Отравленное яблоко

      Дедушкины часы громко пробили два раза, оповестив весь замок о том, что сейчас два часа ночи, а страдающая бессонницей Одри глубоко задумалась о дальнейших действиях племянника, наслаждаясь лунной ночью на своей террасе.       Одри была уверена, что, будь она на месте Аполлин Делакур, она устроила бы ещё более суровое наказание для насильника дочери. Кроме того, с таким чудовищем нельзя договариваться, тем более — в вопросе прощения.       Так что если Аполлин согласилась разрешить эту ситуацию за Драко, что, по мнению Одри, было крайне подозрительно, то возможны только два варианта.       Первый: она не понимает, что такое преступление не может считаться прощённым, пока преступник сам не попросит об этом, сколько бы уговоров от его имени ни было сделано.       Второй: она вовсе не собирается уговаривать Джин и просто будет отрицать любое подобное соглашение между ней и Драко, как только его участие в этом болезненном эксперименте закончится.       Одри всегда считала, что инстинкты — лучший друг женщины, и если её инстинкты верны, то в будущем наиболее вероятен второй вариант: Аполлин никогда не пойдёт против интересов Джин, которую любит, как родную дочь.       «Драко может не признавать этого, но я знаю, что мешает ему самому пойти и попросить прощения у Джин».       Чёртово эго Малфоя!       Драко занимается самообманом, думая, что Аполлин Делакур вымолит у Джин прощение для него. Существует неплохой шанс, что она никогда этого не сделает.       С чего бы она занялась этим?       Одри устало потёрла лоб.       Невозможно контролировать Драко, когда дело касается Эдриана.       Как и невозможно сдержать Джин, когда речь идёт об Эдриане.       Ни один из этих двух упрямцев не отпустит мальчика, и они просто погибнут в этих отношениях ради сына.       А что будет с Эдрианом?       Бедный ребёнок будет расти, наблюдая за бурными отношениями родителей. А когда он вырастет, то обязательно проведёт расследование и узнает правду о своём рождении.       Эта мысль заставила Одри в ужасе закрыть глаза.       «Невинный мальчик будет уничтожен», — она печально покачала головой.       Единственный свет в конце туннеля — это то, что Драко будет правильно вести себя с женой и выпросит у неё прощение.       «Мне очень жаль, Джин, что пришлось заставить тебя пройти через это. Мне очень жаль».       Но не было другого способа заставить Драко осознать свои ошибки, когда он доверился Аполлин в таком важном деле. Он должен заплатить за своё преступление, и он никак не может избежать этого, попросив участия кого-то другого вместо себя.       Но женщина внутри неё заговорила, когда мать затихла.       Возможно ли это? Возможно ли, чтобы Джин простила Драко?       Сможешь ли ты простить своего обидчика, Одри?       Одри знала, что ответ будет решительным — нет.       Но никто не знает, что ждёт их в будущем.       Одри твёрдо решила, что не позволит ни Аполлин, ни Драко испортить ее усилия, чтобы всё исправить раз и навсегда.       «В шахматах каждая фигура играет свою роль, и я никому не позволю портить мои фигуры».       Драко — чёрный король.       Джин — белая королева.       Одри в предвкушении потёрла руки и подпёрла ими подбородок.       Идеальное лекарство для самолюбия Драко…       Одри хитро улыбнулась.       Ревность в облике белого короля. Только на этот раз в шахматах короли будут соревноваться за королеву.       Она обдумывала роль Алексиса Делакура на будущей шахматной доске, когда появился домовой эльф по имени Зилек и низко поклонился ей. — В чём дело, Зилек? — спросила Одри у маленького существа, служившего ей личным эльфом. — Всё ли в порядке с Джин? — Нет, мадам Малфой, госпожа Джин не спит. Она бродит по балкону и разговаривает сама с собой, — торжественно сообщил эльф. — Спасибо, Зилек, я знала, что могу на тебя положиться. И немедленно займусь этим, — заверила она эльфа, и тот покорно кивнул, после чего исчез.       С того самого дня, как Гермиона велела Одри вернуть снотворное Нарциссе, Одри приказала личному эльфу присматривать за Гермионой и строго-настрого велела сообщать ей, если та снова начнет страдать от какого-либо кошмара. Девушка уже достаточно настрадалась, и Одри ни за что не позволит ей продолжить мучиться, пока та находится под её опекой.       Одри быстро добралась до комнаты Гермионы. Она бесшумно вошла в спальню и подошла к балкону, решив выяснить истинную причину её беспокойства. — Дорогая Джин, я не знала, что ты тоже сова, как и я, — легкомысленно произнесла она и увидела, как Гермиона обернулась, явно испугавшись. — Тётя, что вы здесь делаете? — спросила она, удивлённая внезапным появлением Одри в её комнате посреди ночи. — У меня бессонница. Я не могу спать по ночам, пока не приму сильные Снотворные зелья, — беззаботно ответила Одри. — А ты? У тебя такая же бессонница, как и у меня, или тебе снова снятся кошмары? — спросила она тщательно продуманным тоном.       