Утопия

Когда отрицательные эмоции начинают буквально плавить органы Сону изнутри, он сжимает пальцы в кулаки и молча покидает поле битвы. Приваливается спиной к стене, вытаскивает из своего рюкзака бутылку с водой и несколько минут просто смотрит на неё, не прикасаясь к крышке и не делая каких-либо попыток охладить то, что полыхает внутри. Несколько тревожных взглядов бросает вновь крутящаяся в бесконечных пируэтах Казуха. Её беспокойство можно прочесть большими буквами на нахмуренном лбу, но Сону упорно продолжает глазеть на бутылку и молча ненавидеть. Казуха не знает того, что внутри него — более того, вероятно, ей никогда не будет дарована честь узнать. Но она далеко не глупа: замечает тревожно сжатые пальцы, невидящий взгляд и то, что Сону порой слишком сильно хромает. Долго не пишет и не появляется в сети до самого вечера. Что упаковок от пластырей, которые он выбрасывает после тренировок, становится всё больше и больше. Сону ненавидит. Ненавидит свои вечно кривые руки, не вовремя подгибающиеся ноги и то, что он слишком много времени тратит на что-то до жути простое. Банальное, едва ли способное занять больше часа для обычного танцора. Сону тратит на такое три дня. На четвёртый всё забывает. Пробует снова, снова и снова, пока тело окончательно не выдыхается и уже просто ни на что не способно без длительного сна и хорошего отдыха. Вкупе с вкусным ужином и полноценными обедами всю неделю. — Осталось чуть меньше полугода до соревнований, — привычным ничего не выражающим тоном говорит тренер. Его усталые глаза даже не задерживаются на Сону, словно он не потратил в этом зале больше половины своей жизни. — Прошу отнестись к этому серьезно. Казуха молча подсовывает Сону батончики и бутылки с водой, когда видит, что тот опять собирается задержаться в зале допоздна. Она молча заправляет прядь волос за ухо и даже не старается унять бушующие в груди переживания. — Я в порядке, — в очередной раз отвечает Сону, стирая полотенцем пот с лица и тяжело дыша. У Сону нет таланта к танцам: так ему сказали сразу и практически выпнули за порог, однако мама была человеком упорным, и если её сын внезапно чего-то хотел, она делала для него всё. Тренер тогда просто устало выдохнул и принял его как факт. Сону отчётливо понимал, почему ему уделяли так мало времени. Он даже спустя такое количество времени двигался куда хуже пластичного и резвого Чонвона, у которого всё всегда получалось с первого раза: вот он просто кивает головой, а через пару минут уже без проблем делает движение, которое Сону оттачивал месяцами. И до сих пор не был уверен в том, что исполняет его на все сто. Он вообще ни в чём не был уверен. В себе и своих способностях — в первую очередь. Казуха ласково гладит по спине, но рот её по прежнему закрыт: а что ей нужно сказать? Как поддержать так, чтобы не вызвать ещё больше отрицательных эмоций? Она не знает. Не знает, поэтому сжимает губы сильнее. Прибивается своим плечом к плечу Сону и протягивает маленькую коробочку обыкновенных пластырей. Тот тихо шепчет благодарность и, как в давние светлые времена, устало кладёт свою голову на плечо Казухи. Через две с половиной недели непрерывных танцев, ужасных мыслей и бесконечных самотерзаний, это замечает даже вечно занятая мама. Она редко появляется дома, и всё своё свободное время делит на две части: одна полностью принадлежит сыну, вторая — сну и хорошему отдыху. Сону всегда с благодарностью относился и относится до сих пор к своей матери, потому что понимал, что воспитать ребенка в одиночку, совмещённое с выматывающей работой — ужасно тяжело. Сону прекрасно всё понимал. Понимал и не пытался забирать у мамы драгоценные часы сна, лишь улыбаясь ей и подталкивая в сторону спальни. Иногда он сам готовил ей ужин, собирал обед на работу и сам же оставлял там записки с пожеланием хорошего дня. Сону никогда не говорил, что не получал достаточного количества внимания, никогда не жаловался и в привычной тишине пустующей квартиры сам себе находил занятия. Был сам с собой вдвоём. — Сону-я, — тихо шепчет мама, прикрывая зевающий рот ладонью. Эта женщина всегда была культурной, хоть при сыне порой и позволяла себе вольности. — Я в тебя верю, ребёнок. Ты самый лучший, знаешь? Сону вымученно ей улыбается. Обнимает в ответ, утыкается лбом в материнское плечо. Он никогда не позволит и без того беспокойной матери узнать то, что совсем лишит её спокойствия и нормального сна. Он никому никогда не позволит узнать, настолько слаб внутри. Ещё через неделю Казуха начинает беспокоиться куда сильнее: щёки Сону заметно уменьшаются от