп не ответила сразу. Она снова перевела взгляд на Питера. Тот в этот момент, смеясь, стукнул ладонью по столу так, что подскочила чужая тарелка. Его соседи закатили глаза, но улыбались — привыкли. — Ты прав, — наконец сказала она. — Я думаю о нём. — О-о-о, — протянул Диггер, — признание. Значит, Питер скоро получит билет на большую сцену? Хоуп хмыкнула. — Я не уверена. Он слишком много болтает. Диггер рассмеялся низко и мягко. Его смех всегда звучал так, будто он видел в мире больше, чем говорил вслух. — Болтает, да. Но, Хоуп, — он повернул к ней голову, и его серые глаза блеснули мудростью, — тебе же нравятся такие. Она резко посмотрела на него, но он продолжал улыбаться, делая вид, что ничего особенного не сказал. — Что ты имеешь в виду? — То, что ты сравниваешь его. Своего болтуна — с одним другим болтуном, — сказал Диггер с такой невозмутимой уверенностью, что Хоуп почувствовала раздражение. — Голубоглазкой. Слово ударило в неё, как пуля. Он не сказал имени, но она сразу поняла, о ком речь. Эрик. Она отвела взгляд. Питер в этот момент размахивал руками так, будто дирижировал целым оркестром. Его движения были резкими, но в них было что-то знакомое — та же жажда быть услышанным, та же дерзость, которая могла раздражать и восхищать одновременно. — Эйс, — сказала она медленно, — я не сравниваю. — Конечно, сравниваешь, — отозвался он спокойно. — Ты хочешь, чтобы Питер был более собранным, более опасным. Чтобы он меньше говорил и больше делал. Но ты смотришь на него и вспоминаешь, каким был один другой, когда был неофитом. Хоуп напряглась. Она ненавидела, когда её мысли читали так легко. — Ты хреновый человек, — произнесла она сквозь зубы. Диггер рассмеялся снова, довольный своей маленькой победой. — Но умный командир, — добавила Хоуп. Он приподнял кружку с чаем в её сторону, как в тосте. — Именно. Они замолчали. Каждый снова погрузился в свои мысли, но напряжение уже спало, уступив место привычной иронии, которой они так часто прикрывали серьёзность разговоров. Хоуп, наконец, посмотрела на свою еду. Тарелка перед ней ждала уже давно: кусок прожаренного мяса с золотистой корочкой, гарнир из тушёных овощей и картофеля, салат из свежей зелени и сочных ломтиков помидоров. Рядом стояла тяжёлая железная кружка с горячим чаем, от которого поднимался тонкий пар. Она не заметила, как проголодалась. Стоило взять нож и вилку, как желудок болезненно сжался, напомнив, что последний раз она ела утром, да и то наспех. Первый кусок мяса оказался настолько сочным и тёплым, что Хоуп прикрыла глаза, позволяя себе на секунду забыть обо всём — о Питере, о взгляде Диггера, о сне, где она тонула. Всё свелось к простому: еда, тепло, чувство, что ты снова наполняешься силами. Она жадно ела, не думая о том, как это выглядит. Мясо сменялось овощами, салат хрустел свежестью, чай обжигал губы, но разливал по телу спокойное тепло. И только когда тарелка опустела, а кружка оказалась почти пустой, Хоуп наконец-то откинулась на лавку, чувствуя, что её голод утолён. В голове стало яснее. Она снова подняла глаза на столовую. Питер по-прежнему жестикулировал, его смех разрезал шум. Диггера уже не было рядом — он поднялся и ушёл, оставив её одну с едой и мыслями. «Спасибо, Эйс», — повторила она про себя. И впервые за долгое время поймала себя на том, что улыбается — тихо, почти незаметно.

