Всё за маской не спрячешь, Эвтида.

***

      Во времена, когда закон о запрете на черную магию только вступал в силу, столица Египта долгое время оставалась местом процветания шезму. Они были не просто в услужении у высоко сидящих и знатных людей, но и сами входили в них. Таким образом черномаги могли обеспечить себе более светлое будущее, даже будучи в немилости у самого фараона.       Каника была известна на весь Верхний Египет как странствующая танцовщица. Женщина невероятной красоты, имеющая смешанное происхождение, но от того лишь сильнее выделяющаяся среди других. Будто пришедшая из тех сказаний и песен, что через песчаные моря добирались до долины Царей и Цариц.       Волосы её подобны были ночному небу, что с заходом Ра сменяло голубое. Глаза кошачьи, не людские вовсе. Будто её глазами сама Баст на мир людей смотрела. Характер тоже богиню радости, веселья и любви напоминал. Немало сражено было сердец одной её улыбкой, а сколько глаз было поймано её тонкой грацией и горящей гордостью во взгляде?       Одним из покоренных ею стал самый близкий друг молодого фараона, Менеса второго — Убэйд. Влюбленный до беспамятства, Убэйд не ведал, с кем решил до конца дней связать свою судьбу. Не знал, как многое в себе скрывали глаза эти, в чей плен он с радостью без боя сдался. Кому он без сомнений отдал свое сердце и свою душу.       Каника была одной из местных шезму, а вскоре и вовсе их возглавила. Пользуясь положением своего супруга, она превратила столицу в настоящий оплот для своих собратьев и сестер. Ждала наследника, которому сможет передать свои знания и опыт, но произвела на свет дитя, что не могло обладать черной магией. Но способно было ощущать его присутствие так, как это не было присуще ни одному шезму, ещё сильнее.       Кожа была бледна, как полный лунный диск, что спутником взошел на небосвод ночной в момент рождения мальчика. Как две звезды глаза горели из-под опущенных ресниц, что белизной своей всех изумляли.       «Дитя, благословленное богами, не иначе.»       Шептали все, богам хвалу и благодарность воздавая. Все… Кроме его матери.

***

«Прошлой ночью. Дом Эпистата.»       Амен возвращался домой пребывая в смешанных чувствах. Подобно песчаным бурям из беспощадной пустыни, внутри него бушевали противоречивые эмоции. С одной стороны он был в ярости, с другой- растерян, ибо знал, что что-то в нём изменилось за последние несколько недель. Но он не мог понять, что? И почему?       А ещё, почему-то чувствовал себя… Виноватым. Вспоминая заплаканное лицо Эвтиды, до последнего пытавшийся не показать своей слабости он почему-то начинал злиться. Не на неё, на себя. И эти мысли никак не желали его покидать.       Эпистат был так погружен в свои размышления, что даже не сразу обратил внимание на слабый запах чего-то паленого, витающего в его обители. Словно под гипнозом, Амен прошел до своего стола неотрывно глядя в одну точку перед собой. Он пришел в себя только в тот миг, когда открыл один из потайных ящиков и вместо своих заметок о шезму обнаружил… чёрную пластину — основу для маски черномагов.       Неожиданная находка отрезвила эпистата за долю секунды. Притупившиеся инстинкты и чувства вновь дали о себе знать. В нос тут же ударил запах гари. Амен быстро окинул взглядом комнату и тот вцепился в разожженный кем-то огонь. Языки пламени уже пожрали большую часть исчезнувшего папируса, а ещё… превратили знакомую черную тряпку в несколько тлеющих клочков.       Охотник кинулся к огню, чтобы спасти хоть что-то, но было уже поздно. Он поднялся на ноги, чтобы позвать Тизиана или ещё кого-нибудь из товарищей, но… Развернувшись, Амен столкнулся лицом к лицу с направленными на него саблями шести городских стражников.       И всё понял… Низам. Если это не его рук дело, то…       На последние сомнения у мужчины даже не было времени, ибо тот, кому принадлежало первое всплывшее в его мыслях имя, в следующую секунду уже сам переступил порог дома Верховного Эпистата. Уголки губ Амена слегка вздёрнулись от ироничности ситуации, затем он поднял руки в знак своей капитуляции. Чем сделал самоуверенную ухмылку Номарха ещё шире. — Какое разочарование, Верховный Эпистат. Всё это время вы притворялись несущим порядок везде, куда ступает ваша нога, а оказались тем, кто лишь потворствует хаосу. Наш великий фараон будет так сильно разочарован… — он приблизился к Амену на расстоянии полутора метров, но не рискнул подойти ближе. — Хотя, это было ожидаемо. В конце-концов, грязную кровь не скроет даже нелепая байка о «благословении бога Хонсу» — Фараон освободит меня. И когда это случится, я собственноручно отрежу твою голову. — совершенно спокойным и ледяным тоном сказал Эпистат. — Сомневаюсь. Все улики и твоя родословная не играют тебе на руку. — Низам был не менее уверен в себе, по крайней мере внешне. — Эти вещи не имеют ко мне никакого отношения. А вот твоё внезапное и очень удачное появление — подозрительно. Я скажу, что это ты подкинул мне все эти вещи. — Все? И ту черную накидку, с которой тебя видели несколько свидетелей? — дьяволская улыбка расцвела на лице Номарха и Амен замер. — Она не моя. — Да? И чья же тогда?       Эпистат приоткрыл губы, чтобы ответить, но тут же свёл их в тонкую линия. Промолчал. На что Низам усмехнулся и, развернувшись, пошел к выходу. Задержался на мгновение, чтобы бросить через плечо: — Не волнуйся, Амен. Я передам ей, что ты ничего не сказал.       Смысл его слов дошел до охотника когда их хозяин уже покинул обитель Эпистата. Но это не помешало последнему сжать кулаки до хруста в костяшках и прокричать ему в след угрозу: — Я УБЬЮ ТЕБЯ!