большого количества нагрузки и постоянных тренировок. Она тащит его в кафе после того, как грустным взглядом долго упрашивает уйти пораньше, и молча наблюдает, как Сону ковыряется в салате. Всё не может решиться на простое: «Хей, Сону, с тобой всё в порядке? Может, возьмёшь перерыв?». Это глупо. Они взрослые люди. Они просто дети, нуждающиеся в понимании. В признании. В спасении. Казуха пододвигает к Сону стакан с карамельным латте и отчётливо осознаёт — она не спасение для Сону. Не она. Тренер хлопает в ладоши, обводя взглядом всех присутствующих. Сону для него, привычно, — что-то не имеющее смысла, значения или роли. Чонвон трясёт мокрыми от пота волосами и улыбается совершенно довольно. Сону знает, что так должен выглядеть человек, занимающийся любимым делом. Сону знает, что он выглядит совсем по-другому: с пустыми глазами, слабыми руками и без намёка на улыбку. Без намёка на радость. На удовольствие или счастье. — Все молодцы, — хвалит тренер. Его окруженные морщинами глаза вновь пробегают по каждому, и вновь приходят сквозь Сону. Мимо. Сону поджимает губы и закрывает глаза. Несколько раз считает до десяти, успокаивает дыхание и борется со своей бессмысленной агрессией. Ему всё равно. Ему не нужны никакие победы, никакие награды и никакие признания — ему и без них хорошо. Казуха сдувает с лица выпавшую из хвоста прядь и бросает на Сону внимательный взгляд. Не важно. Глупо. Безразлично. Сону засыпает прямо на уроке, вымотанный тренировкой вплоть до глубокой ночи, а потом ещё несколькими часами за домашними заданиями. Одноклассница хлопает его по плечу и тихо что-то шепчет. Сону пропускает каждое слово мимо ушей, но послушно поднимает голову и продолжает записывать за учителем едва двигающейся рукой: сейчас не время сдавать позиции. Ему нельзя проявлять слабость. Вываливаясь с очередной тренировки, Сону изнеможенно прикладывается затылком к холодному кирпичу ближайшего здания. Едва передвигая ногами волочится к остановке и, оказавшись под навесом, разваливается по кусочкам прямо на лавочке. Засыпает, откинув голову на стену остановки и забыв про автобус. Звонить маме почти в три часа ночи стыдно, но Сону благополучно пропустил последний автобус. Ему не хочется ночевать прямо на улице, фактически под открытым небом и подвергать себя опасности ещё больше. Он стирает слёзы с глаз быстрее, чем приехавшая мама успевает его таким увидеть — нельзя. — Всё в порядке? — Спрашивает она с беспокойством в глазах, нахмуренных бровях и поджатых губах. Сону ненавидит себя за то, что заставляет её волноваться. Что ничего не может ей рассказать, что отталкивает её как можно дальше от своего полыхающего сердца, пока она так старается помочь. — Да, разумеется, — привычно улыбается он, хлопая дверью. А потом всё внезапно летит в тартарары. А потом, за три месяца до соревнований, приходит он — болезненное совершенство. Совершенная и беспощадная болезнь, убийственное превосходство. Сону сжимает зубы и только молча удивлённо открывает глаза. «Пак Сонхун» — говорит тренер. «Это пиздец» — думает Сону. Потому что он этого Сонхуна видит первый раз в жизни, потому что этот Сонхун даже во время разминки ошибается и, стыдливо потупив взгляд, признаётся, что впервые на танцах. Потому что этот Пак Сонхун танцует как бог. Потому что он приковывает к себе все взгляды буквально в мгновение ока. — Моя мама танцевала, — признаётся Сонхун, вытирая полотенцем успевшую вспотеть шею. — Она мне немного показывала, — рассказывает Сонхун, когда его во время крохотного перерыва на «попить» окружают девчонки, задавая бесконечные вопросы. — Я бывший фигурист, у меня хорошо со спортом, — отвечает Сонхун, растягиваясь после тренировки на цветастом коврике. Сону хочет сломать себе руку. Обе ноги. Уйти отсюда немедленно. Забыть дорогу в это чёртово адское место, стереть себе память о всех этих бесполезных годах здесь. Сонхун ему не улыбается. Смотрит на него как-то оценивающе, блестит заинтересованностью в больших глазах. Сону отворачивается как можно резче, сжимает губы в ровную полоску и медленно считает про себя. Нет. У него ничего не получается. Сонхун занимает место в углу зала, когда Сону остаётся там до вечера. Не понятно, кидает он свои взгляды на него, или нет — Сону не смотрит. Сону видит в отражении зеркала, что у него не получается: что нога стоит не так, что волна получается не плавной, а инвалидной, что его гибкость куда-то быстро исчезает. Сону всё это видит. Сону всё это ненавидит. Он не смотрит Сонхуну в глаза, когда закидывает рюкзак на плечо и спешно уходит домой. Он знает, что