***

Она заметила Питера. Он собирался уходить, но задержался у двери. Его плечи чуть дёрнулись, когда он заметил кого-то в коридоре. Он кивнул, сделал шаг в сторону, уступая дорогу. Дверь распахнулась, и в зал вошёл Эрик. Он был не в своей утренней чёрной рубашке, а в полной экипировке: плотный жилет, чёрная ткань, сидящая по телу, тяжёлый пояс с оружием, перчатки, чёрные брюки, заправленные в высокие ботинки. Всё на нём было выверено, подчёркивало силу и власть. И вместе с тем — движение, гибкость, готовность к бою. Он вошёл так, как будто столовая была его ареной. Голубые глаза скользнули по залу, короткий кивок — в сторону лидеров и командиров. Это был знак уважения, но холодный, формальный. Эрик не остановился у своего места за лидерским столом, даже не замедлил шаг. Его взгляд сразу нашёл Хоуп. Она почувствовала, как напряглась, словно кто-то заметил её слишком личную мысль. Эрик направился прямо к ней, не оставляя никому иллюзии, что он мог выбрать другое место. Его шаги были уверенными, быстрыми. Вокруг стихло несколько разговоров: люди замолкали, провожая его взглядами. В этом было нечто хищное — как зверь, вошедший в чужую стаю и сразу обозначивший своё. Он уселся рядом с ней, и одним движением, будто так и полагалось, схватил её кружку с чаем. — Умираю от жажды, — сказал он, приложив кружку к губам. Голос его прозвучал громко, отчётливо, так, чтобы услышали все, кто наблюдал. Хоуп не сводила с него глаз. Он пил её чай медленно, почти вызывающе, не отвлекаясь ни на что. Его взгляд оставался прикованным к ней — прямой, дерзкий, голубой до режущей яркости. — Ты рано, — произнесла она ровно. — Хотел присоединиться к тебе в комнате допроса, — ответил он, поставив кружку на стол. Его рука тут же легла ей на бедро, уверенно, по-хозяйски, будто он делал это всю жизнь. — Ты же вроде приглашала. Она заметила, как несколько человек за соседними столами отвели глаза, будто внезапно стали свидетелями чего-то слишком личного. Хоуп позволила себе медленную улыбку. — А если я приглашала вежливости ради? Эрик усмехнулся. — Ты не умеешь быть вежливой ради. Ты умеешь быть прямой. Так что не ври. Она чуть повернулась к нему, и их плечи почти соприкоснулись. Его запах ударил в нос — кожа, металл, лёгкая горечь оружейного масла. Всё это было до боли узнаваемым. — И как ты собираешься помогать мне на допросе? — спросила она. — Сидеть в углу и светить глазами как «прожектор»? Он ухмыльнулся шире. — Ты же сама говорила, что мои глаза выбивают признания быстрее, чем кнут. Она приподняла бровь. — Я говорила это саркастически. — Я слышал это как комплимент, — возразил он, не моргнув. Она тихо хмыкнула. — Ты всегда слышишь только то, что тебе выгодно. Он наклонился ближе, так, что её ухо коснулся его горячий шёпот: — Потому что всё остальное неинтересно. От этого близкого дыхания по её коже пробежала дрожь, но она тут же подавила её. Сделала вид, что сосредоточена на тарелке. — Ты снова пьёшь мой чай, — заметила она. Эрик без стеснения сделал ещё один глоток. — Считай, я проверяю его на яд. — Ты слишком много о себе думаешь. — Нет, — он поставил кружку обратно и посмотрел на неё так, будто больше в мире никого не существовало. — Я слишком много думаю о тебе. Она почувствовала, как сердце болезненно толкнулось в груди. Чтобы скрыть это, Хоуп пожала плечами. — Все смотрят. — Пусть смотрят, — сказал он спокойно, откидываясь на спинку лавки, но не убирая руки с её бедра. — Им полезно знать, что даже ты не железная. Она перевела взгляд на его пальцы, на то, как они крепко лежали на её ноге, уверенные, неподвижные. Ей хотелось сдвинуть их, но ещё сильнее хотелось оставить. — Самодовольный ублюдок, — сказала она тихо. — Признайся, ты это любишь, — отозвался он так же тихо. Она повернула к нему голову. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё: и вызов, и игра, и желание. На миг в столовой стало слишком тесно. Слишком много глаз, слишком мало воздуха. Хоуп медленно отложила вилку, аккуратно поставила её на край тарелки. — Ты мешаешь мне есть. Эрик склонил голову набок. — Отлично. Значит, пойдём отсюда. Она усмехнулась. — Ты всегда так уверен, что я пойду за тобой? — Нет, — сказал он и снова наклонился ближе, его губы почти коснулись её щеки. — Я уверен, что ты пойдёшь со мной. Внутри неё всё напряглось и одновременно растаяло. Она ненавидела, когда он выигрывал так легко. Но в этом и была их игра: он брал, а она делала вид, что сопротивляется. Хоуп откинулась на спинку лавки и спокойно произнесла: — Вставай тогда. Эрик улыбнулся так, будто ждал этих слов. Он поднялся, не спеша, движение за движением, и, выпрямляясь, оглядел зал. Его осанка, экипировка, взгляд — всё в нём говорило о власти. Несколько человек поспешно отвели глаза. Он протянул руку Хоуп. Она посмотрела на неё секунду, затем взяла, и он мягко поднял её с лавки. Они пошли вместе, бок о бок, не оборачиваясь. Разговоры в столовой ожили снова, но теперь в них слышался шёпот, новые сплетни. Хоуп знала: все будут обсуждать, как Эрик проигнорировал своё место и сел рядом с ней, как пил её чай, как держал её бедро. Как делал всё слишком по-хозяйски... Она шагала рядом с ним, не ускоряя шаг. Её сердце билось слишком громко, но лицо оставалось спокойным. Это тоже была игра. За дверью столовой шум сразу стих, и остался только ритм их шагов, мерный и уверенный. Игра продолжается.