Гермиона глубоко вздохнула. — Нет, тётя. Мне не снятся кошмары. Снотворная магия, которую вы применили ко мне в тот вечер, хорошо работает, и я уверяю вас, что теперь могу спать спокойно, — подтвердила она. — Просто… кое-что случилось этим вечером, и я до сих пор не могу прийти в себя, — призналась она, подавив волнение в голосе.       Одри взяла в свои руки неповреждённую руку Гермионы и погладила её, пытаясь успокоить, терпеливо ожидая, когда та заговорит.       Между ними повисло молчание, а затем Гермиона ответила: — Он прикасался ко мне.       Одри подавила дрожь, и улыбка застыла на её губах, как только она поняла, кем мог быть «он». — Как? — резко спросила она молодую мать с серьёзным видом, её сердце внезапно заколотилось в груди. — Он пытался… — Нет… — Гермиона покачала головой. — Всё было не так.       Страх затуманил мысли Одри, и она, оставив руку Гермионы, схватила её за плечи, заставляя повернуться к ней лицом. — Джин, расскажи мне, что случилось. Он снова преследовал тебя? Что он хотел? Расскажи мне. — Она трясла её, побуждая говорить правду. — Нет, тётя. В этот раз он меня не преследовал и не домогался, — ответила Гермиона, слегка поморщившись от боли, когда загипсованная рука тоже затряслась, и Одри тут же убрала руки с её плеч. — Мне очень жаль, — она помассировала лопатку Гермионы. — Я потеряла контроль над собой. Пожалуйста, продолжай. — Он… приходил поговорить со мной в прошлую среду… сказал, что участвует в каком-то матче по квиддичу — пробуется на место ловца в Сорбонне…       Одри кивнула, молча давая понять, что слушает Гермиону с большим вниманием. — …чёртов слизеринец имел наглость попросить меня и Эдриана поприсутствовать на его чёртовом испытании. Сначала я думала, что не пойду. Но я знаю, почему он хотел, чтобы мы с Эдрианом пошли туда. Он хотел продемонстрировать своё «прекрасное» умение летать и попытаться произвести впечатление на Эдриана. Он знает, что мой сын любит летать. Но я не собиралась так просто попасться в его ловушку, — Гермиона сделала паузу.       Ночь вокруг них была совершенно безмолвной, если не считать голубку Гермионы, которая снова курлыкала во сне. — Но потом меня осенила эта нелепая идея. Я решила пойти и навести на него чары, чтобы он не смог пройти отбор… это должно было ударить по его гордости… — Ты наложила проклятие? — спросила Одри у Гермионы, забавляясь тем, что она бессознательно уподобилась Драко. — Нет… Я не смогла, — призналась Гермиона. — Я как раз собиралась незаметно дезориентировать его, когда в мою сторону полетел шальной бладжер, и прежде, чем я поняла, что происходит, Малфой среагировал… и он… обхватил… обхватил мою талию… и мы взмыли в небо, спасаясь бладжера.       Одри заметила, что Гермиона вздрагивает и массирует живот, рассказывая о случившемся. — …он ругался на меня за неосторожность… и снова поставил на землю… и улетел… — она прервалась.       Одри мысленно отвесила себе пощёчину за то, что она была настолько глупой, что попросила Гермиону помочь ей в суде вместе с Драко, когда было ясно, как сильно её волнует случившееся. — Прости меня, Джин, но я не понимаю, почему ты не рассказала мне об этом, когда я навестила тебя сегодня вечером, — сказала Одри ровным тоном. — Ты недостаточно доверяешь мне? Разве я не стараюсь изо всех сил защитить тебя? — При чём тут доверие, тётя? — недоверчиво спросила Гермиона. — При чем тут доверие! Если бы ты рассказала мне об этом раньше, Джин, я бы не стала просить тебя помочь мне, взаимодействуя с Драко. — Почему? Потому что вы считаете меня слабой? — Гермиона нахмурилась. — Вы думаете, что я не смогу противостоять ему, тётя? Вы считаете, что я должна упустить возможность выступить против сторонников Волдеморта, потому что этот драгоценный Пожиратель смерти преследует меня на каждом шагу? Нет, тётя, я отказываюсь отступать! — твёрдо сказала Гермиона. — Я была той, кто пожертвовал всем ради победы над Волдемортом, и я не позволю своему страху помешать мне снова сразиться с ним. — Она решительно покачала головой. — Джин, — Одри одарила Гермиону безмятежной улыбкой, — пожалуйста, не подозревай меня в подобном. Я никогда не думала, что ты откажешься или струсишь, хотя поначалу ты немного опасалась, и это вполне естественно, ведь ты замужем за человеком, который тебя пытал. Но я и не ждала, что ты проведёшь остаток жизни в этом месте. Такая женщина, как ты никогда не может расслабиться и позволить другим завладеть ею безраздельно. Это был лишь вопрос времени, когда ты преодолеешь свой страх и выйдешь отсюда, в мир. На самом