Сонхун уезжает на своей машине и тяжело выдыхает, плетясь на остановку. Его желание бороться и стараться колеблется с ужасной силой: то ему хочется идти до конца, как учила мама, то он желает только лечь ничком и тихо-тихо плакать. Казуха, кажется, понимает всё больше и больше: она приходит к Сону на выходных с коробкой пиццы и большой бутылкой газировки. От всех вопросов касательно её бесконечных балетных диет она ловко уклоняется и внимательно следит за тем, как Сону ест. — Просто никуда не ходи сегодня и… завтра, хорошо? — тихо просит Казуха, сверкая мириадами звёзд в глазах. Мама заглядывает к ним вечером. Сону рад, что он пропустил тренировку сегодня и позволил себе немного выдохнуть. Осторожно обнимает маму и принимает из её рук несколько коробок с лапшой и салатами специально для Казухи. Та расплывается в улыбке и ещё пару минут выслушивает речи о том, что все эти диеты — злостное зло, и ей бы кушать только то, что хочется именно ей. Они засыпают на диване, привалившись плечами друг к другу и застыв на одиннадцатой серии ужасного американского сериала. Казуха спит спокойно, пока Сону бесконечно вертится и, кажется, уже начинает танцевать во сне. Утром они едят рис с карри и, поцеловав сына в щёку, мама опять убегает на работу, несколько раз напомнив Сону проводить Казуху до дома. А после этого Сону приходит домой, где он опять один. Остаётся в тишине со своими мыслями на слишком большое количество времени. Натягивает на ноги спортивные кроссовки и прямо в пижаме возвращается к отрабатыванию ужасно получающегося элемента. Руки опускаются, но он продолжает заниматься этим из раза в раз, потому что он просто хочет доказать, что не бесполезен. Что он тоже ребенок способный. Сону прерывается от бесконечных танцев чтобы поплакать. Заливает свою подушку слезами, но упорно не снимает кроссовки и продолжает танцевать-танцевать-танцевать, стаптывая и без того покалеченные ступни. Устаёт и выматывается. Садится на пол, чтобы растянуть свои конечности получше и вспомнить, как пару лет назад без проблем и долгой разминки садился на шпагат. Засыпает Сону в конце дня с ужасным настроением, красными глазами и без желания просыпаться утром. Он опять в доме совершенно один, если не считать пухлого хомячка в клетке, которого Сону ласково зовёт Бомбочка. Кошмары уже давно не мучают, а сон приходит в течении ближайших десяти минут, но ужасающая тревожность растёт изнутри куда быстрее. На следующее утро получает несколько плохих оценок в школе за невыполнение домашнего задания и упирается лбом в прохладную парту, стараясь как-то унять бушующие чувства. Ему холодно, ему одиноко и как-то по-особенному тоскливо. Казухи сегодня нет — тренер таскает её по тренировкам утром, занимая первые два урока, и вечером, лишая возможности нормально жить и учиться. Сону скашивает глаза на свои трясущиеся пальцы и понимает: ему страшно. В зал он приходит сразу после школы, меняет форму на привычную большую футболку и спортивные широкие шорты. Несколько девочек из группы ему машут и громко здороваются, но Сону знает, что это не более чем обычная вежливость: они просто желают иметь хорошие отношения со всей командой, чтобы, в случае чего, получить от них помощь или что-то полезное. Сону душит в себе что-то рыпающееся и здоровается в ответ. Тренер кашляет. Сону тупит глаза в пол, поджимает губы, но в отражении зеркала видит — танец Чонвона просто восхитительный. Если он собирается выступать с ним на соревнованиях, у Сону точно нет шансов. Тревога опять подступает к горлу: душит тонкими пальцами и что-то шепчет на ухо. Сону делает глубокий вдох и терпит скрутившийся в отчаянии живот. Он не идиот. Он видит, что Сонхун пронзает его лезвием своего морозного взгляда. Отворачивается, отходя на привычное место и вспоминая всё самое лучшее за всю жизнь, чтобы унять гнев. Тревогу. Дать агрессии отпор и дружелюбно улыбнуться Чонвону в ответ — тот явно не виноват, что танцует куда лучше непутёвого Сону. Чонвон вообще, если честно, ни в чем не виноват. Просто Сону завидует. Просто Сону злится на самого себя. Он садится на холодный пол в самом углу зала и снизу вверх смотрит подошедшему тренеру в глаза. Эти пустые стекляшки, окруженные морщинами тревог и старости, не выражают вообще ничего: ни жалости, ни злости, ни отчаяния. Тренер устало прикладывает ладонь ко лбу и опускается на корточки перед Сону. Выглядит виновато-безразлично. Возможно, Сону просто обуза. Он знает. Он не хочет, чтобы об этом знали другие: совали свои носы в его дела, в его обнаженные и очень чувствительные эмоции и страхи. Сону