*** Двадцать лет назад. Мемфис. Столица Верхнего Египта. Старый дом Амена в районе знати. Ночь. ***

      Одиннадцатилетний мальчик с неестественно бледной кожей и белёсыми прядями лежал на кровати, сжимая руку своего отца и глядя на него своими глазами-звездами. — Папа, почему я не могу выходить из дома как все остальные дети? Почему мама уже пять лет не приходит ко мне? — Амен, ты особенный мальчик. Очень особенный. И твоя мама, она… Она не может быть рядом с тобой. Потому она и ушла, чтобы не подвергать тебя опасности. Чтобы тебя защитить. — Но почему? Это потому, что она… одна из шезму? — ладонь мальчика дрогнула и мужчина напрягся. — Амен, ты подслушал мой разговор с фараоном, когда он приезжал к нам? — Так это правда?! — малыш подскочил с кровати и закричал, пока в уголках его глаз вступали слёзы. — Моя мать правда шезму? Она поэтому бросила меня?! Потому, что у меня нет силы? И на меня не действует черная магия? — Амен, все не так просто. Твоя мать правда тебя любила. Она ушла, потому, что… Кха-кха! Ха…       Отец мальчика схватился за свою грудь, повалился на пол и вдруг начал сильно кашлять кровью. Амен побежал к нему и опустился рядом. — Отец-отец! Что с тобой?! Я… я позову лекаря! Я сейчас! — он уже хотел броситься выхожу но Убэйд из последних сил удержал сына за руку. — С-стой! Лекарь мне не поможет. Я… я думал у меня больше времени, чтобы найти Канику и вернуть домой, но… Теперь я передаю это дело тебе, сынок. — Папа, о чем ты говоришь? Ты же не оставишь меня, правда?! Не бросишь меня, как мама?       Убэйд с грустью взглянул на сына и в последний раз погладил его по волосам, испачкав их в своей крови. — Амен, я знаю, ты обижен на Канику, но… Обещай мне, что не станешь мстить всем шезму из-за этой обиды. Что не станешь жестоким, а всегда будешь справедливым. — Отец, но… — Пообещай! Кха-кха… — он снова закалялся и алая струйка стала стекать из уголка побледневших губ. — Я… я обещаю, что всегда… всегда буду справедливым. — Амен не мог говорить ровно из-за всхлипов. — Хорошо. И ещё, прошу, не злись на маму. Найди её, Амен. И тогда… всё… станет… ясно… — Отец? — мальчик с ужасом заметил, что хватка его отца начала слабеть, а его веки задрожали, будто готовые вот-вот закрыться навсегда. — Не забывай, сынок. Мы с мамой… всегда тебя любили. И будем… любить… — тело Убейда содрогнулось в последний раз и рука, что ещё недавно была такой теплой стала холоднее и… безвольной плетью упала на пол. — Отец? Отец?!       Маленький мальчик прижался к груди отца, чтобы услышать сердцебиение, которое помогало ему засыпать по ночам, после исчезновения матери, но… ничего не было. Ни ударов сердца, ни малейшего вздоха… Ничего. — Отец, нет… Нет-нет-нет! Открой глаза, прошу тебя! Отец! Оте-е-ец!!!       Амен уткнулся лицом в одежду Убейда и закричал, словно горящий заживо. Кричал и плакал. Даже когда на шум сбежалась прислуга и попыталась оттащить бедного ребенка от тела отца, но тот не поддавался. Он не отпускал его до тех пор пока совсем не выбился из сил и не потерял сознание, не подозревая, что проснувшись ему придётся принять тот факт, что он остался круглым сиротой. Продолжение следует…