деле я хотела, чтобы ты помогла мне в моём деле, потому что это также поможет тебе ещё прочнее закрепиться в жизни Драко. Но теперь я всё решила, Джин, что не буду обременять тебя своим эгоистичным предложением. Ты не будешь заниматься этим вместе с ним, — сурово заявила Одри, решив, что придумает другой способ заставить Драко изменить свои планы и поведение. — Мне очень жаль, тётя Одри, — глаза Гермионы вспыхнули в лунном свете. — Но я должна это сделать. Мне всё равно, поможет нам этот чистокровный ублюдок в данном случае или нет, но я, Гермиона Джин Грейнджер, не отступлю, — сказала она сквозь стиснутые зубы. — Я ненавижу, когда со мной обращаются так, будто я сделана из стекла. Уверяю вас, я действовала не по минутному порыву. Когда вы спросили меня, хочу ли я вам помочь, я хорошо подумала, прежде чем решила, что хочу это сделать, — твёрдо добавила она. — Но Джин, вынужденная храбрость — это не то, чего я от тебя хочу, — запротестовала Одри. — Я знаю, что ты борец и будешь бороться до конца: это видно по тому, как ты боролась, чтобы вырастить Эдриана, одна в чужой стране. Но мне совестно причинять тебе ещё больше боли, чем ты уже испытала. Поэтому я здесь, чтобы исправить прежние ошибки. Джин, пожалуйста, не настаивай на своём участии! — Какую ошибку, тётя? Какая боль? — спросила Гермиона, в её глазах блестели слёзы. — Смотрите! Посмотрите на это! — Она отодвинула вырез своего сиреневого платья в сторону, обнажив левое плечо, на котором Одри увидела слабый розовый след от укуса и инстинктивно зажала рот рукой. — Вот сюда он укусил меня, когда пытал. Этот шрам до сих пор со мной. Именно поэтому я никогда не ношу платья с глубоким вырезом. Если бы я хотела, тётя, я могла бы удалить его много лет назад. Но я этого не сделала. Точно так же Беллатриса вырезала слово «грязнокровка» на моём левом предплечье после того, как применила ко мне Круциатус. Я могла бы показать его вам, но моя рука загипсована. Я сохранила эти шрамы не для того, чтобы доказать, что я храбрая героиня войны, тётя. Я сохранила их, чтобы они напоминали мне, как близко я была к смерти и как выжила; что я всегда восстану из пепла, что бы ни случилось, — сказала она с гордостью. — Это не вынужденная храбрость. Я больше не боюсь смотреть в глаза этому фанатичному ублюдку. Я устала от этой игры в прятки. С меня хватит. Теперь я хочу освободиться от всех своих страхов, — заявила Гермиона.       Закрыв глаза, Одри прижалась к колоннам, поддерживающим балкон; от неуверенности в своих силах на сердце появилась тяжесть от чувства вины.       Что ты наделала, Одри? Что ты наделала? Почему ты так поторопилась? — Если так, Джин, то почему ты не воспользовалась возможностью проклясть Драко? Никто бы не узнал, и ты была бы свободна, — спросила она, чувствуя, что и сама наверняка поступила бы так же. — Как вы можете так говорить? — воскликнула Гермиона и недоверчиво посмотрела на неё. — Как бы мне ни хотелось жестоко наказать его, тётя, моя совесть не позволяет мне причинить ему вред, в результате чего он мог бы умереть или испытать сильную боль. Даже во время битвы за Хогвартс я не использовала против Пожирателей смерти ни одного смертельного проклятия; в основном я оглушала их. В этом и состоит основное различие между мной и им. В то время как он может убить своего одноклассника, чтобы отомстить, я даже подумать не могу о том, чтобы сделать это… Но я молюсь, чтобы он страдал, чтобы он страдал так сильно, чтобы он молил о смерти, и даже смерть отказалась взять его, — сказала она с яростью.       «Что же мне делать? Я знаю, что Драко не заслуживает ничего, кроме наказания. А Джин заслуживает счастливой жизни с мужчиной, которого она любит».       Но Драко постепенно меняется, и теперь он готов пойти на всё, чтобы добиться прощения Джин.       А Джин готовится нанести Драко яростный удар.       Каков будет результат этого столкновения?       Могу ли я как-то предотвратить его?       Да и стоит ли вообще это предотвращать?       Драко сам посадил эти плоды. Разве не он должен их пожинать?       Одри слабо улыбнулась. — Я потрясена твоим мужеством. Должна признаться, что никогда не встречала такого человека, как ты, Джин: такого храброго и в то же время доброго. Я бы убила человека, который мучил меня, но ты спасла его от смерти. Кто ты? — искренне спросила она.       Гермиона застенчиво, но безмятежно улыбнулась. — Не думайте, что я какой-то ангел. Во мне есть доля злости и мстительности, просто я проявляю их по-другому, — спокойно сказала она. — А теперь, пожалуйста, давайте немного посидим вместе. Мне стало легче после того, как я выплеснула всё это на вас. Вы всегда впитываете негатив и даёте мне силы, как и мама Аполлин, — сказала она и наколдовала для них диван.