не хочет, чтобы остальные знали о том, что он судорожно сжимает в пальцах, связывает собственными артериями и прячет-прячет-прячет. Тренер хмыкает и облизывает губы. — Болят? — Спрашивает, указывая пальцем на ступни под защитой кроссовок. Сону сухо кивает, не показывая свои эмоции. Не показывая того, что ему больно. Больно от постоянного сжатия веревкой страхов или от того, что все ноги в мозолях, Сону не знает. Более того, — никогда узнать и не захочет. — Хм. — Слова явно даются тяжело. — Слушай, я вижу, что в тебе есть потенциал. Ты молодец, но недостаточно стараешься, — медленно объясняет тренер. Кажется, в его старых и порой безжизненных глазах проскальзывает сожаление. Сону упирается взглядом в пол. Молчит, тяжело дышит. Недостаточно старается? Он? Он недостаточно старается? А может это вы все недостаточно стараетесь, никогда не замечая, насколько уставшим он возвращается домой?! Насколько он ненавидит своё окаменелое отражение в зеркале вы тоже не представляете, да?! Сону пальцами сжимает футболку на животе. Грудь сдавливает валуном, каждый вдох опаляет лёгкие ужасным холодом. Он с ужасом поднимает глаза на тренера и открывает рот, словно что-то хочет ему сказать, но нужные слова не вовремя выпадают из головы. — Не приходи завтра, — просит тренер. Больно даже слушать об этом. — Отдохни, приведи мысли в порядок и будем учиться танцевать заново. Если тебе понадобиться больше времени, я жду тебя в следующий понедельник. Дома мама кормит его мороженым, которое он обожал в детстве: с мятой и шоколадом, в большом стакане и хорошо замороженном состоянии. Сону не плачет. Он держит всё в себе. Он целует маму в мягкую щёку, что-то тихо шепчет про усталость и ложится спать настолько рано, что утром просыпается ещё до рассвета. Молча лежит почти сорок минут и засыпает вновь, беспокойно ворочаясь на кровати. Он правда старается послушать совет тренера. В школе Казуха очень счастливо ему улыбается, тянет за руку в столовую и отдаёт своё шоколадное молоко. Сону моргает и кивает на все её истории, слушает на уроках куда внимательнее обычного — оценки тоже нужно исправлять. Дома он первые пару минут залипает. Не нужно никуда бежать, спешить и торопиться. Сону медленно стягивает кеды и тяжело вдыхает полную грудь воздуха — это сложно. Все мысли крутятся вокруг танцев, нужде приготовиться к соревнованием и элементам, что у него не получилось отработать до идеала вчера. Он старается. Включает видео длиною в час, где учат правильно медитировать и освобождать голову от плохих мыслей. У Сону получается примерно через сорок минут и он залипает в этой медитации так долго, пока не понимает, что нужно бы поесть. Нужно бы сделать уроки, убраться в комнате и помочь маме с домашними заботами — всё то, что он долго не мог себе позволить, бесконечно оставаясь в зале и убивая своё тело тренировками. Мама целует в лоб перед сном. Что-то тихо шепчет, но Сону сквозь пелену сна не слышит. Засыпает впервые за долгое количество времени быстро и без лишних мыслей в голове, хотя на задворках сознания понимает, что тревогу он не победил. Сдвинул, закрыл на неё глаза — да; переборол, успокоился и наконец почувствовал себя свободно — нет. Разумеется, нет. До следующего понедельника Сону не доживает: он тащится в зал уже в среду, мысленно готовясь попробовать получить удовольствие. Он знает, что на соревнованиях будет миллион других талантливых ребят, так почему бы ему просто не сделать что-то для себя? Что-то, принёсшее облегчение и спокойствие. — Привет, Сону-я, — тянет Юнджин. Её глаза светятся добротой, но Сону точно не уверен, какая она на самом деле — до этого никогда не интересовался. Он растягивает губы в ответную улыбку. Пару секунд колеблется, но всё же приветствует в ответ: — Привет, нуна. Она улыбается ещё шире и отходит к своим подругам, стягивающим обувь на лавочке при входе. Сону не смотрит на них, пока идет в раздевалку и проваливается в свои мысли совершенно незаметно: вновь появляется странная тревожность. Сону чешет шею, прикусывает губу и жмурится — жалкие попытки успокоится. Он вдыхает полную грудь воздуха и начинает делать нечто слишком привычное — игнорировать зуд под кожей и мурашки на. Тренер, когда замечает его, просто качает головой. Словно без осуждения, но с лёгкой нотой разочарования, и Сону корит себя, что поспешил. — Ладно, — принимает тренер. Он встаёт спиной к огромному, во всю стену зеркалу, и смотрит на Сону по-новому. Словно увидев его впервые. — Начнём, хорошо? Сону, в перерывах между заходами повторения, замечает на своей коже чужой острый