*:.｡. .｡.: *･゜ﾟ･*☆

      Замок Делакуров, возможно, не такой большой и величественный, как замок Гранж-Блено, но это было самое любимое место Гермионы в мире после дома её родителей в Англии и Хогвартса. Это место дало ей покой, защиту, любовь, уважение, а ребёнку — ещё и любящую семью, которую Эдриан заслуживал первоначально, если бы родился в нормальных условиях.       К её огромному разочарованию, Алексиса не было дома, когда она прибыла туда с помощью Летучего пороха. Аполлин рассказала ей, что Алексис посещает свой офис даже в выходные дни после нападения на министра магии. Гермиона сразу же поняла, что это уловка Алексиса, чтобы избежать встречи с ней, а также тщетные попытки забыть то, что между ними было. Получив доказательство того, что Алексис страдает, Гермиона почувствовала тяжесть на душе от ощущения вины и боли, которые она скрыла с помощью вынужденной улыбки. Она знала, что Аполлин тоже всё прекрасно понимает, и если бы Гермиона показала своё отношение к её сыну, пожилая женщина была бы убита горем при мысли о том, что она разрушила две жизни, когда уговорила Гермиону выйти замуж за Драко Малфоя. — Ты должна была сказать мне правду, Джин, — Габриэль отчитала Гермиону за то, что та солгала ей о пищевом отравлении. — Ты должна была сказать мне, что чувствовала себя ужасно, потому что этот чёртов ублюдок прикасался к тебе! — Чтобы мой сын узнал, что его мать рвёт, когда отец прикасается к ней? — уточнила Гермиона. — Чтобы потом он мог спросить меня, почему я так себя чувствую? Почему я паникую, когда рядом этот монстр? — Она разочарованно покачала головой. — Честно говоря, Габриэль, я думала, что ты самая догадливая из всех людей, которых я знаю. Ты же понимаешь, я никогда не лгу своему сыну, и я не солгала ему, когда он спросил меня о своём отце. Я могла бы сказать ему, что он умер или что-то в этом роде, но я не хотела, чтобы он рос с ложью, что его отец был святым. Я пообещала себе, Габриэль, когда решила оставить этого ребёнка, что никогда не буду лгать ему о его истинном происхождении и родословной, что бы ни случилось, — твёрдо сказала она.       Аполлин и Габриэль замолчали, обменявшись серьёзными взглядами. — Прости, Джин, я не это имела в виду, — сказала Габриэль грустно, и Гермиона потянулась вперёд, чтобы взять её руки в свою неповреждённую руку. — И ты прости меня, Габриэль, если я была груба. Я знаю, как сильно вы все любите меня и моего Эдриана. Я никогда не смогу отблагодарить вас за это. — Она нежно сжала руку Габриэль. — Так-так, Джин, ты забываешь главное правило Делакуров: мы члены одной семьи, о какой благодарности за любовь идёт речь? — укорила Аполлин Гермиону. — Иди сюда и садись рядом со мной, моя дорогая. — Она похлопала по месту рядом с собой на диване.       С благодарной улыбкой Гермиона пересела на сиденье рядом с Аполлин и, склонившись вбок, положила голову на колени пожилой женщины, явно желая, чтобы та погладила её по волосам. — Скажи мне, Джин, почему ты пыталась наложить на Малфоя Конфундус, когда существует так много других подходящих проклятий? — спросила Аполлин, нежно погладив Гермиону по волосам. — Думаю, я бы угощала сладостями всю округу, если бы стало известно, что он бесславно закончил свою жалкую жизнь после случайного падения с метлы, — со смехом сказала она. — Мама, ты же знаешь, что я не могу его убить. Я вообще никого не могу убить, — спокойно ответила Гермиона. — А я бы хотела, чтобы ты могла, Джин, — с тоской сказала Габриэль, — я хочу, чтобы его повесили на глазах у всего волшебного мира, — с отвращением сказала она. — Мама, о чём он говорил с тобой в мой день рождения? — спросила Гермиона, вспомнив небольшой разговор между Малфоем и Аполлин.       Аполлин, казалось, наслаждалась этим вопросом. — Прежде чем я отвечу тебе, Джин, позволь мне ясно дать тебе понять, что в тот день, когда ты решила называть меня мамой вместо тёти Аполлин, я тоже приняла тебя как свою дочь. Я никогда не сделаю ничего, что изменит наши отношения. Я хочу сообщить тебе, что Драко Малфой подошёл ко мне в твой день рождения с намерением получше узнать меня и мою семью. Я знаю, какой он хитрый лис, и мои предположения оказались верными, когда он предложил мне присоединиться к нему на обеде. Я наполовину вейла, Джин, и никогда не боюсь показать таким мужчинам, как он, их место, поэтому я приняла его приглашение, и в прошлый вторник мы встретились за обедом. Там он попросил у меня кое-что взамен на «всё, что я захочу», — сказала она с довольной улыбкой. — И ты согласилась? — спросила Гермиона удивлённо. — О да! — Аполлин была так счастлива, словно Рождество наступило в начале года. — Я попросила у него взамен исключительно ценную вещь, и он согласился. — Что? — опередила Гермиону Габриэль. — Его чистокровность, — Аполлин ухмыльнулась. — Его чистокровность? — повторила Гермиона. — Я не понимаю, мама, зачем ему отдавать тебе это? И как он может дать тебе свою чистую кровь? — Есть способы, Джин, и я уверяю тебя, что он готов принять сделать это. — Ради чего? Что он попросил у тебя? — встревожилась Гермиона. — Он попросил у меня две вещи: одну из прошлого и одну из будущего, — торжественно сказала Аполлин, и её прежняя улыбка сменилась серьёзностью. — Я отдам ему прошлое, но никогда не попрошу тебя отдать ему будущее.       Гермиона села, почувствовав напряжение во всём теле. — Пожалуйста, объясни, мама! — попросила она. — Нет, Джин, этого я тебе не скажу, — спокойно ответила Аполлин. — Ты должна доверять женщине, которую называешь матерью. Ты должна верить, что эта мать не продаст свою дочь тому, кто её изнасиловал. Я не собираюсь быть марионеткой Драко Малфоя, скорее он будет моей марионеткой, — с яростью сказала она.       Гермиона несколько раз моргнула, пытаясь уловить тайный смысл слов Аполлин. Она знала, что её мама может быть очень строгой, когда хочет, и не было смысла спорить с ней, если она не желает обсуждать этот вопрос.       Гермиона вздохнула и снова легла на колени Аполлин. — Я доверяю тебе, мама, — твёрдо сказала она. — Спасибо, дорогая Джин, — Аполлин наклонилась и поцеловала дочь в лоб.       Гермиона собиралась спросить её о Ле Пастере, но дверь гостиной распахнулась и вбежал плачущий Эдриан. — Мама! — воскликнул он, и Гермиона, испуганно вскочив на ноги, поспешила к сыну. — Мама! — снова закричал он и бросился в её объятия. — Мама! Мама! Мама! — повторял Эдриан, безудержно рыдая у неё на груди и обнимая её так крепко, как только позволяли его маленькие ручки. Гермиона в тревоге подняла глаза, ожидая объяснения внезапной вспышки эмоций сына. — Что случилось, отец? — спросила она пожилого мужчину, который вошёл в гостиную вслед за Эдрианом. — Он был в хорошем настроении, когда вы пошли в гости к его друзьям, — добавила она, ласково поглаживая сына по голове. — Эдриан, любовь моя! Мамин зайчонок! Что произошло? — спросила она, лихорадочно осматривая мальчика, проверяя, нет ли на нём ран.       Густав, тяжело дыша, поставил на стол мешок с подарками, которые Эдриан получил от друзей, и, рухнув на диван с выражением жалости на лице, произнёс: — Это Пьер Роше. — Пьер! — прошипела Гермиона, чувствуя, как волна гнева пробежала по её венам при упоминании обидчика сына. — Если он снова посмел тронуть моего ребёнка, я его убью. Клянусь, отец, я... — яростно начала она, но Густав поднял руку, призывая к молчанию. — Он не обижал Эдриана, Джин, — сдержанно ответил он, когда Аполлин и Габриэль присоединились к ним, чтобы успокоить плачущего мальчика. — Мы возвращались от друзей Эдриана и встретили Пьера, который приехал навестить свою мать. Ты знаешь, что по правилам Претендования ни один ребёнок не может воспитываться родителями, если они осуждены за преступление. Когда арестовали его отца, опека над Пьером временно перешла к его дяде, с которым он сейчас живёт за пределами Парижа. Но его мать вынуждена оставаться здесь, в особняке Роше, и Министерство разрешает Пьеру видеться с родителями лишь раз в неделю. Он приехал навестить мать, встретил Эдриана и рассказал ему, что его забрали от матери. Вот тогда Эдриан и впал в истерику и побежал домой. Я кричал ему, звал, но, Джин, он не слушал, — закончил Густав и взмахом палочки призвал кубок с водой, который тут же протянул Гермионе.       Гермиона взяла кубок и протянула его Эдриану, который, всхлипывая, уткнулся лицом в её блузку. — Выпей, дорогой, — мягко сказала она. — Мама, я люблю тебя! — произнёс он, так сильно обняв её, что выбил кубок из её руки. — Не оставляй меня, — его мольба отозвалась глухим эхом в её сердце. — В ту ночь, когда он забрал меня и Питера от тебя, я думал, что больше никогда тебя не увижу. Я так испугался, что бежал и бежал без остановки, — с трудом проговорил он, пока все внимательно слушали, пытаясь понять, о ком он говорит. — Мы с Питером спрятались за кустом, и я сказал, что мы не выйдем оттуда, пока мама не придёт и не заберёт меня, — продолжал он, сдерживая слёзы. — Мама, я ненавижу Пьера за то, что он оскорблял тебя и порвал мою любимую книгу, но они не должны были забирать его от мамы. Ему тоже страшно, как тогда было мне. Мне его очень жалко, — прошептал он. — Я прощаю его.       Гермиона потеряла дар речи, потрясённая искренностью слов своего сына.