взгляд. Вонзается он не слишком глубоко, но не почувствовать невозможно — Сону знает, что это Сонхун. Сжимающий в руке бутылку с водой, уверенно задирающий подбородок и даже, вроде, поднимающий одну бровь в очень некрасивом жесте. Сону удивлённо открывает рот. Это немного неприлично — так прямо пялиться на людей. Сону чувствует, что тревога становится куда слабже — она накатывает ленивыми и небольшими волнами, пока он старается сделать так, как говорит ему тренер, и ловит странные взгляды. Ему объясняют ещё раз, и Сону пытается мысленно себя образумить — всё нормально, никто не собирается его осуждать за простые попытки стать лучше. Это нормально. Все люди этим занимаются. Тренировки становятся чуть приятнее и интереснее: Казуха сдаёт свой крайний в ближайшем месяце концерт и вновь появляется в родном зале; Тренер, кажется, наконец-то начинает заниматься с Сону нормально и уделяет ему достаточное количество времени и внимания. Однако одно меняется быстро, резко и странно — Пак Сонхун. Теперь вместо ледяного, буквально удушающего своим морозом взгляда, в его глазах бурлит пламя ненависти. Сону знает — оно слишком хорошо ему знакомо. Сону знает, потому что «недостаточно стараешься» крутится в его голове приблизительно два раза в день при хорошем настроении. Пак Сонхун такой же. Он одаривает пристающих с вопросами девочек неприязненным взглядом и привычно занимает угол зала. Его движения становятся резче, немного увереннее и мощнее. Сону смущается и отводит взгляд, когда их глаза пересекаются в зеркальной глади. Сонхун хмурит брови, однако во взгляде мелькает что-то сияющее, способное пламя злости потушить. Не навсегда: разве что на пару часов, если это «что-то» не… увеличить в количестве? Сону делает вид, что рассматривает концы кроссовок, уже ставших немного использованными и потёртыми. Скользит пальцем по паркету и тяжеловато вздыхает, поднимаясь на ноги и разворачиваясь лицом к тренеру. Тот выглядит собранным. Кивает, давая понять, что можно начинать: Сону танцует всю выученную им связку, стараясь сделать движения более чёткими и плавными. Пытается станцевать мягко и, по словам самого тренера, наиболее ему подходяще. — Неплохо. — Сухо выносит вердикт тренер, растерянно потирая ладони. Он цокает языком в попытке собраться с мыслями и поворачивает голову обратно к Сону. — Останешься вечером чтобы почистить движения и довести до идеала? Казуха перед своим уходом просит написать ей из дома. Она подмигивает и Сону обескураженно застывает с открытым ртом — обычно подруга так не делает. Она вообще обычно ведет себя молчаливо и скромно, и подобные жесты от неё Сону никогда за несколько лет дружбы не видел. Он умывается в тёмной и тихой раздевалке, параллельно теряясь в своих мыслях. Полотенце внезапно в рюкзаке не оказывается, и приходится вытирать влажное лицо своей же футболкой, из-за чего Сону в отвращении морщит нос. Что-то тихо напевая для себя, занимает привычное место в углу зала напротив большого, раскинувшегося на всю стену, зеркала. Начинает двигаться: плавно, отпуская все мысли и позволяя ветру прогуляться в голове вдоль пустых рядов и полок. Осторожно, стараясь ничего не повредить, опускается на колени и делает первое противоречивое движение — резко поворачивает голову вправо и выбрасывает руку, прикасаясь пальцами к по-прежнему холодному паркету. Нужная музыка звучит где-то на периферии сознания и Сону отключается от реальности, набирая в лёгкие побольше воздуха. Отдышки после танца практически нет, но Сону всё равно переводит дух. Прикусывает губу и пытается вспомнить, где и в какой момент допустил даже малейшие ошибки, чтобы сразу исправить. Поднимает глаза на своё отражение в зеркале и с внезапно замеревшим сердцем замечает нечто неправильное. То, чего здесь и сейчас быть не должно. То, что покрасневшими глазами рассматривает его, очевидно, без малейшего зазрения совести: даже не отводит глаз, когда его ловят на преступлении. Сону задыхается за крошечное количество времени. Он оборачивается через плечо, всё ещё стоя на коленях. Ловит на себе взгляд Сонхуна: немного испепеляющий, полный ненависти-злости-отчаяния и чего-то очень личного. Сонхун стоит, облокотившись на стену спиной, и отчего-то глядя на Сону свысока — о, разумеется, он знает, что куда лучше. Сону поджимает губы и в животе мгновенно вспыхивает проедающая тревожность. Страх опозориться на соревнованиях. Понимание, что ничего он не победит и соперникам не запомнится — есть же куча тех, кто куда лучше него. Однако Сонхун не уходит. Не спешит отвернуться, оборвать зрительный контакт или с презрением скорчить лицо. Только смотрит, продолжая держать кулаки в карманах серых спортивных штанов. Сону замечает, что тот по-прежнему в тренировочной одежде и, видимо, никуда не собирался уходить. Может, Сону помешал его попытке позаниматься в одиночестве. Ему всё равно. Тренер что-то неразборчиво бурчит о его более детальной и завершенной связке на следующий день, отходя к постоянно что-то кричащим девочкам. Сону на это только тяжело вздыхает и возвращается к привычной рутине: взгляд в зеркало, вдох и мысленный отсчёт. Лопатки всё ещё прожигает холодящий кожу взгляд. Сону знает. Казуха целует его в щёку, когда они вместе выходят из здания, и убегает на встречу со своими новыми подругами. Сону улыбается ей в след и даже машет привычно довольной Юнджин. Та приветствует в ответ, прежде чем подхватить Казуху под локоть и начать что-то спешно рассказывать. Сону усмехается и надевает наушники. До соревнований остаётся месяц, когда танец Сону почти полностью готов и нуждается только в постоянных улучшениях. Тренер кивает без каких-либо эмоций и говорит, что Сону стоит выложиться по-полной. Что-то долго растолковывает про вложение чувств в каждое движение, про резкость, про плавность и контроль лица. Сону кивает. Сону не знает, что он должен чувствовать: ему просто страшно. Он не счастлив, но и грусть в его сердце не разрастается. Ему уделяют время, ему помогают и даже что-то подсказывают, но Сону знает — он далек от звания любимчика или хотя бы уважаемого ученика. Оценки в школе постепенно выравниваются. Сону испытывает всё меньше и меньше постоянной ненависти к своим движением и даже принимает то, что он может допускать ошибки. Что это нормально. На его глазах Чонвон несколько раз падает на, казалось бы, вполне простом движении — разве не доказательство? Сону выдыхает и просто оттачивает движение с большей охотой. Но тревожность никуда не девается. Осознание, что легко можно опозориться на соревнованиях; что можно разочаровать тренера и маму, которая вроде изъявляла желание прийти. Пальцы сводит от ужаса каждый раз, стоит вспомнить большую сцену и заполненный под завязку народом зал. Стоит вспомнить эти осуждающие глаза, ленивые хлопки, словно наполненные жалостью, — и дыхание спирает само по себе. Сону просыпается в ледяном поту от ужаса. Вспоминает, как упал, как провалился и не справился. В голове всплывают полные осуждения глаза тренера, сочувствующие от Чонвона и совершенно нечитаемые глаза Сонхуна. Сонхуна, стоящего настолько близко к сцене, что Сону клянётся — видит разочарование в каждом его мимическом движении. Видит скрещенные на груди руки и знает — не оправдал возложенных на плечи тяжелым грузом ожиданий. Сону посещает тренировки с завидной частотой и регулярностью. Он падает на колени приблизительно раз двести тысяч за день, поэтому уже совсем скоро на них появляются болезненные синяки. Тренер качает головой и просит купить наколенники ради защиты. Сону слушается. Сонхун смотрит. Сону знает, потому что его спину прожигает практически насквозь. Сонхун смотрит пока пьет воду и отдыхает, пока переодевается, пока разговаривает с уже успевшими появиться друзьями. Пока танцует Сонхун тоже смотрит. Сону привыкает и старается не зацикливаться на этом — если Сонухуну нужно, он сам подойдёт, верно? Сону не то чтобы открыт для новых знакомств, но первые две минуты разговора постарается быть вежливым. Сону устало плюхается на скамейку вдоль пустой (без зеркала) стены. Лениво проводит пальцами по мокрым волосам и случайно цепляется взглядом за картину фактически напротив него: Сонхун танцует. Сону задерживает дыхание, потому что выглядит это… красиво. Когда Сонхун не тяготит себя постоянными раздумьями, когда просто позволяет танцу завладеть его разумом и телом — это действительно выглядит превосходно. Сонхун делает это чётко, при этом не забывая двигаться ритмично и медленно-плавно-протяжно. Сону соврёт сам себе если скажет, что ему не нравится это зрелище, потому что правда: Сонхун красиво танцует, Сонхун хорошо контролирует своё тело и кажется счастливым во время танца. По крайней мере, его лицо из ничего не выражающего превращается в просто… отстранённое. Задумчивое. Сонхун даже не смотрит в отражение, не нуждается в контроле над своими движениями — делает всё ровно и правильно. Отточено. Ужасно красиво. Сону чувствует, как его лицо краснеет и, зажмурившись, спешит сбежать в раздевалку. Умыться, убрать подобные мысли из головы и позабыть об этом как можно быстрее. Это неправильно. Он должен злиться. Злиться, что не может как Сонхун — это