*:.｡. .｡.: *･゜ﾟ･*☆

Центр изучения ликантропии имени Святого Люпуса

Отдел исследований по лечению магических заболеваний

Министерство магии

Французская республика

      Биографические данные добровольца:       Имя: Драко Люциус Малфой       Дата и место рождения: 5 июня 1980 года, Великобритания       Семейное положение: женат       Физические данные:       Вид: Человек       Возраст: 24 года       Рост: 183 см       Вес: 72 кг       Цвет волос: Блондин       Цвет глаз: Серый       Цвет кожи: Бледная       Информация о семье:       Отец: Люциус Абраксас Малфой       (1954 — 2002 г.г.)       Мать: Нарцисса Малфой       Супруги:       Астория Малфой (урождённая Гринграсс)       (1998 — 2004 г.г.)       Гермиона Джин Грейнджер       (2004 — наст.время)       Дети: 4       Эдриан Томас Грейнджер-Малфой — сын       (1999 — наст. время)       Скорпиус Малфой — сын       (2002 — 2002 г.г.)       Сын (умерший)       Сын (умерший)       Другие родственники во Франции:       Морфеус Малфой — дядя по отцовской линии (1952 — 1995 г.г.)       Одри Шамбрун-Малфой — тётя по отцовской линии       Джулиан Малфой — двоюродный брат       Лилиан Малфой — двоюродная сестра       Пробежавшись саднящими после бессонной ночи глазами по бланку об «информированном согласии», Драко на мгновение задержался взглядом на именах Эдриана и Скорпиуса, а затем перешёл к документу, растянувшемуся на три пергаментных свитка.       Я, Драко Люциус Малфой, ознакомился с вышеизложенной информацией и добровольно соглашаюсь принять участие в исследованиях по разработке нового лекарства от ликантропии, будучи проинформированным о возможных последствиях.       Подпись добровольца _______       Драко уверенно взял перо из чернильницы и, оставив свою подпись, передал документ сотруднику Министерства, который занимался им с самого утра. — С формальностями покончено, месье Малфой, — обратился к нему чиновник, чьё имя Драко даже не потрудился запомнить. — Прошу за мной.       Поглощённый собственными мыслями, Драко молча встал и проследовал за мужчиной к камину. Тот бросил горсть сверкающего серебристого порошка, и они вместе вошли в изумрудное пламя. — Центр изучения ликантропии имени Святого Люпуса, — произнёс чиновник, и Драко почувствовал, как его затягивает в камин, который должен был отправить их в секретное подземное учреждение.       Прошедшая ночь казалась ему самой длинной за всё его жалкое существование; она была длиннее той майской ночи, в которую умерла Астория, тянулась дольше апрельской ночи, в которую умер Скорпиус, и казалась такой же беспросветной, как злополучная июньская ночь, в которую его отправили убить профессора Дамблдора в Астрономическую башню.       Вернувшись поздним вечером со встречи с тётей и Гермионой, он принял ванну, чтобы освежиться после пробного матча. Пребывание в горячей воде подняло ему настроение, и повеселевший Драко расположился на балконе с кусочком угля и альбомом, собираясь сделать набросок спящего Эдриана.       Невинный образ прекрасного спящего мальчика не выходил у него из головы с того самого дня, когда Драко отнёс его в свою спальню. Теперь же он хотел запечатлеть его на бумаге, чтобы поглядывать на него на досуге.       Драко настолько погрузился в процесс, что не заметил, как по замку дважды пронёсся бой часов.       Два часа ночи.       Подавив зевок, Драко взглянул на почти законченный набросок Эдриана. — Мой прекрасный, невинный сын. Мой Эдриан, — пробормотал он рисунку, восхваляя светящиеся в лунном свете черты лица.       Он провёл за рисованием ещё полчаса и, закончив рисунок, вернулся в комнату и лёг в кровать.       Вдруг его посетила странная мысль: ему хотелось послушать, как Эдриан спит.       Протянув руку, Драко включил старинное радио. В голове уже рисовался образ спящего сына, и он с трепетом ждал, когда услышит его дыхание.       Но то, что он услышал, заставило его замереть. — Какую ошибку, тётя? Какая боль? — спросила Гермиона. — Смотрите! Посмотрите на это! Вот сюда он укусил меня, когда пытал, — сказала она яростно. — Этот шрам до сих пор со мной. Именно поэтому я никогда не ношу платья с глубоким вырезом. Если бы я хотела, тётя, я могла бы удалить его много лет назад. Но я этого не сделала. Точно так же Беллатриса вырезала слово «грязнокровка» на моём левом предплечье после того, как применила ко мне Круциатус. Я могла бы показать его вам, но моя рука загипсована. — Драко услышал, как она постучала по гипсу. — Я сохранила эти шрамы не для того, чтобы доказать, что я храбрая героиня войны, тётя. Я сохранила их, чтобы они напоминали мне, как близко я была к смерти и как выжила; что я всегда восстану из пепла, что бы ни случилось, — в её голосе звучала гордость. — Это не вынужденная храбрость. Я больше не боюсь смотреть в глаза этому фанатичному ублюдку. Я устала от этой игры в прятки. С меня хватит. Теперь я хочу освободиться от всех своих страхов, — заявила Гермиона.       Оцепеневший от услышанного, Драко не мог пошевелить рукой, чтобы выключить приёмник. Вместо этого его разум переместился на более чем шесть лет назад, в подземелье.       