ведь его уже ставшие привычными чувства, так что сейчас изменилось? Вместо этого Сону хочет остаться подольше в тени зала. Опять посмотреть на то, как Сонхун гармонично выглядит среди своих переливающихся движений. Как он двигается. Сону знает, что это завораживает и, если честно, не хочет сопротивляться. Но они всё ещё не знакомы. Всё ещё не друзья и даже ни разу друг с другом не поздоровались, так разве разглядывать друг друга через зеркальную призму — в порядке вещей? Сону качает головой сам себе. Сону топит своё смущение в холодной воде. После этого у него появляется ещё одно важное правило на тренировках: ни в коем случае не смотреть на Сонхуна. Гарантий, что это не закончится так же, как в прошлый раз нет. Сону не хочет выглядеть глупо. Сону не хочет терять свою зависть, свою ненависть и решимость, потому что это его главная мотивация. Показать, что он чего-то стоит. Ради этого он участвует в соревнованиях, пашет на тренировках и старается выкладываться по полной. Сону теряется в днях, месяцах и неделях; во времени и в самом себе. В школе начинаются каникулы, и он всё своё время тратит в зале, стараясь слепить из себя что-то более привлекательное в движениях. Оттачивает всё, что может, пока тренер наконец не начинает кивать и выглядеть довольным. Довольным. До-воль-ным. Довольным Сону. Это оказывается… непривычно. Не слишком приятно, потому что это не более, чем просто кивок и тихое «хорошо». Он так старался ради этого? Разве он не заслуживает чего-то большего? Разве сказать несколько подбадривающих или хвалебных слов ему это настолько сложно? Он теряется. Танцует ещё и ещё, сидит на скамейке почти двадцать непростительных минут, глупо рассматривая Чонвона с каким-то новым парнем прямиком из штатов. Моргает. Слушает, о чём шушукаются девочки в углу зала, тихо хихикая и заваливаясь друг на дружку от приступов смеха. Смотрит, как Сонхун что-то печатает в телефоне, второй рукой сжимая полупустую бутылку. Нет, Сону не чувствует ничего, связывающего бы это место и его душу. Здесь он несчастлив, здесь он теряется в бесконечной тревоге и злости. Здесь он постоянно недоволен собой, постоянно хочет уйти, постоянно сдерживает себя и свои эмоции… Сону встаёт на ноги. Не прощаясь просто уходит, чересчур быстро скидывая тренировочные вещи в рюкзак. Каждое движение кажется усталым, вымученным и нервным: Сону видит, что его пальцы дрожат, хотя ему не холодно. Он отворачивается от своего бесцветного шкафчика с угрюмым номером «23». Закрывает молнию на рюкзаке и, подняв глаза, встречается ими с бездной. Обрывающейся несносно быстро, буквально вынуждающей тебя прыгнуть в неизвестность: замёрзнешь насмерть или сгоришь в бесконечном пламени? Сону неловко поджимает губы и отшатывается от Сонхуна обратно к шкафчикам. Тот не кажется злым, наоборот — растерянность читается в его выражении лица и неуверенно приоткрытом рту, словно он что-то хочет сказать. Но молчит. Сону молчит тоже, проглатывая миллионы крутящихся на языке и сейчас совершенно ненужных слов. Сонхун не спешит отойти, хотя между ними едва ли больше полуметра. Сону, не выдержав его взгляда, переводит глаза на спасительную дверь, но отчего-то не пытается к ней пойти. Словно приклеивается спиной к шкафчику. А если сейчас, пройдя мимо, случайно заденет обнаженное майкой плечо Сонхуна, мир вокруг треснет и расколется старым зеркалом. Сону не хочет. Сону боится. Словно отмерев от комы, Сонхун дёргается и отходит. Они стояли настолько близко не больше тридцати секунд, но Сону чувствует, что каждая часть его тела затекла от долгого нахождения в одной позе. Чувствует, что его сердце танцует вместо него, а щёки краснеют с ужасающей скоростью и интенсивностью. Он сбегает настолько быстро и неловко, насколько это возможно. Острый взгляд провожает его спину — Сону уверен на все сто процентов. Можно даже не оборачиваться: жар чувствуется на лопатках даже сквозь футболку. Перед сном, укутавшись одеялом по самый нос, Сону думает, что это было странно. То, как отреагировало его сердце. Как время замерло, а дыхание — его или чужое, так и не понял — сбилось напрочь. Сону в ужасе закрывает глаза и утыкается лицом в подушку, чтобы никто не смог увидеть его красного лица и испуганно открытых глаз. Ничего не произошло. Если просто делать вид, что всё нормально, всё будет нормально. Тяжело оставаться с Сонхуном в зале один на один по вечерам. Сону хочет разбить себе лоб об ближайшую стену от того, как ему хочется поглядеть в эти ужасные глаза в ответ. Подойти ближе, спросить, что с чёртовым Сонхуном не так и почему он продолжает буквально сверлить Сону взглядом. Что вообще между ними происходит? Сону не нужна музыка в восьмидесяти процентах случаев, потому что она уже въелась в голову и звучит там постоянно. Он танцует ни о чём не думая, потому что отточил движения до состояния «красиво». Пока хватит. Ему хватит. Сонхун включает на колонке свою песню: зарубежного исполнителя, медленную и с наверняка не слишком красивыми выражениями. Сону тяжело вздыхает и, закончив танцевать, привычно притаскивает в свой угол коврик для разминки. Садится на шпагат, который уже и шпагатом назвать сложно; тянет ноги и руки так, как учили. Старается не смотреть на Сонхуна в противоположном углу зала. Почему они вообще здесь только вдвоём? Тренер выдал Сону запасные ключи менее чем год назад, объясняя это тем, что Сону в праве приходить сюда в любое время и тренироваться. Выпускать гнев и плохие эмоции, оттачивать свои движения и пытаться мысленно бороться с тревожностью. Сону никогда не пытался понять, откуда тренер так много о нём знает. Возможно, если узнал, стал бы ненавидеть его чуть меньше и потерял бы мотивацию. Желание показать себя чуть лучше и получить свой кусок славы и внимания. Тренировки становятся всё ужаснее и ужаснее по мере приближения соревнований. Сону разминается, плавая в своих мыслях, теряется во всём, в чём может, пока Казуха не тычет ему пальцем в щёку и не просит вести себя серьезнее. Сону дуется и демонстративно отворачивается, пугаясь самого себя: тревога ощущается по-новому. Захлёстывает сильнее. Практически сбивает с ног. А самое ужасное, что Сонхун продолжает смотреть. Что Сону не может отвести глаз от чужого идеального танца, отточенных до совершенства движений — ничего лишнего или добавленного. Перфекционизм в своём лучшем виде. Иногда Сону краснеет из-за всего этого, своих мыслей и бесконечно куда-то бегущего сердца. Это странно — Сону прекрасно знает, но бороться с простым зудящим желанием посмотреть-подойти-пощупать-поговорить невозможно. Это буквально сжирает тебя изнутри, а постоянный пристальный взгляд вовсе не делает ситуацию лучше — Сонхун копает себе могилу сам. Сону впивается ногтями в ладони и следит за своими ногами в отражении. Движение явно даётся ему куда лучше, чем месяц назад, но он мог бы сделать ещё чётче. Но это означает, что придётся провести ещё неделю в постоянных гляделках с Сонхуном и его тучными глазами. Это тяжело. Сону жмурится. Его одолевает рой эмоций и чувств: ему страшно, что он не сможет выступить; тревога звенит внутри огромным колоколом, а вокруг сердца вьётся что-то новое — интерес. Симпатия. Желание наконец обладать свободой. Тяжело с этим бороться. Нести всё это в одиночку — тоже, но Сону не из тех, кто любит жаловаться на жизнь и представлять себя неудачником в чужих глазах. Что-то колется под рёбрами, тычет в бока и просто настойчиво просит поддаться. Не сопротивляться тому, чего рьяно желает пьяное сердце, дрожащие пальцы и помутнённые влагой слёз глаза. Сону отворачивается от зеркала и впервые не стесняясь смотрит в упор на Сонхуна. Поджимает губы. Он позволяет течению снести себя, тревоге создавать трель безумия, а свободе изранить крылья о игольчатые путы самоконтроля и обязательств. Сону позволяет себе шагать не вперёд — туда, куда нужно идти; туда, куда все настойчиво его пихают — а круто развернуться и побежать в обратную сторону. Позволяет себе раскрыть руки и захлебнуться в том, что так долго его топило — и чёрт с ним. Не сопротивляется, когда тревога лопается в животе последними надеждами. Не сопротивляется, когда его оттаскивают в тёмную раздевалку и скрывают в объятиях того, кого он так старался презирать. Того, кто подпитывал интерес к себе показательным величием и хладнокровностью. Того, кто на самом деле таковым и не являлся. Сону кусается в ответ. Оплетает шею руками и тянет так близко к себе, как это только возможно. Зарывается пальцами в заснеженные и покрытые инеем волосы, чтобы понять — ему вовсе не холодно. Ему правильно. Казуха хлопает глазами совершенно ошарашено. Она качает головой и обнимает крепко-крепко, говоря о том, что Сону куда важнее. Что его комфорт на первом месте. Что это исключительно его выбор. Сонхун занимает на соревнованиях второе место — обходит его какой-то рослый мальчишка с наглой улыбкой и явно японскими корнями. Сону с распахнутыми от удивления наблюдает за совершенным танцем Сонхуна, только теперь с места зрителя. Только теперь без тревоги и страха. Без агрессии. Без отрицательных эмоций. Только со свободой. Только с чувствами, покрывшими его щёки красными следами румянца.