В тот день он укусил её. Укусил её, словно животное, вымещая на ней кипящий в крови гнев.       Погрузившись в воспоминания, Драко более не различал разговора Гермионы и Одри. Час сменялся часом, а он всё продолжал неподвижно лежать.       Все эти годы он старался вытеснить из памяти тот день и даже прибегал к окклюменции. Но упоминание об укусе сломало эту защиту, и воспоминания нахлынули на него, завладев всеми его чувствами.       Она извивалась под ним, корчилась, кричала и умоляла её отпустить.       Но он продолжал свои зверства, пока всё не закончилось.       Пока силы не иссякли.       Пока не убедился, что наказал её, как следует.       Он укусил её.       Укусил за левое плечо, туда, где бился пульс.       «Вот сюда он укусил меня, когда пытал».       «Этот шрам до сих пор со мной. Именно поэтому я никогда не ношу платья с глубоким вырезом».       «Я сохранила эти шрамы не для того, чтобы доказать, что я храбрая героиня войны, тётя. Я сохранила их, чтобы они напоминали мне, как близко я была к смерти и как выжила; что я всегда восстану из пепла, что бы ни случилось».       Когда первые утренние лучи очертили силуэт Драко, он всё ещё недвижно лежал. Лицо его было бледным, а взгляд пустым.       Драко не помнил, как умудрился встать, одеться и покинуть покои.       Будто в трансе он аппарировал в Министерство магии и, спросив на ресепшене, где находится Отдел изучения ликантропии, сказал, что он доброволец.       То, что происходило дальше, он помнил смутно: ему задавали множество вопросов, а он отвечал, сам не понимая, что говорит. Единственное, в чём он был уверен, так это в том, что каким-то образом впечатлил министерских чиновников своими ответами, и его отправили на медосмотр.       Он молча ждал результатов, а затем ему вручили бланк об «информированном согласии». Пробежавшись по нему глазами, Драко поставил подпись, тем самым обрекая себя на несколько месяцев страданий.       Когда через несколько секунд Драко вышел из камина в компании министерского чиновника, который сопровождал его в охраняемое учреждение для оборотней, он был готов к тому, что должно было произойти дальше.       Они вошли в кабинет главного исследователя. Им оказался мужчина средних лет по имени Рене Декарт. — Месье Малфой, — обратился он к севшему перед его столом Драко. — Так вы чистокровный волшебник! — воскликнул он, прочитав заполненный бланк о согласии.       Драко молча вскинул бровь, будто бы требуя объяснения. — Не в обиду вам, месье, — серьёзно ответил Декарт. — Я хочу сказать, что чистокровные волшебники никогда не участвовали в таких исследованиях. — Я готов рискнуть, — спокойно заявил Драко. — Я так понимаю, вам всё объяснили? — поинтересовался Декарт. — Да. Мне сообщили о том, что мне будут введены семь доз яда, — ответил Драко. — Также мне сказали, что во время исследования будут приниматься все возможные меры предосторожности, чтобы я не пострадал. На мне не будут использоваться токсичные вещества, а введённый мне яд будет предварительно очищен. — Даже с мерами предосторожности мы не можем гарантировать отсутствие побочных эффектов, месье Малфой, — предупредил его Декарт. — Вам нужно будет проходить медосмотр и сдавать кровь на случай, если у вас появятся странные симптомы или побочные эффекты. Вы получите компенсацию… — он осёкся, когда Драко поднял руку и велел ему остановиться. — Мне не нужна компенсация, — спокойно проговорил он. — Прошу, продолжайте.       Растерянно моргнув, Декарт продолжил. — Что ж, хорошо. Но если у вас возникнут проблемы со здоровьем, а они, уверяю вас, возникнут… — подчеркнул он, — мы будем оказывать вам бесплатную медицинскую помощь до тех пор, пока проблема не решится. Надеюсь, вы понимаете, что подробности эксперимента не подлежат разглашению? — строго уточнил Декарт.       Драко кивнул. — Поскольку вы доброволец, мы не станем требовать от вас заключения Непреложного Обета. Однако вы не должны говорить об этом с кем-либо, кроме вашей семьи, — предупредил Декарт.       Драко снова кивнул. — Тогда прошу за мной, — скомандовал главный исследователь и, выйдя из-за стола, открыл перед Драко дверь кабинета.       Выйдя в коридор, Декарт повёл Драко в самое сердце исследовательского центра. Место, где они оказались, выглядело как огромная камера, полная других исследователей. Все они были одеты в белые фартуки и с интересом поглядывали на новоприбывшего. — Это месье Драко Малфой, — объявил Декарт. — Он — наш новый доброволец.       Драко молча ловил на себе потрясённые взгляды и слушал удивлённые вздохи. Очевидно, члены группы не ожидали, что добровольцем окажется здоровый молодой человек.       — Спрошу вас снова, месье. Вы уверены, что хотите этого? — серьёзно спросил его Декарт. — Во вторник будет полнолуние, а, как вам известно, оборотни обращаются при полной луне. Сила яда достигнет своего пика. Яд будет причинять невыносимую боль каждой клетке вашего тела. Настолько невыносимую, что вам захочется умереть. У вас всё ещё есть шанс уйти, и мы не станем вас удерживать. Вы уверены, что готовы?       «Я молюсь, чтобы он страдал... чтобы он страдал так сильно, чтобы он молил о смерти... и даже смерть отказалась взять его…» — прозвучал в голове Драко голос Гермионы. — Я абсолютно уверен в том, на что иду, месье Декарт. И я к этому готов, — серьёзно заявил Драко.       Группа одарила его странными взглядами, а затем его отвели в другую камеру. Стены её были сделаны из стекла, а единственной мебелью оказались белая кровать и тумбочка. Стоило Драко присесть на кровать и откинуться на подушку, как одна из исследовательниц подошла к нему, чтобы измерить давление. — Всё хорошо, не суетитесь, — отмахнулся Драко, попытавшись спрятать левую руку. — Месье, вы, может, и доброволец, но у исследования есть строгие правила. Мы должны проверять ваше артериальное давление до и после введения волчьего яда, — строго проговорила она и навела кончик палочки на левую руку Драко.       Вспомнив о Тёмной метке, Драко убрал левую руку и предложил исследовательнице правую. — Что бы вы ни собирались делать, делайте это с моей правой рукой. Я не позволю вам касаться левой руки, — прошипел он.       Со смиренным видом женщина указала палочкой на правую руку Драко и применила заклинание. — Как мне будут вводить яд? — спросил Драко, заметив, что в стеклянной камере не было ни магловских шприцев, ни каких-либо других медицинских инструментов. — Дозу введут с помощью носителя, — коротко ответила женщина, явно обиженная поведением Драко. — Как это понимать? — нахмурился Драко, запоздало обдумывая своё решение. — Меня укусит оборотень? — Это не оборотень, — спокойно проговорила исследовательница. — Это змея. — Змея? — переспросил Драко. — Но почему змея? Мне казалось, исследование проводится для оборотней. — Оно проводится для оборотней, месье, — подтвердила женщина, проверяя пульс Драко. — Мы используем змей, потому что у оборотней, вампиров и змей схожий способ введения яда. Они впиваются клыками в кожу и с их помощью впрыскивают в тело добычи яд, который поступает в кровь вместе со слюной. В то время, как яд оборотня заставляет жертву обратиться, а яд вампира превращает её в кровососущую тварь, змеи кусают исключительно с целью убийства. Таким образом укус змеи — самый безопасный способ ввести яд подопытному, — объяснила она. — Не волнуйтесь, — уже мягче проговорила она, заметив, как Драко побледнел. — Несмотря на то, что сами по себе эти змеи смертельно ядовиты, мы лишили их природного яда и заменили его волчьим. Эти змеи нужны нам для того, чтобы волшебным образом поддерживать действие волчьего яда вне тела оборотня. Уверяю, укус змеи вас не убьёт, — покачала головой женщина.       Драко было плевать. Раз его телу в любом случае придётся справляться с ядом оборотня, так почему бы не ввести его с помощью змеи?       Он удрученно наблюдал, как камера заполняется исследователями. В руках они держали большую стеклянную банку, на дне которой свернулась шипастая белая змея.       Её схожесть с эмблемой факультета неожиданно позабавила Драко.       «Слизеринцу — слизеринская змея», — думал он, наблюдая, как к нему осторожно подходит Декарт.       — Пусть до этого момента ваша смелость была весьма похвальна, месье Малфой, я бы посоветовал вам позволить использовать на вас Обезболивающее заклинание. Укус будет очень болезненным, — мрачно предложил он, бросив взгляд на покоящуюся в банке змею.       В голове Драко сплошным потоком зазвучал голос:       «Вот сюда он укусил меня, когда пытал».       «Этот шрам до сих пор со мной. Именно поэтому я никогда не ношу платья с глубоким вырезом».       «Я сохранила эти шрамы не для того, чтобы доказать, что я храбрая героиня войны, тётя. Я сохранила их, чтобы они напоминали мне, как близко я была к смерти и как выжила; что я всегда восстану из пепла, что бы ни случилось».       Отодвинув накрахмаленный воротник белой рубашки, Драко обнажил бьющуюся жилку слева. — Несите змею, — велел он твёрдо. — И не нужно заклинаний, — добавил он, до того, как Декарт хотел направить на него палочку.       Тот неверяще взглянул на Драко. — Вы уверены? — резко спросил он.       «Вот сюда он укусил меня, когда пытал», — прозвучал в голове Драко голос Гермионы. — Если вы хотите продолжить исследование, Змея должна укусить меня сюда, месье Декарт, — невозмутимо ответил Драко, указав на своё левое плечо.       Декарт безмолвно взмахнул палочкой, и пробка вылетела из банки. Драко смотрел, как силой магии змея взмыла в воздух и медленно опустилась ему на грудь.       Змея зашипела и развернулась. Её чёрный раздвоенный язык затрепетал, словно пробуя воздух на вкус, а зрачки сузились.       Почувствовав, как змея скользнула к его обнажённой шее, Драко закрыл глаза и отвернулся. Он почувствовал, как она заняла наилучшую позицию для нападения, и её язык вновь зашевелился.       Миг спустя он больше не чувствовал ничего, лишь острая боль пронзала левую сторону его шеи, где змея впилась в его бледную кожу отравленными клыками.       Последним, что услышал Драко перед тем, как потерять сознание, был нежный голосок Эдриана:       «Отец, я люблю тебя!»